Записки юного врача. Андрей и его дурояд

Стоит упомянуть здесь и сейчас, мой дорогой читатель, да даже будь ты слушателем, что все дни эти, месяцы — обычно летние и новогодние, я проводил в Снегограде. Сам родился в Казани, уютном и по-своему прекрасном городе, никак не уступающем прочим городам, но запомнились мне дни в этом: холодном и Богом забытом, но никак не забытом всеми остальными. Меня никогда ранее не пускали погулять в нем и увидеть те великие постройки, возведенные тут художниками, ведь иначе я назвать бы и не осмелился. У вас, верно, возникли сомнения касательно мною описанных выше событий: безумец и фантазер, живший в своей одной Казани! Куда тебе до почти-столицы, о которой в своей первоначальной биографии даже не упомянул! Но я отвечу, что сам не против был бы услышать от родителей своих, почему решили они строить дачу нашу в виде семейного дома, наверняка даже потомственного в планах будущих, в Снегограде — холодом и диком, неприветливом и ворчливом, но живописным и таким романтичным в литературных смыслах выражаясь. И исходя из этих рассуждений, ты наверняка читатель и слушатель, сам пришел к ответу. Я люблю этот город, полный закоулков и причудливых крыш, округлых, стеклянных и узорчатых, дверей ярких и кованных тяжеленным железом, окнами огромными и заколоченными дощечками потускневшего серебра. Белоснежных стен и грубых каменистых строений, титанических размеров небоскребов, серебристых и синеватых, режущих облака и терзающих небеса, истерзанных молниями и снегом, под натиском яркой звезды, но тусклой под слоем вьюги, сносящей людей в поток к ближайшим оголенным деревьям. Должен ли я был приехать сюда, в поместье “Хейфецовых”, а может и должен был здесь родиться изначально, а может я тут чужой и вечный скиталец, которому места на планете нет. Какая уж теперь разница, когда мною тут написана история? В любом случае тот, кто однажды приезжал в Снегоград, от сюда никогда не уезжал. Почему? Потому что однажды зашедший сюда, выбраться уже не сможет. Потому что сквозь вьюгу не увидит следов, по которым шагал сюда. Потому что не найдет уже дорогу назад. Потому что снег и вечная мерзлота поглотит сердце, превратит в статую изо льда и двинуться уже не сможешь. Ну, или хотя бы потому, что здесь ты чувствуешь себя живым. Да, эта вся его притягательная и меланхоличная живописность сильно давила на сердце моим родителям, хранящим дома картины, мне, юному и страдающему подростковой серостью; Абигаиль, читающей в тайне от родителей романы, изображающие хвойные леса и прохладные реки, укрытые таинственным туманом; Марсака, оставшегося одного, в ужасном и лютом холоде в сердце, но нашедшего в этом заснеженном и диком для посторонних тепло и что-то родное. Отнюдь не был он и стол плох и настолько же красив и уникален, как могли бы его описывать газеты и прочие, но сказать, как человек, спевший точную нить судьбы своей с этим местом, трудно не назвать было бы его избранным. Ведь притянул, изничтожил, оставил меня тут. Но, быть может, виной всему была ссылка.   Под тлеющим этим небом, окрашенным пеплом и где-то испачканным темными тучами, не предвещающими ничего хорошего, под мягким звоном метели, уносящей далеко еще этот гудеж, пробуждающий какое-то странное и мерзкое чувство в органах, когда их по очереди потряхивает судорога ранним утром. Бывает так, когда на мороз выходишь еще не выспавшимся, когда по надобности чужой и никогда твоей собственной, на самом деле и бесспорно так. Трясет, бесконтрольно бросает в ледяную лихорадку, заставляет хотеть спать от мерзлоты, а мысли затуманены гребанной теплой кроватью, и только они дают тепло. Так и проходят дни, когда вокруг красивые здания и такие же красивые, но мрачные и серые по сущности своей люди, ставшие, конечно, от жизни тут такими. Ужасно горе! Видеть, как угасает маленькая фантазия и шалость в этом обширном мире без границ, когда эти самые границы человек себе строит просто так. Но, признаться тебе, читатель, все не так просто. Вот, казалось бы, мир без правил мог бы и представлять собой анархию и шум, бесконечно ломающий эти стены и чужие судьбы, потому что сильнейший все равно появится и будет делать так, как вздумается ему и так, как ему кажется правильным и так, как мир этот в его глазах должен предстать идеалом. То есть и анархия уже анархией не будет. Человек — стадное животное со своими устоями. Сильный всегда будет среди остальных. И они его выберут сами. К чему я веду эти монологи, сам не знаю. Только сейчас пришел к мысли, что именно эти страницы давно нужно было изничтожить и стереть даже из головы, чтобы мне будущему, в собственности сейчасшнему, уже не пришла мысль по истине своей глупая: сделать из этого что-то кроме идиотских рассуждений! Хочу, подводя итоги, сказать, что будучи юным мальчишкой, еще совсем не знающий тяготы жизни в СССР годов после двухтысячных, я и не мог представить того, что предстоит мне пережить. Рассказы родителей и предков ныне уже не живущих, надвигали на мысли только о бесконечной бедности и горести, но настоящий мир, который смогли построить на необъятных территориях, был богат и весел. Или это было только видение. Я всегда видел яркие плакаты, краски и экранов для них не жалели. Роботы тут и там, как и дроны, всюду выполняющие нечеловеческие силы, и наука, летящая со скоростью, невозможной для представления в действительности. Но за всем этим пестрым и красным простирались металлические площади, утягивающие народ в недры жесткого занавеса. Это я к тому, дорогой читатель, что то, что я дожил до этих лет, когда писал эти страницы для будущего тебя — великий подарок. Только бы он не оборвался где-нибудь на страницах.