Каен. Имя в цепях

Книга первая: Кто выжил — тот и расскажет

Глава 13

Розги, бинты и любовь

      Каен очнулась в темноте. Настоящей, глухой, всеобъемлющей — такой, что невозможно было понять, открыты у неё глаза или закрыты. Ни одного луча света, ни одной тени, ни даже слабого мерцания. Она не видела собственных рук. Не чувствовала пола под собой, не понимала — лежит ли она на боку или просто проваливается в бездну.       Сначала пришла боль.       Словно проснувшаяся стая волков, она бросилась на каждую клеточку тела. Лицо пульсировало — губа разбита, щека распухла, шишка на лбу, раскалывалась. В животе — глухая тупая тяжесть, как после удара сапогом. Ноги гудели, как будто их выворачивали из суставов. Спина пылала — кожу будто бы обожгли. Горло хрипло болело, во рту горчила кровь.       Каен вздрогнула, попробовала вдохнуть глубже — и едва не закашлялась. Воздух был влажным, тяжёлым. Пахло камнем, плесенью, ржавчиной. Сырость просачивалась под ногти.       Она пошевелилась — и дёрнулась. Цепь. Звякнув, она остановила её движение, одним только звуком. Каен замерла. Попробовала другой рукой — снова ощутила тяжесть цепи. Руки были прикованы к стене или, может быть, к полу — она не понимала. Её приковали как собаку к будке. Попыталась сесть — мышцы взвыли от боли, и всё тело пронзила судорога.       Внутри начала подниматься паника. Липкая, удушливая. «Где я?» — пронеслось в голове. Сердце забилось быстрее. «Я... что...»       Вспышка памяти. Лес. Лошади. Лириан. Крик. Боль. Стрела. Его руки. Его крик. «Лириан?!» — она закричала. Голос сорвался с первых же нот. Хрипло, с надрывом. — Лириан!       Тишина. Только гул в ушах и слабое эхо её же крика, будто сама темнота насмехалась, возвращая её страх обратно. Она попыталась ещё раз, громче, с яростью, с дрожью: — Лириан! Отзовись! Ты... ты жив? Ты... — голос сломался.       В ответ — ничего. Ни звука. Ни дыхания. Каен закусила губу. И вздрогнула от боли. Она попыталась дышать медленно, через нос. Но в груди билось только одно: паника. Безумие. И где-то под ними... пульсирующий ужас. Она не знала, где она, но знала, кто её сюда посадил.       Каен не понимала, сколько прошло времени. Минуты, часы, вечность — всё слилось в одно бесконечное сейчас. Она не могла сидеть. Внутри всё клокотало. Страх, злость, отчаяние. Её потряхивало.       Она начала ползти.       Ладони шлёпались по влажному камню. Колени стонали от боли, но Каен ползла — ощупывая стены, вжимаясь лицом в холодные кирпичи. Кожа покрывалась гусиной кожей от холода и от прикосновения к чему-то липкому, водянистому. В одном из углов под пальцами оказалась промокшая лежанка — тонкая, вонючая тряпка, насквозь сырая. В другом — металлическое ведро. Она коснулась его, вздрогнула, почувствовав его холод и запах, и отпрянула, зажмурившись.       Это всё?       Её дыхание участилось. Она ползла дальше. Вдоль стен. Руками — ощупывая каждый выступ, каждую царапину. Вслух шептала: — Где... где же... хоть что-нибудь...       Слёзы, уже не стесняясь, катились по распухшим щекам. Где-то между всхлипами и злым шипением, она наткнулась на решётку. Пальцы схватили её, проверили — металл. Толстый, холодный. Замок. Каен зарычала. Она вцепилась в решётку и дёрнула изо всех сил. Раз. Ещё. И снова. Металл заходил ходуном, гремел, отдаваясь по ушам как крик. Но не поддавался. Она застонала от ярости, от бессилия. Зарыдала. — Выпустите! Слышите?! Я не... я не животное! — она билась о решётку лбом, кулаками, ногами. — Выпустите меня!       Голос сорвался. Боль в горле обожгла, лёгкие сжались.       Каен сползла по прутьям, царапая ногтями стену. Резко вскинула руки, ударила в холодную кладку, раз, другой — пока не почувствовала, как ломаются ногти. Пока кожа не лопнула и не потекла кровь. Пока не осталась только дрожь и рыдания. — Лириан... — прошептала она, — пожалуйста... скажи, что ты жив...       И вдруг — свет. Тонкий, как щель в крышке гроба. Он становился шире. Ярче. Сначала лёгкое свечение — и оно уже обжигало, как пламя. Каен заслонила глаза рукой, зажмурилась. Свет был невыносим — он резал, как нож, после стольких часов — или дней? — в полной темноте.       Шаги. Гулкие, тяжёлые. По каменному полу. И потом — лицо. Лицо, которое она ненавидела. Лицо, о котором мечтала только в одном: чтобы оно исчезло навсегда.       Каэрон.       Он стоял по ту сторону решётки, держа факел. Его лицо заливал тёплый свет. Губы изогнуты в почти ленивой усмешке. Глаза… нет, не глаза. Два алых огня, в которых отражался каждый её страх, каждая её боль.       Он не сказал ни слова. Он просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы весь холод подземелья сковал её позвоночник изнутри.       Каэрон подошёл к стене и вставил факел в тяжёлую кованую жирандоль. Пламя колыхнулось, отбрасывая длинные тени на влажные камни. Тьма чуть отступила — но не исчезла. Она осталась в углах, на потолке, в Каен. Из-за запаха он извлёк ключи. Двинулся к решётке, вставил один из ключей в замок. Щелчок. Глухой, ленивый. Будто открывали не камеру — а пасть зверя.       Каен смотрела на него, застывшая у стены. Губы её дрожали. — Где Лириан? — выдохнула она. — Где он? Скажи... Он жив? Он...       Каэрон исчез из поля зрения. Повернул за угол. Вернулся через несколько мгновений с табуретом, коробочкой... и розгой. Сухой, гибкий, длинный прут. Даже от взгляда на него тело Каен дернулось. — Пожалуйста... — прошептала она. — Скажи мне... Где он?!       Каэрон не ответил. Он поставил стул, рядом опустил коробочку. Медленно выпрямился. Взял розгу в руки, перекатывая её между ладонями, словно оценивая. Раз... два... Каен попятилась. Она прижалась спиной к каменной стене, будто та могла стать её щитом. Глаза расширились. Зрачки, как у зверя в ловушке. В голосе срывающаяся ярость и отчаяние. — Он жив?! Ответь, ублюдок! Ты... ты не посмеешь!       Прут взлетел в воздух и с хлёстким звуком опустился на её бедро. Каен зашипела. Спазм боли прошёл сквозь всё тело. Она стиснула зубы. Глухо застонала, стараясь не дать звуку вырваться наружу.       Второй удар.       Третий.       Снова.       И снова.       Каэрон бил её методично, будто вычерчивал по телу её грехи. Бил по плечам, по спине, по бокам. Хлёстко, жёстко, без крика, без гнева — с холодной решимостью. Каен сжалась в комок. Сначала молча — только тяжёлое дыхание, всхлипы, короткие стоны. Потом, когда кожа начала лопаться и алеть — закричала. Потом выла. Потом начала умолять. — Хватит! Пожалуйста! Хватит, пожалуйста, пожалуйста...       Каэрон остановился.       Он положил розгу у ног стула. Сел на корточки. Открыл коробочку. Там — бинты, зелья, мази, флаконы. Простой стеклянный клинок из заботы, насмешки и власти. Он наклонился к Каен, взял её за руку — нежно, бережно, будто между ними не было боли.       Каэрон не спешил. Он доставал мази одну за другой, смешивал их на кончиках пальцев. Его движения были почти ласковыми — слишком ласковыми, учитывая, что всего несколько мгновений назад эти же руки держали розгу. Он мазал её плечи, бока, бёдра. Там, где кожа уже лопнула, там, где кровь подсыхала, смешиваясь с грязью. Он работал с пугающей нежностью. — Я не хочу, чтобы у тебя остались шрамы, — сказал он наконец. — Ты слишком красива для этого.       Каен дрожала. Она не могла выпрямиться — боли было слишком много. Она дышала резко, коротко, будто задыхалась. Щёки горели от слёз, глаза были полны солёной воды и невыносимой ярости.       Каэрон продолжал: — Мне не нравится делать это. Я... не получаю от этого удовольствия. — Он говорил тихо, спокойно. Голос почти ласковый, как будто он извинялся за забытый завтрак или за грубость в споре, а не за пытку. — Но ты вынудила меня. Ты, Каен. Ты предала моё доверие. Моё терпение. Ты поставила под угрозу всё, что я для тебя создал. — Он вздохнул. — И мне больно. Потому что теперь я вынужден поступать с тобой вот так. Ради твоего же блага.       Каен попыталась заговорить. Губы её дрожали, голос срывался. — Лириан… Где он? Что ты... — Тшш. — Он перебил, не глядя на неё. Он как раз перебинтовывал ей бедро. — Не сейчас.       Он будто не слышал её. Он будто жил в собственной реальности, в которой боль, что он причинил, принадлежала ему, а не ей. — Я делаю это, потому что люблю тебя, Каен. Я хочу видеть что ты. Живая. Послушная. Безопасна для самой себя. И если нужно ломать, чтобы спасти, я буду ломать.       Он закончил перевязку, вытер руки, положил бинты в коробку, аккуратно сложил мази. Затем сел на стул и посмотрел на неё. Не мигая. Взгляд был тяжёлым, выжигающим. — Я знал. Всё это время. Знал, как ты по ночам пробиралась по коридорам, заглядывала в окна, с кем говорила. Как подкупала прачек пирожными, как шепталась с девками. Как смотрела на карты и выучивала расписания поставок. Как ты прятала еду. И даже то, как ты касалась Танэль. — Он склонил голову набок. — Думаешь, ты была умнее меня? Думаешь, я не видел? Я просто ждал. Ждал, что ты остановишься. Что поймёшь — тебе ведь было хорошо. Тепло. Безопасно. Я заботился о тебе. Дарил тебе платья, шёлк, вино. — Голос стал ниже. Медленнее. В нём появилось что-то... страшное. — Я надеялся, что ты полюбишь меня, что будешь благодарной за все, что я сделал для тебя.       Каен попыталась поднять голову. Ненависть кипела в глазах. Но тело не слушалось.       Она выдохнула: — Ты… чудовище.       Каэрон не изменился в лице. Ни тени гнева, ни оскала. Только глаза. В них горело пламя. — Возможно, — сказал он. — Но я твоё чудовище.       Каен стиснула зубы. В груди вспыхнуло что-то древнее и дикое, расплавленное в гневе. Её тело горело. Она рывком поднялась на ноги, бросилась вперёд, точно хищник, что идёт на смерть, но всё равно бросается в бой. Она прыгнула на Каэрона, руками, ногтями — целясь в его глаза. — Я тебя убью! — прорычала она, — Клянусь Лираэлем, клянусь всем, что ты у меня отнял! Убью! УБЬЮ!       Он даже не отшатнулся. Не испугался. Только устало и с лёгкой насмешкой улыбнулся. Поймал её запястье одним движением. Другим — вцепился в локоть, выкрутил руку. Не больно. Унизительно. Словно взрослый мужчина ловит разъярённого воробья. Каен взвизгнула от резкой боли, но не сдалась, пыталась вырваться, пиналась, кусалась — и тогда он, не грубо, даже не зло, а будто машинально — оттолкнул её от себя. Она отлетела назад, ударилась о каменную стену, сползла по ней вниз, стукнулась затылком и замерла, задыхаясь.       Каэрон встал, взял в руки розгу, стул, коробочку с мазями, подошёл к решётке. Вышел. Поставил стул за поворотом, всё расставил как было. Каен в этот момент визжала. Она кричала не своим голосом: — Тварь! Чудовище! Урод! Сдохни! Я убью тебя! Я отрежу тебе руки, вырву язык.       Он молча подошёл к двери. Захлопнул решётку. Запер. Не обернулся. Поднял факел. Тихо ушёл. Тьма упала. Снова. Густая. Пронзительная. Каен всхлипывала, потом плакала в голос, потом снова кричала. Потом затихла.       Сердце грохотало в груди как бешеное. Ей казалось, что грудная клетка сейчас разорвётся. Воздуха не хватало. Он был — но как будто отравлен. Слишком густой. Горький. Липкий. Каен хватала ртом пустоту, но не могла вдохнуть. Руки затряслись. Потом начали неметь. Ноги — ватные. Пот стекал по шее. Холодный.       Она зажалась в угол, руки обняли ноги, колени к груди. Её начало трясти. Мелко, судорожно. Лоб холодный, спина горит, губы высохли.       «Он убил Лириана. Он убил Лириана. Он убил Лириана.» — повторялось в голове, снова и снова, как молитва. Как мантра. Как приговор.       Реальность отступала. Всё плыло. Камень под пальцами не был камнем. Он был чем-то другим. Воздух не воздух. Она не знала, спит ли она. Жива ли. Это сон? Это всё сон? Её не существует? — Я не здесь… — прошептала она.       Никто не ответил. Только темнота. Только собственное дыхание. Тело в панике. Разум — в аду. И только сердце где-то внутри, как за тысячи миль отсюда, ещё билось.       Каен не знала, сколько прошло времени.       Иногда она засыпала. Иногда — думала, что спит, но не была уверена. Иногда ей казалось, что спала, но просыпалась в том же положении, с тем же стуком сердца, с теми же звуками внутри головы. Её дни и ночи были слеплены в один сплошной сгусток.       Дважды приходил стражник.       Первый раз — она почти не дышала, сидела в углу, не двигаясь. Он подошёл, не глядя, поставил деревянную чашу с водой, рядом — хлеб. Она сорвалась. Подбежала, схватила чашу — и швырнула в стену. Потом тарелку. Стук, всплеск, крошки по полу. Стражник даже не вздрогнул. Развернулся и ушёл. Она кричала ему вслед, бежала к решётке, цеплялась, умоляла сказать хоть слово. Он исчез, будто был призраком.       Во второй раз — она съёжилась в углу и молчала. Живот скручивало так, будто её нутро перетягивало верёвкой. Её мутило. Пальцы дрожали. Она видела, как руки сами потянулись к пище, как разбирали куски хлеба, как жадно целовали воду из чаши. Она плакала, когда ела. От отвращения к себе. От слабости. От того, что всё равно съела.       Он пришёл. Снова.       Каэрон.       Без слов. Как и в первый раз. Только взгляд. Тот же — ледяной, холодный, победный. Он поставил факел, открыл решётку. Взял розгу. Не спешил. Всё делал медленно, спокойно.       Каен вжалась в стену. Она знала, что будет.       Он бил её. Долго. Без крика. Без ненависти. Как будто бил не человека, а что-то, что нужно было «исправить». Методично. Раз за разом. Она сжималась, кусала губу, потом кричала, потом стонала, потом — умоляла. Шёпотом, голосом ребёнка. — Пожалуйста… Хватит… Я… больше не могу…       И тогда он остановился. Как будто ждал именно этих слов. Он сел. Молча. Взял коробочку. Сел на корточки. Рядом. Он бормотал, как в прошлый раз. — Я не хочу этого, солнце… Не хочу. Но ты вынуждаешь меня. Пойми… ты толкаешь меня к этому… Я же люблю тебя. Ты — моё солнце. Моё спасение… Я страдаю сейчас. Так же, как ты. Даже больше, ведь я делаю это собственными руками.       Он мазал раны. Осторожно. Тепло. Его прикосновения были почти священными. Он дул на кожу, бинтовал, гладил, шептал. Голос — почти слезливый. Почти настоящий.       Каен не отвечала. Она уже не могла. Её губы дрожали, пальцы были холодными, глаза — сухими. Она выгорела. Пока что — внутри. Снаружи ещё оставалась.       Он снова сел на стул. Так же, как раньше. Спокойно. Ровно. Как будто ничего не произошло. Как будто он просто заглянул на чашку чая.       Каен лежала на полу, трясясь от боли и холода. Спазмы проходили по телу волнами. Сначала пальцы. Потом бёдра. Потом грудная клетка. Она всхлипывала, хрипела, прижимала лицо к грязному полу. В голове стучало. Боль не отпускала. Казалось, даже воздух был вязким и царапал лёгкие изнутри.       Каэрон смотрел. — Ты — единственная, — произнёс он наконец. — Единственная, с кем я был настолько терпелив. Настолько... мягок. Я ждал. Думал, что ты поймёшь. Что ты придёшь ко мне сама. — Он говорил почти ласково. Почти. — Ты не понимаешь, Каен. Ты не знаешь, сколько боли я вынес из-за тебя. Я же спас тебя. Вырвал из грязи. Дал тебе всё. А ты… ты захотела вернуться в грязь. Опять. Снова. Зачем?       Каен пошевелилась. Сжалась. Не смотрела на него. Всё внутри сжималось в кулак. Но голос её всё ещё был жив. Хриплый, низкий, почти звериный. — Потому что ты — хуже любой грязи. Потому что я тебя ненавижу!       Каэрон не ответил сразу. Он выдохнул. Глубоко. Смотрел на неё долго, пристально. Затем — едва заметно кивнул. — Я прощаю тебя. За эти слова. Я понимаю, ты боишься. Боль говорит в тебе. Но я не позволю тебе сломаться. Не позволю уничтожить себя. Я спасу тебя. Я сделаю это снова.       Он встал. Медленно. Как человек, у которого всё под контролем. Подошёл к решётке, закрыл её. Щелчок ключа — сухой, мерзкий, окончательный. Собрал коробку с бинтами, стул, розгу. Поднял факел. На секунду он задержался у дверного проёма, будто собирался что-то добавить. Но передумал. И ушёл.       Темнота рухнула на неё снова.       Каен зажмурилась. Слёзы не текли — не осталось. В груди жгло. В голове было гулко, пусто. Но где-то в глубине, будто в самой кости, оставалось то, что держало её на плаву. Не ярость. Не ненависть. Просто крошечный голос — "ты ещё здесь". Едва слышный. Но живой.       Тьма поглотила Каен. Как одеяло. Как гроб. Она не знала, спала ли. Или просто исчезала. Временами ей казалось, что всё — сон. А временами — что сон был снаружи, а здесь, за решёткой, была единственная правда. Каэрон приходил. Один раз. Два. Пять. Десять. Может, больше. Каен не могла считать. Не пыталась. Она больше не знала, когда ночь, а когда день. Когда она просыпается, а когда умирает.       Он всегда приходил одинаково. Сначала — свет факела, как пощёчина глазам. Потом — розга. Он не говорил ни слова, пока не услышит её голос. Не стоны. Не всхлипы. Нет. Только когда она начинала умолять, захлёбываясь от боли: «Хватит. Пожалуйста. Хватит…» Тогда он останавливался. Садился рядом. Аккуратно перебинтовывал раны. Его руки были нежны, будто чужие. Как у лекаря, который хочет исцелить. Как у влюблённого, что заботится.       Он гладил бинты, говорил: — Я не хотел. Прости меня. Мне это больнее, чем тебе. Но ты вынуждаешь. Ты снова и снова делаешь это, Каен. Но я не оставлю тебя. Я — рядом. Всегда рядом. Я тебя люблю.       Эти слова — были хуже, чем удары. Она больше не плакала. Она кричала. Выворачивала голос наружу, словно пыталась сорвать кожу с горла. — НЕ СМЕЙ! — орала она. — НЕ ГОВОРИ ТАК! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!       Иногда она бросалась на него. Из последних сил, когда хватало смелости. Как зверёныш, в углу клетки. С когтями и клыками, которых у неё не было. Она пыталась царапать, кусать, лупить кулаками его грудь. Хоть один след. Хоть одно пятнышко. Хоть что-то оставить на нём, как он оставлял на ней.       Но он всегда останавливал её легко. Как взрослый ловит ребёнка в истерике. Одним движением. Одной рукой. Сначала он сжимал ей запястья. А потом — отшвыривал. Без злости. Без ненависти. Просто — больно.       Она летела, глухо ударяясь о каменную стену, и сползала вниз. Удар приходился на плечо. На спину. На бедро. Но не на лицо. Никогда на лицо.       Он же «любил» её.       Каэрон поднимался, собирал розгу, бинты, коробку, стул. Иногда — бросал взгляд на неё через плечо. Не с презрением. С нежностью. — Ты поправишься, — говорил он. — Я сделаю тебя лучше.       А потом — снова тьма. Каен лежала на камнях, не двигаясь. Иногда она думала, что умерла. Но сердце билось. Слишком громко. Слишком больно, чтобы быть мёртвой. И где-то глубоко — крохотный голос, тот самый, что раньше говорил: «Ты ещё здесь», теперь едва слышно шептал:       Сколько ещё?       Иногда приходил стражник. Каен слышала его шаги заранее — ритмичные, тяжёлые, как удары в грудную клетку. Они отдавались эхом в темноте, заставляли тело напрягаться, пальцы дрожать. Она бросалась к решётке — каждый раз, будто это мог быть последний шанс. Колени срывались с пола, локти в кровь обдирались о камень, но она подползала, вцеплялась в прутья, смотрела. — Пожалуйста... — начинала она. — Пожалуйста, скажи хоть слово…       Он никогда не отвечал. Он ставил у решётки деревянную плошку с чёрствым хлебом и жестяную чашу с водой. Никогда не смотрел на неё. Ни разу. Ни одним глазом. — Где Лириан? — кричала Каен, голос срывался в хрип. — Он жив? Он здесь? Скажи! Хоть что-то скажи!       Шаги отдалялись. Становились всё тише. Дверь наверху скрипела — всегда одинаково. Скрип как щелчок ловушки. Как щелчок безумия. Каен цеплялась за решётку, как за спасение. — Сейчас… ночь? День? Сколько я здесь? ПОЧЕМУ НИЧЕГО НЕ МЕНЯЕТСЯ?       Тишина. Потом — снова темнота.       Когда-то она швырнула чашу в стену. Вода разлетелась на грязный пол, хлеб забрызгало. Она орала до хрипоты. Била кулаками по стене. Потеряла ногти на одной руке. В следующий раз она ела. Села на пол. Руками вычерпала воду из плошки. Откусывала хлеб, даже когда зубы ломило от сухости.       По ночам — или днём, Каен не знала — приходили крысы. Они ползали по ее ногам, рукам, животу. Пищали. Их было много. Она вздрагивала, срывалась с лежанки, карабкалась на решётку, висела на ней, пока голос не срывался в шёпот, пока дыхание не становилось рваными уколами. Потом — соскальзывала обратно. На камни. На холод. Они приходили снова. Она карабкалась снова. И каждый раз, перед тем как упасть обратно на пол, она спрашивала тьму: — А если это уже всё? Если отсюда нет выхода?       Тьма молчала. Только крысы отвечали. Писком. Как насмешкой.       Каэрон приходил. Всегда с одинаковой поступью, будто следовал расписанию, составленному богами. Каен не знала — это происходило раз в день, или месяц, или год. Он приходил. Он бил. Он бинтовал. Он говорил о любви. Но в этот раз… было иначе. Каен услышала шаги. Но на этот раз — не одни. Двое, трое. Что-то тащат. Тяжёлое, с плеском. Вспыхнул факел. Свет больно резанул по глазам, она зажмурилась. Дверь камеры скрипнула. Металл лязгнул. Тьма отступила. Он вошёл не один.       Два стражника с ведрами. Четыре — полных, до краёв. Пахло болотом, холодом, железом. Каэрон шёл следом, руки за спиной, лицо — как гранит. — Ты вся пропиталась вонью, — сказал он. — Я пытался терпеть. Но теперь с этим надо покончить.       Каен попятилась, но стражники схватили её, скрутили, повалили лицом вниз. Камень ударил по лбу, зубы клацнули. — НЕТ! — закричала она, но первый же поток ледяной воды врезался в её спину.       Она захлебнулась. Второй — в лицо. Рот наполнился влагой, ноздри горели. Она вырывалась, но их было двое. Руки не слушались, ноги онемели. — Перестань! — кричала. — Пожалуйста! Перестань!       Он лил и лил. Потом замолчал. Последняя волна воды стекала по её телу в щели между камнями. Платье прилипло, волосы хлестали по щекам. Дрожь выламывала суставы. Он выждал. — Так лучше, — сказал он. — Теперь можно продолжать.       Розга. Он взял её в руки как дирижёр берёт смычок. Удары были жестокими. Спина пылала, как будто её сдирали заживо.       Каен пыталась не кричать. Но голос вырывался сам — хриплый, с надрывом, сквозь слёзы, сквозь мокрые волосы. Она кричала его имя, молила, царапала ногтями камни, пока не поломала их совсем.       Когда розга упала на пол, наступила тишина. Каэрон тяжело дышал. Стражники давно ушли. Он опустился рядом на колени. Достал бинты, флаконы, мазь с запахом лаванды. — Тише, — сказал. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. Я рядом.       Он обрабатывал её раны. Капля за каплей. Бережно, как отец маленькой дочери. Как влюблённый, что ухаживает за любимой. — Это не мне нужно, Каен, — шептал. — Это тебе. Ты должна измениться. Принять. Ты ведь хочешь выбраться отсюда, да? Хочешь, чтобы я перестал?       Она ничего не говорила. Просто лежала на холодном камне, мокрая, опустошённая. Он убрал бинты обратно, поднялся, подошёл к решётке, спрятал свои орудия, забрал факел и ушел       Всё повторялось. Снова. И снова. И снова. Розги. Руки Каэрона. Мазь, бинты. Любовь. Тьма. Тишина. Паника. Иногда, между криками, между звоном замка и капелью с потолка, Каен казалось — она умерла. Там, в лесу. Когда лошадь упала. Когда Лириан закрыл её собой. Когда его крик сорвал небо.       Она умерла.       А теперь… это чистилище. Где демон носит лицо Каэрона. Он приходит на её зов. Гладит по голове. И бьёт. И говорит, что любит. И бьёт.       Она не кричала больше. В ней всё меньше оставалось ярости. И всё больше — пустоты.       Сил не было. Голова кружилась постоянно. Когда она вставала — её шатало. Руки дрожали. Чашу с водой она держала двумя руками — как маленький ребёнок. Рёбра начали выпирать. Живот — сдувшийся, как у умершей от голода кошки. Ноги будто отказывались быть частью её тела. Руки — бесполезные прутики. Каждое движение вызывало гулкий стон внутри.       Она усыхала. Сжималась, сминалась, будто гнила изнутри.       Однажды, когда она жевала хлеб, сухой как камень, во рту что-то хрустнуло. Щека вспыхнула болью. Каен замерла. Потрогала язык. Кровь. Тёплая. Солёная. Потом — пальцами. Осторожно. Медленно. Она достала его. Зуб. Свой. Положила на ладонь. Рассматривала. Долго. Он был белый, с корнем. Не гнилой. Просто… вывалился. Каен смотрела на него. Потом бросила в угол. Просто потому, что больше ни на что не хватило сил. А потом легла обратно. На свою вонючую, мокрую, холодную лежанку. И смотрела в потолок. Словно ждала, что вот-вот сверху откроется что-то.       Дверь.       Или небо.       Или... конец.