Каен. Имя в цепях

Книга первая: Кто выжил — тот и расскажет

Глава 11

Вино, кровь и маки

      Эльфийская деревня. Небольшая. Крыши — соломенные, кое-где выцвевшие, кое-где чинились тряпками. Люди и эльфы уже стояли у въезда. Среди них выделялись трое: худощавый друид с серо-зелёной накидкой, округлый, надушенный до безумия торговец в шёлках… и дварф.       Каен замерла.       Он стоял немного в стороне. Ни с кем не разговаривал, но всё замечал. Невысокий, с широченными плечами, руками, что, казалось, могли расколоть камень. Бородой, заплетённой в кольца. Глаза у него были блестящие, живые, насмешливые.       Каен уставилась. Не мигая. Не прячась. Словно впервые видела живого дварфа так близко. Возможно, так и было. Он заметил её взгляд. Его губы тронула лёгкая улыбка. Он подмигнул. Каен опустила глаза, чувствуя как пылают щёки, но её губы расползались в неуловимой улыбке. Она не знала его имени. Не знала, кто он и почему здесь. Но в этом миге — в пыли, солнце и легком подмигивании — было больше жизни, чем в десятке её завтраков в доме Вэллорисов. — Я вас умоляю, старик, налейте мне наконец вина. Я три часа слушал, как моё собственное имя каркают уроды из совета. — Каэрон повернулся к высокому чуть сгорбленному эльфу, со значком старосты на груди. — Налейте? — фыркнул староста, но не осмелился возразить.       Староста замялся, но тут голос подал друид: — Всё готово, господин. Вино ждёт вас в зале. Мы приготовили всё, как вы просили.       Вперёд шагнул торговец, изящный, будто только что сошедший с балкона императорской виллы. — Я лично привёз его, мой господин. Летнее, лираэльское, с полей у самой Долины Зари. Цветочное, тонкое — вам понравится.       Каэрон хохотнул, хлопнул того по плечу с такой силой, что тот едва не потерял равновесие, потом повернулся в сторону дварфа и кивнул. — Ну, Торрик, скажи, есть ли у тебя хоть одна хорошая новость, кроме того что ты снова пахнешь пивом?       Дварф отвёл взгляд от Каэн, медленно улыбнулся и потеребил конец бороды. — На счёт хорошей — не обещаю, а вот головы хорошие я привёз. Свежие, с клеймами. Все как ты любишь.       Каэрон довольно кивнул.       Каэн молча следила за этой сценой, будто наблюдая кукольный спектакль, где никто не подозревал, что куклы — настоящие люди. Она сжимала пальцы на ткани платья, и взгляд её всё ещё краем цеплялся за Торрика.       Зал был просторным, светлым, залитым золотистым светом из высоких окон, но обставлен скромно. Один длинный деревянный стол, стулья, простые, но удобные, и воздух, пропитанный ароматом поджаренного хлеба, тушёного мяса и пряных трав. На столе стояли кувшины, бочонки с вином, блюда, дымящиеся прямо с очага. Здесь не было изысканности — только тепло, сытость и жизнь.       Каэрон уселся первым, лениво откинулся на спинку стула, жестом пригласив остальных. Каен села рядом. По левую руку от неё устроился друид — спокойный, с мягкими глазами и запахом сухих трав. Напротив — дварф Торрик, всё ещё с лёгкой улыбкой, будто он знал шутку, которую никто не слышал.       Каэрон налил себе вина, затем — бокал для Каен. Поднёс его, подмигнув, и сделал глоток. Каен последовала за ним. Вино оказалось именно таким, каким должно быть вино для долгих вечеров и лёгких разговоров — мягким, солнечным, с тонкой кислинкой, как весеннее утро. — Как тебе? — спросил Каэрон, опуская бокал. Его голос был ленивым, но в глазах плясал интерес. — Очень, — кивнула Каен, улыбаясь. — Оно как лето в бутылке.       Каэрон хмыкнул и, не отводя взгляда от неё, бросил через плечо: — Беру для неё. Всё, что есть. — Знал, что вам понравится, господин, — воскликнул торговец с сияющей улыбкой. — Ещё три моих корабля в пути. Каждый с полным трюмом!       Каэрон махнул рукой: — Покупаю весь груз. Без торга.       Торговец хлопнул в ладони, растекаясь в довольстве. А Элиас, сидевший в конце стола, медленно закрыл лицо рукой, выдохнул и буркнул: — А потом они спрашивают, почему у нас снова дефицит казны…       Каэрон лишь рассмеялся, облокотившись на спинку стула. — Потому что у нас прекрасный вкус, братец. И отличное вино. А это стоит каждой монеты.       Разговоры и вино текли по кругу, как река, которую никто не пытался обуздать. Жаркое мясо, подрумяненное до золотистой корочки, дымилось на глиняных блюдах. Каен сидела с полными щеками, пила вино залпом, без пауз, и кусала мясо с такой жадностью, будто боялась, что его вот-вот отнимут. Никто не осуждал — наоборот, Торрик с усмешкой наблюдал за ней, а Каэрон только качал головой, явно забавляясь. — Банда совсем распоясалась, — начал кто-то из стариков, вытирая жир с бороды. — Они уже не просто грабят караваны, они пересекают границы Вэллорисов. Это — вызов. — Точнее, ошибка, — хмыкнул Торрик, прихлёбывая вино из деревянной кружки. — Я поймал троих. Допросил. Потом, как положено, — он провёл большим пальцем по горлу. — Отрубил головы и прицепил к седлу. Прекрасно отпугивают крыс, кстати. — А главарь? — лениво спросил Каэрон, не отрываясь от бокала. — Ушёл в Элодримские горы. Со своими подручными. Говорят, знают тропы, которые даже у картографов не на бумаге, а в крови. Остальные расползлись по деревням и лесам. Местные их прячут — из страха или за пару монет. — Конечно прячут, — фыркнул Каэрон. — Крестьянский инстинкт — спасать всех, кто громче рычит.       Торрик усмехнулся, глаза блеснули: — Могу сам разобраться. По одной крысе за раз. Плати мне — и пусть их трупы удобрят ваши поля.       Каэрон расплылся в ленивой улыбке: — Отлично. Ненавижу охоту. Особенно на грязь. Считай, договорились.       Каен пила вино, смотрела в лицо Торрика, в его руки, в грязные ногти и татуировки на пальцах. И думала, что именно такие люди выживают. Не учителя. Не вельможи. Вот такие, с засохшей кровью под ногтями и веселым блеском в глазах.       Ближе к середине ужина, когда столы опустели наполовину, а вино текло уже не в бокалы, а в души, словно медленная отрава, голос подал друид. Он одним глотком осушил весь бокал, затем вытер губы тыльной стороной ладони и заговорил мягко, почти певуче: — Господин Вэллорис. Ваши охотники оказались… чересчур ревностны.       Каэрон усмехнулся, не отрываясь от кусочка мяса, который лениво жевал: — Не стоит благодарности. Говорил же — от волков избавим быстро. — От всех, — уточнил друид. — А просили — только одну стаю.       Каэрон откинулся на спинку стула, налил себе еще вина: — Так вы теперь не рады? Вечно вы, друиды, путаетесь в желаниях. То спаси нас, то верни нам зверей… — Волки — не просто звери, — перебил его друид. — Они хищники. Они — порядок. Без них олени плодятся, как мошкара. Жрут всё. Молодую поросль, кору, травы. Они начнут вытеснять другие виды. Охотники не справляются. Баланс нарушен.       Каэрон хохотнул, отпивая: — Ты хочешь, чтобы я воскресил волков? — Я хочу равновесия, — спокойно ответил друид, глядя на него сквозь багровый свет свечей. — Я хочу, чтобы лес не умер вместе с нашей глупостью.       Повисла тишина. Только Торрик причмокивал, ковыряя зубочисткой между зубами. Элиас, сидевший с бокалом в руках и до того момента почти молчавший, медленно поднял взгляд: — Можно обратиться к соседнему клану. У них огромный лесной массив. Если получить разрешение, можно загнать туда охотников, поймать несколько стай и переселить их в наши леса.       Друид кивнул, в глазах на миг мелькнула благодарность: — Это спасёт наш лес.       Каэрон махнул рукой: — Делайте. Но если волки пожрут пару охотников — я жду новых жалоб, а не обвинений. Равновесие так равновесие.       Каен, сидевшая тихо, с интересом наблюдала за разговором. Она слышала это слово уже не первый раз — равновесие. Сначала на уроках у Аль-Мирама. Теперь здесь, за столом, среди воинов и кровавых голов. Что-то в этом слове пульсировало внутри, отдавало знакомым холодом.       Каэрон восседал, раскинувшись как хищник после трапезы, вино в руке, лениво покачивая бокал. Его глаза горели, когда зашла речь о границах и возможной войне. Он оживился, прямо как ребёнок при виде ножа. — Они не осмелятся, — сказал один из советников, поправляя пергамент перед собой. — Осмелеют, — усмехнулся Каэрон. — И когда осмелеют — я буду первым, кто обрушится на них, как буря. Как голод. Как смерть.       Каен, почти лежа на столе, расхохоталась. Она была пьяна — не опасно, не жалко, а красиво, томно, как молодое животное, впервые вкусившее сладости. Волосы растрепаны, глаза блестят. Смеялась над грубой шуткой Торрика, про коня и монашку в трактире, так громко, что даже Элиас нахмурился. — Госпожа Каен знает толк в хорошей публике, — выдал Торрик, довольно подмигивая ей. — Я все вижу! У вас тело человека, но душа настоящего дварфа. Надо будет как-нибудь вместе в таверну. Только вы, я и пара бочонков.       Каэрон хохотнул, потирая щеку: — Осторожно, Торрик. У неё зубы острее, чем у твоих собак. И язык как клинок. — Зато смех — как у весны, — добавил Торрик с фальшивой поэтичностью, что вызвало новый приступ хохота у Каен.       Разговоры снова унеслись к пожарам, к тем участкам леса, что нужно расчистить до наступления зноя. Говорили о рабах, пойманных на юге — то ли военнопленных, то ли беглецах. Кто-то упомянул, что их можно выгодно обменять на специи или материалы. — Или просто отправить в рудники, — предложил Элиас, равнодушно. — Все равно подохнут. Пусть хоть с пользой.       Каэрон пожал плечами: — Главное — чтобы до этого они успели окупить свои кости.       Их слова не резали уши Каен. Она не слышала. Она была в тепле, в безопасности. В животе — мясо, во рту — вино, а в голове — лёгкая ватная пустота. Только в уголках сознания где-то дрожала тоненькая ниточка — как струна, натянутая между шутками, между бокалами, между головами, что, быть может, завтра украсят чьё-то седло.       Огонь в очаге догорал, воздух в зале пропитался вином, жаром и смехом. За длинным, опустевшим столом остались лишь четверо: Каэрон, всё ещё восседавший с видом довольного хищника; друид, по-эльфийски сдержанный, но с лукавой искрой в глазах; Торрик — раскрасневшийся, громогласный, с распущенной косой и голосом, что звенел, как медный гонг; и Каен — пьяная от вина, жизни и легкости, которую почти забыла. — Помнишь ту крепость под Фар’Нарасом? — хохотнул Торрик, ударяя кулаком по столу. — Где ты пронёсся через строй, как чертов шквал, а потом неделю жаловался, что сапоги испортили тебе идеальный удар?       Каэрон фыркнул, качнув бокалом: — Я жаловался не из-за удара. Я жаловался, что ты заставил меня лезть первым, пока сам ковырялся с дверью. Полководец, чтоб его… — Ты сам полез! — взревел Торрик. — Куда тебя носит, зверь ты степной? Я за тобой только меч успевал вытащить!       Каен сидела, облокотившись о стол, щеки горели, глаза блестели. Она впервые слышала, как кто-то так разговаривает с Каэроном — без страха, без подобострастия. И Каэрон… не злился. Он улыбался. По-настоящему. — А ну-ка, — прорычал Торрик, хлопнув по столу. — Сейчас спою, чтоб вы поняли, что такое настоящая война!       Он вскочил, расправил плечи, и его голос зазвучал, как грохот барабана:       «А в таверне под Сухим Гребнем       Моя краля снимала штаны,       А за нею три гвардейца следом...»       Каен рассмеялась так громко, что икнула. Она хлопала в ладоши в такт, а когда Торрик вдруг подмигнул и протянул руку, она, не колеблясь, вскочила. Вино, веселье, огонь в венах — всё слилось в вихрь. — Танец — это когда ступни врут, а душа поёт! — воскликнул Торрик и закружил её так, что она вскрикнула, уцепившись за него, но не сопротивляясь.       Каэрон аплодировал, раскинувшись на стуле, смеялся, глядя на Каен. А друид — Тал’Диэн, только покачал головой, но в его глазах теплился тот самый свет, что появляется у старых волков, наблюдающих за юными.       К ночи всё напоминало скорее безумный праздник в заднем зале Алого Дома, чем официальную встречу главы клана с представителями деревень. Вино текло рекой, жаркое испаряло последний сок на серебряных блюдах, свет фонарей и свечей плясал по лицам, и       Каен смеялась так, как не смеялась с тех пор, как покинула Эребору. Торрик кружил её, как мешок с золотом, бросая то в одну сторону, то в другую, а она с визгом уворачивалась, отвечая на каждое его движение колкостью. Они кидались словами, как метали бы ножи, и с каждым новым анекдотом, с каждой глупостью, с каждым грязным словечком, их смех становился громче. — А вот тебе и история, Каен! — гаркнул Торрик. — Дварф, эльфийка и монах заходят в трактир… — Этой шутке уже пол тысячелетия, Торрик! — перекрикивая его, воскликнула Каен, вытирая слезы смеха.       Каэрон откинулся на стуле, наблюдая за ней — босой, взъерошенной, пьяной от вина и счастья. Она смеялась так заразительно, что даже у него на губах дрогнула улыбка. Он пил вино, хлопал в ладоши, и впервые за долгое время его лицо не было ни маской, ни оружием — оно просто было. Тёплое, открытое, почти человеческое. — Ты её распускаешь, — с усмешкой прошептал Тал’Диэн, кивая Каэрону. — Или она распускает меня, — ответил тот, не отводя взгляда от Каен.       Каен, не замечая, как из глаз Каэрона уходит холод, продолжала хохотать, стуча кулаком по столу от собственной шутки про кентавра и куртизанку. — Торрик! Если ты сейчас не перестанешь, я налью вина в твои сапоги, и ты его выпьешь! — кричала она, держась за живот. — Только если потом ты помоешь мне бороду! — отвечал дварф, запрокидывая голову и смеясь во всё горло.       Зал гудел от их веселья. Ни одного титула, ни одного «господина», ни одного низкопоклонства. Только вино, смех и ощущение, будто жизнь — это не цепи, а пир. И в этом балагане Каен, впервые за долгое время, была просто собой. — Чувствуешь? — голос друида прорезал смех и веселье, как нож через ткань. Он резко повернулся к Каэрону, глаза его потемнели.       Каэрон, не теряя улыбки, медленно поднялся, хрустнул пальцами и отставил кубок в сторону. Его голос всё ещё был легкомысленным, но в нём уже чувствовалась сталь: — Чувствую.       Он резко повернулся к Торрику: — Ну что, мой друг. Кажется, всё готово. Пора рубить головы. — Вот теперь пошла настоящая работа! — Торрик взревел, так что дрогнули окна. — За мной, детки!       Каен вскочила с места, еле удержавшись на ногах — она всё ещё чувствовала вино в крови, но адреналин гнал его прочь. Она кинулась за ними, но Торрик, встав в дверях, вытянул вперёд руку и, сдвинув брови, покачал головой. — Не пущу. Сейчас польётся кровь, и девочкам на это смотреть негоже. — Я не девочка, — капризно огрызнулась Каен, — и если кто-то будет резать головы, я хочу это видеть.       Каэрон обернулся. Он не спешил отвечать — будто обдумывал. Он смотрел на Каен внимательно, слишком внимательно. Глаза его будто выискивали в ней слабость, страх, сомнение. Но Каен стояла, сцепив руки, подбородок вперёд, как статуэтка из стали. — Держись ближе к Тал’Диэну, — сказал он наконец и кивнул друиду. — Один шаг в сторону, и он отведёт тебя прочь, понятно?       Каен кивнула. — Ты сумасшедший, — фыркнул Торрик, — брать ребёнка на бойню… — Она хочет увидеть — пусть увидит, — отрезал Каэрон.       Торрик усмехнулся, но протянул руку: — Тогда хотя бы пойдем по-человечески. — Он подхватил Каен под руку, по-отцовски твёрдо. — Если побледнеешь — я первый скажу: «А я ведь предупреждал». — А я не побледнею, — бросила она и шагнула в ночь вместе с ними.       Их шаги растворились во тьме, где уже начинал разгораться запах страха и стали. Когда они вышли за порог, Каен тут же поняла, что что-то не так. В деревне было слишком тихо. Ни одного огонька в окнах, ни одного скрипа ставней, ни звука — будто всё живое испарилось. Даже собаки, обычно неугомонные по ночам, молчали. Каен сжала губы. Тишина была глухой, вязкой, и в ней чувствовалось что-то нехорошее — будто деревня задержала дыхание.       К ним тут же подбежали трое солдат, двигаясь почти бесшумно, как охотники. Один из них протянул Каэрону меч — длинный, обмотанный у рукояти тёмной кожей. Другой вложил в руки Торрику небольшой арбалет и топор, массивный, тяжёлый, с вырезанным гербом на лезвии. — Заказал у императорского кузнеца, — усмехнулся Каэрон, подмигивая Торрику. — Для тебя, в знак особой любви. — Ах, знал бы ты, как я люблю подарки от психов, — фыркнул Торрик, оглаживая древко топора с нежностью, будто это был дорогой кот.       Лошади нетерпеливо били копытами, чуя напряжение. Каен подняли и усадили к друиду. Тал’Диэн даже не пытался удержать узду, он сидел спокойно, как будто ветер сам знал, куда нести его. Каен, дрожа от ночного воздуха и чего-то ещё, сильнее прижалась к нему. — А у тебя нет оружия? — прошептала она.       Тал’Диэн усмехнулся в бороду, не оборачиваясь: — Я найду палку. Этого будет достаточно.       Каэрон уже вскочил в седло, в глазах — азарт, будто они направлялись не на бой, а на праздник. Он махнул рукой, и весь отряд тронулся с места.       Их кони рванулись вперёд, копыта загремели по каменной дороге, потом стихли, унося их вглубь ночного леса. Ветки хлестали по лицу, воздух становился всё холоднее. Где-то сбоку вспорхнула лесная кошка, мелькнул недовольный ёж. Каен вцепилась в седло, стараясь не задохнуться от ветра и страха. С каждой минутой вино уходило из её крови, уступая место тревоге. Она не знала, кого они ищут, не знала, зачем идёт с ними. Но знала, что сейчас — уже поздно отступать.       Лошадь Тал’Диэна вдруг замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Каэрон и Торрик, поехали дальше, их силуэты вскоре исчезли среди тёмных деревьев. Каен встревоженно посмотрела на друида. Её пальцы всё ещё цепко держались за сбрую. — Почему мы остановились? — прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Тал’Диэн легко соскользнул с седла и протянул ей руку, помогая спуститься. — Всё равно всё кинется сюда, — ответил он тихо, спокойно, как будто говорил о погоде.       Каен не стала уточнять, что именно — «всё». Она чувствовала, как внутри зашевелился страх. От ночного холода и сырости её пробрало до мурашек, но холоднее всего было изнутри — от осознания, что она здесь, в глубине леса, с эльфом-друидом, которого знает едва ли несколько часов. Вино, что согревало и дурачило её раньше, теперь казалось предателем. Из-за него ей показалось, что она храбрее, чем есть на самом деле. А сейчас — ей было страшно. И от этого страха она начала злиться на саму себя.       Вокруг них что-то шевелилось. Сначала — тихо. Шорох, будто ветви касались друг друга. Потом рычание. Свист. Далёкие голоса — непонятные, рваные. Потом ближе. Громче. Крик. Гудение. Щелчки, будто воздух разрывался на части. И, наконец — звон металла о металл. Началась резня.       Каен вжалась в дерево, но взгляд всё ещё держался на друиде. Тал’Диэн склонился к земле, поднял упавшую ветку — тонкую, кривую, но сразу ставшую в его руке оружием. Он не смотрел на неё, не говорил, просто начал двигаться. Круг. Он чертил его на земле — огромный, почти в рост человека. Сложные символы, витиеватые линии. Каен не понимала, что они значат. Она шагнула ближе, дрожащим голосом спросила: — Что ты делаешь?       Тал’Диэн всё ещё не обернулся. Он продолжал водить палкой по земле, как художник кистью. — Торрик и Каэрон — с воинами. А я, — он поднял голову, и в его глазах отразилась какая-то дикая, первобытная мудрость, — с ведьмой.       Каен замерла. — Подойди ко мне. Не отходи, — спокойно сказал Тал’Диэн, не открывая глаз.       Каен подошла ближе, встала за его спиной, не осмеливаясь ни дышать, ни двигаться. Что-то в его голосе не терпело возражений, и в то же время давало ощущение... защиты. Он сел на колени, спина прямая, пальцы переплетены. Губы зашевелились. Заклинание, шепот, язык — совсем чужой, но странно живой. Словно шелестели листья под порывами ветра, словно где-то вдалеке рычала стая волков. Этот язык словно не рождался в гортани, а исходил из самой земли.       Руны на круге, начертанном им, начали светиться мягким зелёным свечением, будто росли под луной. И с каждым мгновением — ярче. Вокруг них завибрировал воздух, гулкий и насыщенный. Каен казалось, будто дышит не воздухом, а зеленью, сырой землёй и соком корней. Она медленно повела взглядом по сторонам. Тьма леса, как занавес, начала рваться: за деревьями мелькнули отблески — как отражения в воде. Сначала один. Потом другой. Всё ближе. Всё реальнее.       И вдруг — из тьмы вылетел человек. Лысый, в изодранной рубахе, всё лицо и грудь залиты кровью. Он бежал, спотыкаясь, дико озираясь назад. Каен в ужасе прижалась к спине Тал’Диэна, но он не шевельнулся. Стрела. В свисте воздуха была чья-то месть. Она вонзилась в спину бегущего, пробила насквозь. Он издал рваный звук, будто закашлялся огнём, и рухнул на землю, в нескольких шагах от сияющего круга.       Каен не сразу поняла. Все бегут к друиду. Все пытаются прорваться к нему. Но не за помощью. Он — цель.       Из леса начали вырываться новые фигуры — один за другим. Люди. Взъерошенные, обезумевшие, с топорами, мечами, ножами в окровавленных ладонях. Кто-то срывался на крик, кто-то шёл без звука, с пеною у рта. Каен вжалась в спину друида, сердце колотилось, но страха не было. Это было… напряжение. Волнение. Что-то неестественное.       Первого настиг арбалетный болт — прямо в бедро. Он рухнул и начал ползти, пока ещё один болт не пронзил его шею. Второму повезло меньше. Появился Каэрон. Он вынырнул из тьмы леса, как зверь. Волосы спутаны и залиты кровью. Его глаза были чёрными, как самая густая ночь, и от них по щекам спускались тонкие чёрные нити — словно паутина, плетённая из ужаса. На лице — улыбка. Та, от которой умирают не сразу. От которой сначала забывают, как дышать.       Он двигался... слишком быстро. Так, как никто не должен уметь двигаться. Каждый рывок — как прорыв через ткань реальности. Он появлялся, исчезал и снова возникал рядом с теми, кто пытался прорваться к Тал’Диэну. Один замах меча — и человек падал без головы. Удар плечом — и ломались кости.       Каен не успевала следить за ним. Он был то справа, то слева, то перед ней. А люди падали, падали, падали. Каэрон был живым смерчем. Его магия разрывала пространство, каждое движение его тела превращалось в вспышку, в миг, в смерть. Каен не чувствовала страха. Ни на мгновение. Только тревожное, глубокое ощущение… непонимания. Разума, не способного ухватить масштаб увиденного.       Ни один из бегущих не смог даже приблизиться к кругу. Они умирали, прежде чем поднимали оружие. Умирали, прежде чем вообще понимали, кто перед ними. Каэрон не защищал. Он не спасал. Он охотился.       Каен повернула голову и увидела что-то в темноте, что-то неестественное. Попыталась разглядеть того, кто прятался во тьме, но могла различить только эти глаза — не человеческие, не звериные. Белые, как выцветшее молоко, и светящиеся в темноте так, будто принадлежали мёртвому. Она закричала: — Каэрон! — Но он не обернулся. — Она закричала снова, громче, почти со слезами. — Каэрон, сзади! Там кто-то есть!       Но Каэрон не слышал. Он продолжал свой танец убийцы — череда ударов, рывков, тени и стали. Он был слишком погружён в бой, в кровожадный поток своей магии. Рядом с ней Тал’Диэн зашатался. Его тело обмякло, как будто кто-то обрубил внутренние нити. Он с тихим стоном начал заваливаться на бок. Каен поднырнула под его плечо, поймала, едва не упав вместе с ним, и опустила на землю, чтобы тот не ударился. Он продолжал шептать, срываясь, как будто спорил с кем-то, что-то не давало ему очнуться. Его губы едва двигались, изо рта шёл пар.       Каен подняла голову. Существо приближалось. Она видела, как оно выходит из-за стволов деревьев — высокая фигура, чёрный плащ, движения как у марионетки. За ним — ещё одна. Каен накрыла друида собой, прижалась к нему, будто своим телом могла заслонить от зла. И тут из леса вырвался Торрик, как шквал. Его глаза горели, топор уже был поднят, он кричал: — Сука, она не одна! Там ещё одна ведьма!       Он бросился вперёд, целясь в ближайшую тень… но не успел. Кто-то — третья фигура? нечто совсем иное? — сбил его с ног с такой силой, что воздух звякнул, как натянутая струна. Торрик упал, с грохотом прокатившись по земле, теряя топор.       Каен вздрогнула. Теперь она видела, как существо идёт прямо к ней. Оно двигалось извивами, будто тень, ставшая плотью. Шесть лап скользили по земле почти беззвучно, и лишь мерзкое чавканье да хруст в суставчатых отростках выдавали его приближение. Оно было похоже на паука и волка одновременно, но слишком вытянутое, чёрное, как сажа, с отвратительной пастью — из неё свисали нити прозрачной слюны, и в глубине ротища поблёскивали три ряда зубов, изогнутых, как крючья.       Каен не могла даже закричать — дыхание перехватило. Она бросилась вперёд, закрыв телом Тал’Диэна. Её рука нашла камень, и она метнула его в морду монстра. Камень ударил с глухим стуком и отскочил — существо даже не моргнуло. — Фу! Нельзя! Место, тварь! — закричала Каен, голос срывался, она звучала, как сама на себя не похожая.       Она нашла ещё один камень, схватила, замахнулась, — зверь был уже в двух шагах, глаза его светились, будто марионеточные бусины в темноте. Он наползал, медленно, как смерть. Каен встала на колени, вцепилась обеими руками в камень по больше и со всей силы ударила по черепу, когда морда оказалась прямо над ней. Бесполезно. Липкая слюна капнула на щёку, обожгла, будто кислота. — Убирайся! — крикнула она, готовая к последнему удару. Зубы зверя раскрылись, пасть раскрылась настолько широко, что туда бы поместилась её голова.       И в этот миг клинок вонзился сверху — остриё вошло между глаз чудовища, раздался звук ломающейся кости. Остриё меча опустилось до самой пасти… и замерло, едва коснувшись кончика носа Каен. Даже не царапнуло — просто коснулось. Зверь захрипел, дёрнулся… и осел вбок, рухнув у её колен, как мешок с тухлым мясом. Над ней склонился Каэрон — лицо его было весёлым, злым, довольным. — Ты плохо дрессируешь собак, Госпожа Каен, — усмехнулся он, вытаскивая меч и стряхивая с него чёрную слизь.       Каен дрожащими руками потянулась к Тал’Диэну. Он лежал на боку, тяжело дыша, веки подрагивали, губы шептали что-то, она коснулась его щеки. — Что с ним? — прошептала она, почти к себе, но Каэрон уже подошёл ближе, вытирая меч о плащ упавшего разбойника. — Сражается, — ответил он, бросив взгляд на друида. — Вернётся. Или не вернётся — сам выберет.       Послышался гортанный крик. Каен резко обернулась. По поляне, тяжело ступая, как медведь, шёл Торрик. В правой руке он держал свой окровавленный топор, в левой — голову. Женскую. Молодое лицо с полураскрытым ртом, в котором застыл крик. Глаза ещё были открыты. — Я убил эту суку! Вторую ведьму! Ёбаная дрянь! — заорал он с ликованием, и кровь с головы капала ему на сапоги. Он взглянул на Каен, будто только сейчас осознав, что она тут. Смущение пробежало по его лицу, он склонил голову. — Простите, госпожа. Не хотел оскорбить ваш нежный слух.       Каэрон рассмеялся: — Каен знает слова и похуже. Уверен, она тебе коллекцию пополнит. — Ну тогда, с вашего позволения, — Торрик поднял голову ведьмы повыше. — Эта блядская тварь метала заклятья, как ебанутая. Но топор мой ахуеть какой быстрый! Прямо хуяк, — он изобразил жест, как голова отделяется от тела. — И тишина. Красота, блядь.       Каен стояла, не слушая. Не реагируя. Она обернулась, медленно, по кругу. Всё было усыпано телами. Разбойники лежали, будто спящие, только их тела были раскрыты, как старые книги — вспоротые животы, рассечённые глотки, пальцы, стиснувшие рукояти оружия в последнем судорожном движении. На каждом лице — ужас.       Луна, большая, полная, висела над ними, заливая всё серебром. Она освещала их лица так ярко, будто показывала Каен каждого. Одного за другим. Все они были убиты Каэроном. Бой длился… сколько? Пять минут? Чуть больше? Каэрон подошёл ближе, заглянул ей в лицо и спросил почти ласково: — Хочешь трофей?       Каен посмотрела на него. И ничего не ответила. Друид зашевелился. Сначала едва заметно — пальцы дрогнули, потом плечи, потом он приподнялся на локтях, глухо застонал и протёр переносицу. — Мертва, — устало выдохнул он. — Ведьма мертва. — Да ну! — заорал Торрик, подбегая и хлопая Тал’Диэна по спине так, что тот чуть не рухнул обратно. — Ты бы видел! Это была рубка, как на том перевале, помнишь? Когда тебя ещё гоблины сожрать хотели, а ты кричал, чтоб хотя бы ноги оставили! — Я такого не говорил, — пробормотал Тал’Диэн, садясь. — Ну может, и не говорил, — Торрик махнул рукой. — Но клялся, что женишься на первом, кто тебя из той каши вытащит! — Жаль, что ты не первая, — прошептал друид, и Каен чуть не рассмеялась.       Каэрон подошёл к туше чудовища, вонзил пальцы под шип, что торчал из его спины, и резко дёрнул. Хруст. Шип вырвался с корнем, тускло поблёскивая. — Трофей, — сказал он, протягивая Каен. — Заслужила.       Она смотрела на него, как на человека, который мог бы вот так же вырвать ей сердце и подарить его, как игрушку. Но она взяла шип. Он был тёплым, будто хранил в себе остаток жизни.       Через несколько минут Торрик и Каэрон, переговариваясь, ушли в темноту — искать лошадей. Каен стояла у круга, глядя, как Тал’Диэн, всё ещё тихо ругаясь, отряхивает свои травяные одежды.       Они нашли лошадей быстрее, чем она ожидала. Каэрон усадил Каен на седло перед собой, обнял, словно она — посылка, которую надо нести домой. Тепло от его тела было обжигающим, но Каен уже не сопротивлялась. Дорога назад стала размытым пятном. Лес, убаюкивающий шелест крон, шаги лошади, размеренное дыхание Каэрона за спиной. Каен заснула. Прямо на седле. Обняв костяной шип.       Проснулась Каен от яркого солнца и того, что что-то дрожало под ней. Точнее — кто-то. Её голова покоилась на чьей-то груди, руки были крепко сжаты в чьих-то руках, а кожа под её щекой была тёплой, обгоревшей, пахла кровью, потом и вином.       Каэрон.       Он читал. Прямо посреди тряски, с какой-то потрёпанной книгой, держа её одной рукой, а второй — прижимая Каен, как одеяло. Его волосы были спутаны и засохли в крови, на щеке — грязь, под ногтями — кровь, но он выглядел почти умиротворённо. Почти. — Доброе утро, солнце, — произнёс он лениво, не глядя.       Каен замерла. Всё тело болело. Одежда была мокрой, грязной, вонючей. Она попыталась пошевелиться, но Каэрон только хмыкнул и прижал крепче. — Не дергайся, ты вся в крови. Воняешь — хуже дварфа после праздника. — Где мы? — прохрипела она. — Что произошло? — Домой едем, — ответил он. — Ты всё проспала. Спасибо, что была такой легкой ношей. Тал’Диэн и Торрик ушли своими тропами. Пришлось таскать тебя, на руках, всё утро самому.       Каен всё же вывернулась, пересела ближе к краю телеги и села на корточки, морщась от боли в ногах и затёкших мышцах. Впереди из-за телеги слышались голоса — солдаты во главе с Элиасом, похоже, что-то обсуждали. — Кто это был? — спросила она. — В лесу. Эти люди.       Каэрон закрыл книгу. Улыбнулся уголками губ, но не весело. — Отбросы, — сказал он. — Разбойники, отступники. Несколько лет охотились за Тал’Диэном.       Каен смотрела на него долго. Его глаза были спокойны, губы чуть подрагивали от сонного послевкусия, но в нём не было ни капли жалости. Каэрон снова протянул руку, взъерошил её волосы и сказал: — Но ты молодец. Не дрожала. Не пищала. Мне это нравится. — А почему они охотились на Тал’Диэна? — спросила Каен, глядя на Каэрона с интересом, который не могла и не хотела скрыть.       Каэрон фыркнул, закинул ногу на ногу, почесал шею. — Потому что он везде суёт свой нос. Слишком часто говорит «нужно» там, где остальные молчат. За это его и пытаются убить. Раз в полгода, стабильно. И каждый раз зовёт меня. Как лечить простуду — привык уже.       Каен прыснула в кулак. Спросила: — А Торрик? Вы давно знакомы?       Каэрон кивнул. — Почти пятнадцать лет. Познакомились во время последней войны. Он был грязным, вонючим и слишком громким. Постоянно бухал, вился вокруг лагерных девок, плевал на дисциплину. Вот и понравился мне. Слишком живой для этой тухлой армии.       Каен кивала, ловя каждое слово, как ребёнок, которому читают любимую сказку. Её голос стал мягче: — А Тал’Диэн? Ты сказал — с детства?       Каэрон смотрел вдаль, щурясь на солнце. — Почти. Он старый, очень. Заботится о наших лесах уже сотню лет, если не больше. Он… своеобразный. Добрый до тошноты и слишком мягкий. Но сильный. Вечно ссорится с ведьмами, с наёмниками, с охотниками. А потом зовёт меня, когда всё выходит из-под контроля.       Каен слушала, подперев щёку, с какой-то тёплой, даже детской улыбкой. Истории о друзьях Каэрона вдруг сделали его человечнее, ближе. Ей захотелось задать ещё сто вопросов, но в этот момент телега проезжала мимо поляны, покрытой кроваво-красными цветами. — Маки! — вдруг закричала Каен. — Маки, смотри! Стой! Останови!       Каэрон дёрнулся, обернулся. — Солнце, не кричи. Я прикажу — привезут тебе хоть сто корзин маков. Только сиди.       Но Каен уже встала, уже спрыгивала с телеги босыми ногами на сухую пыльную землю. Она побежала, смеясь, прямо к цветущей поляне, и упала на колени среди цветов, жадно рвала их, с корнями, с землёй. Грязные ладони, пыльные коленки, крики восторга, как будто она нашла сокровище.       Каэрон сидел в телеге, смотрел на неё с выражением, в котором перемешались усталость, лёгкое раздражение… и капля восхищения. — Безумная девчонка, — пробормотал он и всё-таки соскочил с телеги, чтобы пойти за ней.