Каен. Имя в цепях

Книга первая: Кто выжил — тот и расскажет

Глава 10

Я всё ещё здесь

      Каен сидела на полу, скрестив ноги, опершись спиной о прохладную колонну. Ее глаза были полуприкрыты, но взгляд метался под веками. Аль-Мирам стоял перед ней, высокий, как древнее дерево, с лицом, словно выточенным из самого ночного камня. Его голос был тихим, но звенел в пространстве, будто звенел внутри самой Каен. — Медленно, — говорил он, — дыши, как будто каждый вдох крадёшь у ветра, а выдох даришь огню. Внутри тебя есть путь. Ты не можешь его нарисовать, не можешь услышать, пока не перестанешь кричать.       Каен хмыкнула. — Я не кричу, — пробормотала она, не открывая глаз. — Кричишь, — спокойно сказал Аль-Мирам, обойдя её по кругу. — Кричишь всем телом, кожей, мыслями. Даже когда молчишь, ты кричишь. Это не упрёк. Это твоя суть.       Он снова остановился, позади неё. Каен чувствовала, как от его присутствия волнами расходилось тепло — не обжигающее, а тягучее, плотное. — Ты хочешь знать, что такое магия? — тихо спросил он. — Магия — это не сила. Это договор. Раньше, очень давно, магия была едина. Но боги... они разделили её. Каждому существу — по крошке, по искре. Потому что знали — цельное пламя спалит весь мир. — Что, все эти сказки опять? — пробормотала Каен, открывая один глаз. — Как будто в них правда. — В сказках больше правды, чем в людях, — мягко ответил Аль-Мирам. — Друиды, например, не ведут войн. Их магия — о равновесии. Она не подчиняется ярости. Боевые маги не станут лечить, а целители не возьмутся за клинок. Потому что магия выбирает душу, не тело. И требует плату.       Каен вздохнула, с раздражением закинув голову назад. Небо за окном светилось мягким светом. Ей хотелось спать. Ей хотелось домой. Ей хотелось... — Что за плату? — спросила она наконец, не открывая глаз. — Самую дорогую, — ответил он. — Каждый маг отдает что-то важное. Кто-то — любовь. Кто-то — воспоминания. Кто-то — надежду. Кто-то — плоть. Чем сильнее магия, тем выше цена.       Он замолчал на миг. — Ты пробудишь свою силу только тогда, когда поймешь, что готова отдать. Что для тебя дороже всего.       Каен фыркнула. Под её веками мелькнуло чужое лицо — испуганное, перекошенное в смерти. Она слышала хрип, снова и снова, как эхо. Вспоминала, как кожа рвалась под лезвием. Как пахла кровь. Как тряслись руки. И как стало… тише. — Я не хочу силы, если она будет убивать, — выдохнула она, больше себе, чем ему. Аль-Мирам не ответил. Он просто смотрел. Он чувствовал. — У тебя уже есть кровь на руках, дитя. Я чувствую её. Я слышу, как она с тобой говорит. Каен сжалась. — Если ты боишься своей магии — это значит, ты уже начала её чувствовать, — добавил он. — И всё, что тебе остаётся — решить: будешь ли ты той, кто отдаёт, или той, кого у магии отнимут.       Она не слышала уже ни слов Аль-Мирама, ни своих собственных мыслей. Только этот звук — вязкий, тянущийся из прошлого: рвущаяся плоть, хрип, скулёж, визг. Солдат с вывернутыми глазами. Собака, рвущая ей икру. Кровь. Кровь. Кровь.       Каен резко открыла глаза. Дыхание сбилось, грудь вздымалась судорожно. Она вскочила, сдвинув стул, будто он обжёг её кожу. Всё тело трясло, пальцы дрожали так, что она едва могла сжать кулаки. — Ты сумасшедший! — закричала она, и её голос разлетелся по кабинету, как треск сломанного стекла. — Ничего ты не понимаешь!       Аль-Мирам не шелохнулся. Он всё так же стоял у окна, руки за спиной. Его глаза были прикрыты, лицо спокойно, словно слова Каен касались не его, а тени на полу. — Ты слышишь меня?! — заорала она. — Я не хочу! Ни твоей магии, ни тебя, ни этой долбаной тюрьмы!       Слёзы брызнули из глаз, но Каен не сдалась им. Она швырнула стул в сторону, не попав ни во что. Развернулась, распахнула дверь — так резко, что петли жалобно скрипнули — и выбежала в коридор.       В этот момент из-за поворота вышли две служанки с подносами. Каен налетела на одну из них, почти сбила с ног. — Уберите это с дороги! — закричала она, даже не разбирая, кто перед ней. — Что вы все пялитесь, как овцы?! Прочь!       Служанки замерли в ужасе. Один из подносов дрогнул, посуда зазвенела, но Каен уже неслась прочь, быстрыми шагами, почти на бегу, будто пыталась убежать не только от Аль-Мирама — от всего, что всколыхнулось в ней за эти последние сутки.       Её колотило. Изнутри и снаружи.       Каен пронеслась по коридорам, как ураган, и оставляла за собой след из испуганных лиц, оторопевших охранников и разлетающихся по полу салфеток. Всё внутри кипело, и на каждом шагу она плевалась словами, которые невозможно было бы услышать ни в одном уважающем себя борделе, даже в Алом Доме. — Да чтоб ты подавился своей серебряной ложкой, ублюдок с ушами в три локтя! — крикнула она какому-то офицеру стражи, с такой яростью, что у него задёргался глаз.       Сайко, появившаяся в дверях зала, приподняла бровь — всего на полдюйма — но этого хватило, чтобы остальным служанкам стало дурно. Каен взглянула на неё, фыркнула и со свистом обрушила поток новых оскорблений, вылетая из зала с таким видом, будто собирается снести сам потолок.       Дверь в её покои распахнулась с треском — она влетела внутрь, толкнув её ногой, и не заметила, как Лириан, пригнувшись, собирал с пола скомканные платья. Он даже не успел выпрямиться, как Каен уже закричала — так, что у него задрожали колени. — Всё! Хватит! — орала она, круша воздух руками. — Придурки, все до одного! Этот Аль-Мирам со своими «успокойся», этот сраный дом, эта тюрьма, эти вечные уроки! Я не игрушка! Я не птичка в клетке, чтоб петь по команде! Я...       Она не договорила. Лириан, в панике бросавшийся от одной части комнаты к другой, наконец решился. Он схватил ближайший кувшин, в котором плескалась прохладная вода, и вылил содержимое ей прямо в лицо.       Каен замолчала. На лице блестели капли воды. Волосы прилипли к щекам. Платье потемнело от промокших пятен. Она моргнула. Лириан стоял, прижав кувшин к груди, будто это была подушка. Глаза его округлились, он был бледен как полотно и уже мысленно прощался с жизнью. Каен смотрела на него... одну, две, три секунды. А потом — рассмеялась. Настояще. Громко. С облегчением. — Ты... — Она с трудом выговаривала слова сквозь смех. — Ты только что вылил на меня всю воду, как будто я свеча, а ты испугался огня!       Лириан неловко хмыкнул и опустил глаза, краснея до корней волос. — Вы горели, госпожа, — сказал он смущённо. — Я подумал... может, это поможет.       Каен села прямо на пол, прижавшись спиной к стене, и всё ещё посмеивалась, вытирая с лица капли. Её трясло, но уже не от злости — от выжатости. От опустошения. — Спасибо, — прошептала она. — Правда.       Он опустился рядом. — Всегда, — ответил Лириан тихо. — У нас есть... около часа, — выдохнула Каен, всё ещё сидя на полу, глядя на промокшее платье, мятую ткань, слипшиеся от воды волосы и брызги на зеркале.       Лириан уже стоял на ногах. Он подал ей сухое полотенце, аккуратно промокнул воду с её щёк, убирая капли с такой бережностью, словно она была хрупкой фарфоровой куклой. — Мы всё успеем, — сказал он уверенно, без тени сомнения.       Он взял её за руку, помог встать, и, не отпуская, повёл к креслу. Усадил, вложил в руки зеркальце и коробочку с пудрой. Каен молча смотрела в отражение. Прядь волос липла ко лбу, глаза были красные от слёз и усталости, губы дрожали. Она видела девочку. Маленькую. Испуганную. Но рядом был Лириан. Его руки уже расчесывали её волосы, разделяя пряди, укрощая беспорядок.       Каен чуть опустила взгляд. Ей было неловко. За крик, за слёзы, за то, что он увидел её такой. Внутри снова поднималась тревога — не за внешний вид, нет. А за то, как легко ярость сегодня вырвалась наружу. Она часто злилась. Часто кричала. Но сегодня... это было иное. Если бы у неё в руках в тот момент оказался меч — она бы ударила. Не пригрозила. Ударила. Без колебаний. — Лириан, — прошептала она, — спасибо.       Он ничего не ответил, только продолжал, тихо, заботливо, как всегда.       Она натянула простое платье, что было лёгким и достаточно скромным — на фоне прошлого безумия из шёлка это было почти трогательно. Лириан завязал ленту на её шее, поправил ворот и обернулся, чтобы достать из ящика браслет, когда дверь в комнату распахнулась. Вошёл Каэрон. Глаза его блестели от веселья, шаги были ленивыми, почти кошачьими. Он захлопнул за собой дверь, театрально всплеснул руками и... зааплодировал. — Браво, моё солнце, — протянул он с широкой ухмылкой. — Ты поставила на уши весь дом. Повариха плачет, Сайко кипит, а Элиас убеждён, что ты вселила в себя демона. — Он подошёл ближе, словно смакуя каждый шаг. — Вот это я понимаю — эффектное начало дня.       Каен подняла на него взгляд. Она уже улыбалась. Улыбалась, как научили в Алом Доме: красиво, правильно, не слишком искренне. — Рада, что тебе понравилось, — произнесла она тихо.       Каэрон хмыкнул, остановился перед ней, протянул руку и мягко коснулся подбородка. — Готова к нашему дню?       Каен кивнула. — Готова.       Каэрон шагал уверенно, шумно — его сапоги гулко отдавались от каменного пола, будто каждый шаг был приказом. Каен шла рядом, чуть позади. Он держал её за запястье, не сильно, но крепко, будто напоминая: она его.       Они поднялись по лестнице на верхние этажи, в зал для собраний. Там не было привычных стульев, столов или трибун. Только мягкие, пёстрые ковры и подушки, приглушённый свет от масляных ламп и мужчины в дорогих одеяниях, сидящие на полу, поджав под себя ноги. Все они обернулись, когда двери распахнулись. Сначала — на Каэрона, потом — на Каен. На лицах промелькнули эмоции: удивление, осуждение, открытая неприязнь.       Каэрон прошёл прямо в центр круга, не замедлив шага. Сел, как царь на трон — свободно, с раскинутыми плечами. Рядом усадил Каен. Та нервно сглотнула, ощущая на себе десятки взглядов. Некоторые были насторожены. Другие — враждебны. Один — почти жалел. Каэрон откинул волосы с лица, осмотрел всех, усмехнулся. — Начнём. У меня мало времени, и ещё меньше терпения.       Из круга поднялся Элиас. Его голос был мягким, но в нём звенело напряжение. — Прежде чем обсуждать дела клана... — он медленно выпрямился, — ты, брат, может, пояснишь, зачем притащил это на наш совет?       Он указал на Каен. Прямо пальцем. Как на вещь. Как на ошибку. В зале стало тише. Каэрон посмотрел на палец Элиаса... а потом — прямо в глаза брату. Его улыбка была медленной, безрадостной, как движение ножа. — Это, — произнёс он, — зовут Каен. — Он положил ладонь на ее колено. Легко. Показательно. — И следующий, кто назовёт Госпожу Каен «это», лишится языка.       Он не повысил голос. Не вздрогнул. И именно от этого у многих по спине прошёл холод. Каен не двигалась. Только дышала слишком быстро. Но никто больше не произнёс ни слова. Никто не пошутил. И никто не посмотрел на неё снова как на "это".       Элиас сел резко, почти швырнув себя на подушку. Его взгляд прожигал. Но Каен не отвела глаз. Она смотрела прямо, вызовом, с тонкой, наглой полуулыбкой. В этой игре она уже поняла главное — если отводишь взгляд, ты проиграл.       Молчание нарушил старик. Один из тех, кто, казалось, родился с бумагами в руках и так никогда их и не отпустил. Он медленно вытащил из-за спины кипу пергаментов, разложил на полу, заговорил. — Три деревни — Хальмир, Эстэ и Мерон — подверглись нападению. Разбойники. По нашим данным, небольшая группа, хорошо вооружённая, двигались быстро. Поля выжжены. Скота почти не осталось. Погибло более тридцати. Многие ранены. Если не прислать помощь — продовольствие и охрану — к следующей неделе умрут ещё больше. После недавней эпидемии там все совсем плохо.       Пауза. Все взгляды на Каэрона. Он сделал глоток вина. Томно. С отрешённой скукой. — Умирают? — протянул он. — Что ж… значит, были слишком голодны.       Он усмехнулся, обвёл глазами старейшин, как бы проверяя: а кто осмелится сказать хоть слово? — Пусть воруют, — добавил он, откидываясь назад. — Будет повод. Тогда вычистим деревню подчистую. Посадим тех, кто хоть чего-то стоит. Остальные... — он махнул рукой, — удобрение для новых посевов.       В зале повисла тишина. Ни удивления, ни возмущения. Только усталое, мрачное принятие. Старик с бумагами вздохнул: — Мы могли бы... подождать. Дать умереть самым слабым. После заселить деревни людьми с севера. Или... с южных племён. — Южане мрут как мухи в наших болотах, — хмыкнул кто-то. — Смысл везти их сюда, если всё равно сдохнут? — Северяне тоже не лучше, — вставил другой. — Они будут драться с местными за каждый камень.       Каен слушала, и её желудок медленно сжимался. Это был разговор живых существ о других живых существах — только не как о людях, а как о скоте. О посевных мешках. О ресурсе.       Она впервые по-настоящему увидела, кем был Каэрон Вэллорис в этих стенах. Не просто жестоким. Нет. Он был холодным. Циничным. Безжалостным. Человеческая жизнь не значила для него больше, чем опрокинутый кубок вина. И при этом — его слушали. Ему подчинялись. Он — правил.       Несколько голосов всё-таки раздались. — Слишком дорого обойдётся заселение, — заговорил один из мужчин, сухой, костлявый, с голосом, скрипящим как старый чердак. — Путь с севера опасен, караваны нужно охранять, а южане и вовсе адаптируются месяцами. Мы потратим золота больше, чем стоит вся земля в этих деревнях. — Лучше отправить им мешки с зерном и десяток стражников, — подхватил другой, плотный эльф с тяжёлым кольцом на пальце. — Пусть сами поднимаются. Кто выживет — тот и будет работать.       В ответ — фырканье. — А смысл? Вы же сами говорили: они слабы, небоевые, в них нет пользы. Надо было слушать господина Вэллориса с самого начала. — Да, он уже сказал, — пробурчал кто-то ближе к углу. — Зачем мы вообще обсуждаем это?       Каен наблюдала. Сначала — молча. Потом всё яснее. Половине было всё равно. На деревни. На голод. На чуму. На уцелевших. Они не искали ни выгоды, ни справедливости. Им было нужно только не раздражать Каэрона. Их голоса звучали неуверенно, натянуто. Кто-то прятал взгляд. Кто-то говорил слишком громко, будто вымещая собственный страх. Каэрон был не просто лидером. Он был кнутом. Ножом. Ядом. — Тьма вас всех побери, — выдохнул он наконец, отставляя кубок и обводя взглядом весь круг. — Я прихожу сюда раз в месяц. И каждый раз, что я слышу? «Нас обокрали». «Где взять еду». «Что делать с вшивыми крестьянами». — Он откинулся на подушке, сжал переносицу. — Я управляю кланом, чтобы слушать о задницах крестьян? Пусть сдохнут. Пусть выживут. Всё равно. Вы — совет, разберитесь.       Вся его фигура — раздражение и усталость. Каен подняла на него взгляд. Взгляд изучающий, острый. В этом человеке не было ни капли сочувствия, но была власть. Безусловная. Глухая. Абсолютная. Такая, перед которой даже старейшины съёживаются. Каэрон замер на месте. Не глядя больше ни на одного из старейшин, он повернулся к Каен. В его взгляде мелькнул интерес — такой, будто он решал, потянет ли щенок, клыкастый ошейник. — А ты что скажешь, моё солнце? — проговорил он, чуть наклонив голову. — Что нам делать с вымирающими деревнями?       Каен замешкалась на миг, но лишь на миг. Потом медленно обвела глазами всех, кто сидел в зале. Один за другим — лица, старые и молодые, жестокие, равнодушные. Кто-то с опаской смотрел на неё, кто-то открыто с неприязнью. Но она смотрела прямо. Наконец, повернулась к Каэрону. — Им нужно помочь.       Каэрон вскинул брови. — Правда? — протянул он, почти игриво. — А почему? — Потому что… — она вздохнула. — Потому что мне их жаль.       Наступила тишина. Звенящая. Словно даже воздух приостановился, ожидая. Каэрон, хмыкнув, отбросил голову назад и рассмеялся. — Жалко, — повторил он с усмешкой. — Вот оно как. У тебя мягкое сердце, моё солнце. Неудивительно. — Он кивнул в сторону совета, по-прежнему усмехаясь. — Пусть будет так.       Несколько человек переглянулись. Один сжал губы до побелевших полосок. Другой медленно, с каменным лицом, опустил взгляд. Никто не произнёс ни слова, но в тишине жила тяжесть. Каэрон оглядел их. — Что, язык проглотили? — усмехнулся он. — Вы сами не знаете, чего хотите. А она, по крайней мере, знает. — Какие ещё вопросы? — лениво бросил Каэрон, облокотившись на подушку и вытянув ноги. Вино в его бокале качнулось, отражая слабый свет от лампад на стенах.       Старейшина с узким лицом и пепельной косой взял слово: — Поступили запросы на снижение налогов с восточных земель. Урожай в этом году ниже среднего, но старосты утверждают, что способны компенсировать потери торговыми сборами. Также есть вопросы по маршрутам: караваны с юга требуют дополнительной охраны. И ещё… — он пролистал свиток, — два запроса на использование причала: один от купца из Лираэля, второй от торговой гильдии Мирадж из Шуламара... Каэн не сразу поняла, что происходит — но почувствовала. В комнате вдруг стало тесно. Воздух — тяжёлый. Каэрон не шевелился, но у него на лбу начала пульсировать вена. Его пальцы сжали чашу так крепко, что по стеклу пошла тонкая трещина. — Довольно, — сказал он. Тихо. Но это тишина была громче любого крика.       Советник замолк. Остальные переглянулись, застыв в ожидании. Каэрон поднялся на ноги — резко, стремительно. Его взгляд блестел, словно перед боем. — Я приду, если начнётся война. Или если кого-то нужно будет убить. Всё остальное — решайте сами. Вы тут все так умны. — Его голос сочился ядом. — Протирайте свои задницы о ковры, думайте, считайте, лгите друг другу — делайте, что хотите. Но не зовите меня, пока не понадобится сила. — Он повернулся к Каен, протянул руку. Не дожидаясь её реакции — схватил. — Пошли. Здесь воняет скукой.       И прежде чем кто-то осмелился что-то сказать, дверь зала с грохотом захлопнулась за его спиной. — Ты видела их лица? — злобно усмехнулся Каэрон, ведя Каен по коридору быстрым шагом. — Вечно потные, вечно шепчущиеся. Один считает, другой сомневается, третий нюхает пергамент, как будто он там найдет ответы! Все такие важные. А в результате — ни на что не способны. Ноль.       Он сплюнул в сторону, проходя мимо закрытой двери, и Каен уловила, как охранник, стоявший у стены, инстинктивно вздрогнул и опустил глаза. — Эти идиоты из совета… — продолжал он, — обсуждают караваны, вино, зерно, шлюх, поломанные повозки, а я сижу там как проклятый символ, как чёртов трофей, и слушаю, слушаю, слушаю. До дрожи. До… рвоты.       Он распахнул дверь, втащил Каен за собой. — Вот. — сказал он, бросая перчатки на стол. — Новый, мой кабинет. Старый — твой теперь, раз уж ты там учишься. А тут я... работаю, — голос срывался на насмешку. — Когда не сижу на советах и не выслушиваю вопли деревенских старост.       Каен обвела взглядом комнату. Вокруг — почти ничего: полупустой стол, запылённая книжная полка, лежанка с винной бутылкой, несколько мечей и кинжалов на стене. В углу — пара пергаментов, исписанных небрежным почерком, залитых красным вином. — Это не кабинет, — сказала она, приподняв бровь. — Это берлога. Твоя личная нора для побега от скучных бумаг.       Каэрон рассмеялся. Хрипло, яростно — но с каким-то облегчением. — Точно. Нора. Я в ней как зверь. Только вместо зимней спячки — сезонные безумия. — Он плюхнулся на подоконник, вытянул ноги. — Ну что ж. Посмотришь, как выглядит империя изнутри. Поймешь, почему я предпочитаю вино и бой — а не советы и бумаги.       Каен забралась на край стола и принялась осматриваться, будто пыталась разгадать тайны, спрятанные в этой странной «норке». Она открывала ящики, заглядывала под стол, водила пальцами по полкам, которые пылились, словно были заброшены века назад. — Ты ищешь тут сокровища? — усмехнулся Каэрон, не поднимая взгляда. — А вдруг ты всё-таки оставил где-то совесть? — парировала она и, подпрыгнув, встала на цыпочки, чтобы заглянуть на верх шкафа.       Каэрон хмыкнул. — Там только пыль и ножны от меча, который я сломал об чью-то спину.       Каен фыркнула, спрыгнула и подцепила со стола тонкую стопку неаккуратно перевязанных пергаментов. Письма. На некоторых были печати — чёрные, синие, красные. Она протянула их Каэрону: — Это тоже неважно?       Каэрон, не спеша, взял их в руки, начал перебирать. — Императорский двор, — ткнул пальцем в одно. — Приглашение на совет. Как будто им не хватит моего имени на бумаге. Дальше… — он оторвал печать, мельком пробежался по тексту. — Просьба о снабжении от клана Эстэлай. Могу им отправить плесневелый сыр. И… — поднял следующее, — письмо от дяди. Снова хочет, чтобы я «подумал о будущем рода». Как будто меня заботит что-то дальше следующей чаши вина. — Он откинул письма в сторону — как мусор. — Если бы это было важно — они бы прислали гонца. Слишком ленивы или слишком трусливы, чтобы говорить со мной в живую. Вот и шлют пергамент. — Ты их правда никогда не читаешь? — спросила Каен, садясь на край стола.       Каэрон пожал плечами: — Иногда Элиас читает. Иногда я сжигаю, если хорошее настроение. Но чаще просто жду, пока сами приползут. Кто хочет чего-то важного — всегда ползёт сам. — Он потянулся, откинув голову назад. — А остальным… можно не отвечать. — Каэрон замолчал на несколько секунд и обернулся к окну, разглядывая, снующих по двору прачек. — Быть первенцем в клане — это проклятие. Все думают, что это власть, роскошь, уважение. Но никто не говорит, что это ещё и бремя. Мёртвая хватка долга. Папочка у нас был… педант. С утра до вечера твердил, что «настоящий наследник — это дисциплина, расчёт, мудрость». А мне хотелось просто воевать, пить вино и любить тех, кто пахнет жасмином. — Он усмехнулся. — А вместо этого я вынужден подписывать бумаги о налогах и слушать как у кого-то корова захворала в деревне. Единственное, что радует — я могу тратить деньги. Бесконечно. Бездумно. Чтобы не сойти с ума от скуки.       Каен в это время продолжала шарить в пыльных ящиках. Руки её нащупали что-то тяжёлое и гладкое — маленький, идеально огранённый рубин в старой серебряной оправе. Она скосила глаза на Каэрона. Он всё ещё говорил. Медленно, очень осторожно, она позволила себе сунуть рубин в карман платья. — Ты можешь просто уйти, — сказала она вслух. — Передать власть братьям, одному из тех, кто мечтает сидеть в этих кабинетах.       Каэрон обернулся. Улыбка сошла с его лица. Взгляд стал острым. — Я принял свою судьбу, — сказал он. — И тебе, солнце, тоже придётся. Рано или поздно.       Каен не ответила, отвела взгляд. Внутри всё протестовало. «Нет», — хотелось закричать, — «я не ты». Но она молчала.       Он повернулся к ней снова — и прищурился, заметив её руку у подола. — Ты что, украла у меня рубин?       Каен скривила губы, бросила на него вызывающий взгляд: — А что, если да?       Каэрон расхохотался, от души. — Ты могла просто попросить. Я бы отдал тебе этот камень, и ещё пять к нему в придачу. — Мне не нужны рубины в подарок, — пожала плечами Каен. — Мне просто нравится воровать.       Он не переставал смеяться, отошел от окна, сел на кресло и откинулся на спинку. — Вот оно. Моя маленькая дикарка. С каждым днём ты мне нравишься всё больше.       Каэрон открыл нижний ящик и достал доску для прайма. Старая, из чёрного дерева, с золотыми прожилками. Каен узнала её сразу и тяжело выдохнула. — Нет, — простонала она. — Нет, прошу тебя, только не это. — Молчи, солнце, — усмехнулся он, — твой господин требует боя. — Мой господин — садист, — буркнула она, скрестив руки на груди. — Однозначно, — весело согласился Каэрон, уже раскладывая фишки. — Но я щедрый садист. И даю тебе фору в два хода.       Каен фыркнула, села напротив. Фишки скользнули под пальцами, как всегда — гладкие, тёплые. Эта игра утомляла её не столько стратегией, сколько тем, что каждый раз Каэрон превращал её в нечто большее, чем просто партию. Она знала — это для него как ритуал. Как вино. Как власть. Ход за ходом он говорил. Спокойно, лениво, будто рассказывая сказку. — Я жду, когда ты повзрослеешь. Не хочу больше видеть эти пергаменты, не хочу выслушивать их сопливые просьбы. Мне нужно, чтобы кто-то делал это за меня. Ты — вполне подходишь. — Я бы себе не доверяла, — сказала Каен, передвигая фишку. — Я создана не для бюрократии. Я… цветок пустыни. Или, скорее, сорняк. — Тем более. Сорняки выживают везде, — усмехнулся он и сделал следующий ход. — А еще, ты уже начала понимать, как работают люди. Это половина дела. Остальное — время. И моя поддержка. — Не думаю, что твоя поддержка делает меня надежной, — бросила она. — Тогда я сделаю тебя такой, — сказал он тихо, взглядом цепляя её как фишку на доске. — Я же тебя создаю, солнце. Помнишь?       Каен отвела взгляд. Слишком тихо, слишком близко. Фишка в её руке дрогнула. Она двигала фишки почти рассеянно. Пальцы лёгкие, взгляд скользит по доске как вода. Она не просчитывала — она чувствовала. Внутри было спокойно, будто в ней на мгновение затихли все голоса. Каэрон напротив напрягался. Его улыбка бледнела с каждым ходом. — Ты не считаешь, — заметил он, не отрываясь от её рук. — А ты — считаешь слишком много, — парировала она и сделала ход, оставив его королевскую фишку в уязвимом положении.       Каэрон стиснул зубы. Несильно. Но достаточно, чтобы Каен это заметила. — Вот почему я жду, — сказал он негромко. — Когда ты повзрослеешь по-настоящему. Станешь моей. Не так, как сейчас — временно. А целиком.       Каен отпрянула от доски. На секунду. Как будто его слова обожгли. — Пожалуйста… — выдохнула она. — Не говори так.       Каэрон рассмеялся. Насмешливо. Тихо. — Почему? Потому что ты уже взрослая девочка и сама видела всё? Или потому что до сих пор не можешь выбросить из головы, как я держал Танэль?       Каен молчала. Сердце ухнуло в живот. Руки дрожали, но она не позволила им сжаться в кулаки. — Ты испугаешься, если я скажу, что через пару недель тебе шестнадцать? — продолжил он. — Это почти взрослая. В некоторых племенах уже жена. А я... я жду. Я терпелив. Он наклонился ближе, фишки между ними будто исчезли. Каен отодвинулась назад. — Что ты хочешь на день рождения, солнце? — спросил он вдруг весело. — Подарю всё, что попросишь.       Каен притворно задумалась. — Больше никогда не учиться, — бросила она.       Каэрон рассмеялся, отклонился на спинку кресла. — Всё, кроме этого, — сказал он. — И, может быть… новое платье. Красное. С золотом.       Он снова смотрел на неё как охотник — с ленивым, расслабленным вниманием, но Каен чувствовала, как в этом взгляде сжимались клыки. Она двинула фишку, не глядя. И в том, как ловко она вывела его ключевую фигуру из игры — была вся её злость. — Ты проиграл, — сказала она.       Каэрон смотрел на неё слишком долго. Слишком пристально. Его глаза пылали, как будто где-то внутри разгорался костёр, который он не мог потушить. Он проиграл — снова. И это сводило его с ума. Он даже не моргнул, когда Каен облокотилась на край стола, глядя на доску с кривоватой усмешкой. — Ты злишься? — спросила она тихо, но с ядом.       Каэрон не ответил. Его пальцы сжались на краю стола. Он будто прикидывал, насколько сильно можно ударить, чтобы треснуло, но не раскололось. И тогда — скрипнула дверь. — Готов? — голос Элиаса был холоден и прям. Он стоял в дверях, как страж, который пришёл за заключённым, а не за братом.       Он даже не удостоил Каен взглядом. И она, на удивление, испытала не обиду, а облегчение. Может быть, сейчас этот день наконец закончится. — Готов, — буркнул Каэрон, не оборачиваясь. Он допил остатки вина, поставил бокал с громким звоном, будто хотел его разбить, но передумал в последнюю секунду.       Он прошёл мимо Каен, мимо доски, мимо разбросанных фишек. У двери он остановился. Обернулся. Улыбнулся. — Поторапливайся, солнце. Мы едем вместе.       Каен замерла. — Куда?..       Но он уже исчез в коридоре. Элиас закатил глаза и молча последовал за ним. Каен осталась в кабинете, сжав кулаки. У неё перехватило дыхание. «Опять,» — пронеслось в голове. И ей снова захотелось выть. Но она только медленно вдохнула и последовала за ними.       У главных ворот уже ждали. Несколько старейшин стояли в полукруге, мрачные, ссутуленные, будто солнце раздражало их старческие глаза. Рядом скучали охранники, поправляя ремни и щурясь от пыли. Телега, нагруженная ящиками и свёртками, стояла в стороне, лениво пощёлкивая сбруёй. Несколько лошадей переминались с ноги на ногу. Упряжь была хорошей — для особых поездок. Каен обратила на это внимание, но не решилась спросить, куда именно они направляются.       Каэрон стоял чуть впереди. Он что-то обсуждал с советниками, говорил глухо, сквозь зубы. Каен не вслушивалась. Она смотрела... на ворота. Они были открыты. Впервые за долгие месяцы Каен видела не стены. Не колонны. Не увитые виноградом балконы. А дорогу. Пыльную, живую. Настоящую. Она дышала ею, вглядываясь в горизонт, где за листвой маячила свобода — далёкая, чужая, но почти осязаемая. И чем дольше она смотрела, тем сильнее сжималось внутри.       Каэрон обернулся, встретился с ней взглядом. Что-то в его лице изменилось — веселье, нетерпение, нечто хищное. Он шагнул к лошади, сел на неё легко, будто родился в седле, потом подъехал к Каен. Она не успела ни вздохнуть, ни отшатнуться. Его рука метнулась к ней, как кукольник к соскользнувшей марионетке — схватил за ворот, поднял. — Эй! — вскрикнула Каен, ногами повиснув в воздухе.       Он посадил её перед собой, небрежно, но крепко. Его руки сомкнулись вокруг неё, обняли под предлогом поводьев. Сердце её стучало как бешеное. Их лошадь тронулась первой. За ней — остальные.       Каен смотрела вперёд, но видела только назад — воспоминания вспыхивали одно за другим. Тот день. Тот, когда её увезли. Когда всё, что она знала, осталось за спиной. Сколько прошло? Два месяца? Три? Четыре? Её ладони сжались в кулаки. Всё, что она видела всё это время, — это стены. Слуги. Залитые светом коридоры. Лица тех, кто смотрел на неё как на игрушку. И вот... за стенами был мир. Но и сейчас — она была не свободна. Её держали. Так же, как в первый день. Только теперь — не за руку, а за шею изнутри.       Дорога тянулась сухая, пыльная, будто сама земля здесь давно устала быть землёй. Колёса телеги подскакивали на кочках, взметая серые облачка, которые тут же оседали на лице Каен, на её губах, на веках, на ресницах. Она не смахивала их. Ощущала этот вкус пыли, как вино — терпкое, грубое, настоящее.       По обочинам, меж камней, росли колючие жёлтые цветы. Невзрачные, жёсткие, покрытые мелкими шипами, будто и сами не верили, что могут расцвести. Но Каен глядела на них как на чудо. Их живость, их выживаемость казалась ей красивее, чем все вычурные сады Вэллорисов, где цветы лоснились, как причёсанные наложницы.       Она поднимала лицо к солнцу, позволяла ветру играть её волосами, чувствуя, как кожа стягивается от сухого воздуха. Под пальцами — поводья, за спиной — тёплая грудь Каэрона, но в ее груди было не тепло, а свобода. Маленькая. Ненастоящая. Но она ощущала её — как глоток дождевой воды после месяца в пустыне.       Каэрон разговаривал. Каен не слушала. — …ты всегда был сопливым, — усмехался он Элиасу. — А ты всегда был животным, — сквозь зубы отвечал брат.       Они ехали в унисон с раздражением друг к другу. Но Каен только рассеянно покосилась на них и снова уставилась вперёд. Под копытами хрустел гравий. Впереди, над изгибом дороги, начали вырастать крыши.