Полгода, два дебила и немного вискаря

Я твой спутник, но связь между нами потеряна год как Ответ найдет тот, кто найдет черный ящик в обломках Я никчемный рэпер, ты - обреченная стерва Любовь умирает первой, ненависть - бессмертна Ты не со мной, ты не мой стал Я твой голос и ты немой стал И твой последний крик поглотил космос Если бы ты мог что-то сказать, ты бы нас легко спас

Ты смотришь в глаза, но нечего сказать И снова, и снова, и снова И от тебя ничего, кроме боли и зла И мы сами это не остановим И спорим, что мы не сможем не спорить И пусть я тысячу раз не права Но ты молчишь и от тебя ни слова Ты можешь хоть что-то сказать? Прошу, не молчи...

***

Я бегу по лужайке. Кажется, у неё нет ни начала, ни конца, только бескрайняя зелень и небо. Солнце ярко светит, согревая плечи. Под ногами сочная трава и россыпи ромашек, белых, как молоко. Воздух чистый, сладкий, как будто наполненный медом и свободой. Небо бездонное, голубое-голубое, с пушистыми белоснежными облаками, похожими на сахарную вату. И я бегу, бегу, бегу. Будто от кого-то, а может, к кому-то. Легкость в теле, будто я сама часть ветра. Меня держат за руку. Крепко, уверенно, так, будто больше никогда не отпустят. Это прикосновение такое родное, тёплое, почти забытое. Я поворачиваю голову влево — и вижу его. Кирилл. Мой родной. Мой самый-самый. Он улыбается, а в глазах летнее небо. Глаза, в которых я тону, как в тёплом озере. Без единого шанса всплыть. Улыбка у него такая домашняя. Такая, от которой внутри всё замирает, но одновременно становится спокойно, уютно, тепло. — Кирюша.. — вырывается у меня шёпотом. Пальцы дрожат, когда я тянусь, чтобы коснуться его щеки. Он не отвечает, только склоняет голову чуть на бок, улыбается ещё шире, будто слышит меня не ушами, а сердцем. Я знаю, я дома. Хочу остаться здесь навсегда. На этой лужайке, где время застыло. Здесь нас никто не найдёт, никто не разлучит. Здесь мы в безопасности. Кирилл притягивает меня к себе, обнимает крепко-крепко, так, что у меня перехватывает дыхание. Он целует меня в макушку и гладит по волосам. И всё, нет больше сильной, независимой, громкой Леры. Есть только его Лерочка. Маленькая, любимая, беззащитная. Я вдыхаю его запах. Он пахнет, как всегда, божественно, смесь лета, его свитера, моря и чего-то необъяснимо родного. Запускаю пальцы в его волосы. Они мягкие, светлые, цвета пшеницы. Господи, прошу, останови время. Пусть ничего больше не будет. Пусть останется только это. Только он. Только мы. Но Кирилл отстраняется. Берёт меня за руку снова и мы бежим. Я уже с трудом за ним поспеваю, он как всегда быстрее. Ноги сбиваются с ритма, будто в них налили свинца. Всё болит. — Подожди! Кирюша, пожалуйста, подожди! — хочется закричать, но голос ломается. Он останавливается у самого края холма. А я ведь думала, что лужайка бесконечна.. Но вот она заканчивается обрывом. Мы смотрим вниз, там метров пять, может, больше. Внизу острые скалы и тёмно-синее море. Бездна. Полшага и всё. Падение. Тишина. Точка. — Готова? — вдруг спрашивает он, хотя всё это время молчал. — А ты готова, Валерия? Меня будто ударили. Нет, нет, нет! Почему он зовёт меня так? Почему не Лерочка, не Лера, не просто "ты"? Почему его голос снова шепчет моё имя как проклятье? Почему в нём ледяной холод вместо тепла? — Валерия. Валерия. Валерия. — повторяет он снова и снова, шепчет на ухо, пока я плачу. Слёзы катятся по щекам, не останавливаются. Сердце рвётся. Это не он. Это не может быть он. И вдруг — он толкает меня. Его лицо искажает ухмылка. Не улыбка. Ухмылка. Я лечу вниз. Медленно, слишком медленно. Мой хрустальный замок рушится. Принц на белом коне исчезает. Сказка лопается, как мыльный пузырь. Мой принц — злодей в этой истории. Не спаситель. Палач. Я просыпаюсь в слезах. Всё тело дрожит. Горло сжимает. Это был сон. Только сон. Здесь нет Кирилла. Никто не держит меня за руку. Никто не называет меня этой ненавистной формой моего имени. На часах три утра. Знаю, что больше не усну. Боюсь, что снова увижу во сне Григоренка. Всё ещё горячо любимого, но одновременно самого ненавистного Кирилла. С момента той подставы мой бывший не удосужился ни позвонить, ни написать. Ощущение, будто он сквозь землю провалился или переехал на Марс. Похуй. Всё равно не хочу его видеть, хотя бы в реальности. А вот во снах он уже четвёртую ночь подряд. Появляется, мучает, делает больно. Снова и снова. Обязательно расскажу об этом психологу, а то усталость и синяки под глазами меня уже раздражают. Сейчас мной овладевает злость, хочется что-то сломать или избить. Злюсь на Кирилла. Злюсь на себя, что такая бесхребетная, что тогда ничего не сказала, позволила оклеветать себя. Ещё сильнее бесит, что не могу избавиться от чувств к этому мудаку. Взглядом ищу, на чём можно выместить злость. Попадается под руку ни в чём не виноватый кухонный стул. Как хорошо, что у меня нет соседей и шумоизоляция отличная. Вскакиваю с кровати и пинаю этот долбаный стул. Не рассчитала, ударяюсь мизинцем и начинаю орать. В гневе швыряю стул куда подальше. Хочу его сломать, кидаю ещё два-три раза. С каждым разом сильнее. Ни хрена не выходит. Сажусь на пол и пытаюсь руками сломать деревянную ножку. Безуспешно. От этого злюсь ещё сильнее. Сжимаю её что есть сил и, наконец, добиваюсь успеха. В руке остаётся часть чёртовой ножки. И в тот же момент каким-то чудом загоняю себе в ладонь занозу. Болит, но плачу я далеко не от этого. Какая же я конченая.. Гнев резко сменяется страхом. Боюсь самой себя. Боюсь, что сделаю с собой что-то страшное. Тяну себя за волосы, становится ещё больнее. Паника накрывает. Дышать тяжело, как будто кислород исчез из комнаты. Тело дрожит, сердце бешено колотится, в голове гул, слёзы текут по щекам. Мне тесно в собственном теле. Кажется, я схожу с ума. Когда немного отпускает, хватаю телефон и на автомате набираю знакомый номер. Отвечают, когда я уже снова начинаю паниковать и тянуть волосы. Плевать на обиды, сейчас он мне нужен. — Полчетвёртого утра, я сплю, — слышится сонный голос. — Лера, это не может подождать до обеда? — Даня, я не могу, — шепчу в трубку, едва разборчиво. — Мне страшно. Пиздец как. Я боюсь самой себя. Данечка, приедь, пожалуйста.. — Лерусь, спокойно. Я буду у тебя через минут двадцать, — твёрдо отвечает он. Ненавистный кабинет детского психолога. Анастасия Эдуардовна сообщает маме, что у меня «нарушения психики», но я не придаю значения её словам. Мне семь. Я сижу в уголке с игрушками и рисую домик у моря, а рядом себя с мамой и папой. Нет, это не мечта. Это — наш реальный дом в Греции. На улице январь, мороз, а мне просто хотелось +30 и на пляж. Строить замки, купаться в надувном круге. На завтрак арбуз, на обед арбуз, и на ужин тоже. В морозилке — годовой запас моего любимого замороженного сока. — Алина Владиславовна, поймите, спорт только усугубит ситуацию, — говорит психолог. Эти слова я запомнила навсегда. — Конкуренция, желание быть первой, нечестная игра, автоголы. Всё это может провоцировать у Валерии вспышки гнева ещё чаще. А мы этого не хотим. Я считаю, на время нужно исключить футбол. Исключить футбол? Слова тёти-доктора разозлили меня до белого каления. Кто она такая, чтобы отнимать у меня мою главную радость? Я не заметила, как начала пинать столик и ломать один за другим цветные карандаши, которыми только что разукрашивала чудесный рисунок. Мне можно было запретить мультики, ограничить в игрушках, но не забрать мяч и поле. Не знаю, почему я так прикипела к футболу — из-за интереса или потому что я (была, и остаюсь) папина дочка. На поле я чувствую себя как рыба в воде. Всё, что связано с футболом меня успокаиваает. На поле все проблемы исчезают, есть только я и мяч. Это не вред, а моё спасение. — Лерочка, что ты делаешь? — озабоченно спрашивает мама. Дальше ничего не помню. В карточке написано: "Нарциссическое расстройство личности и патологическая неконтролируемая агрессия". Мне прописали успокоительные, кучу других лекарств и обязательные сеансы у психолога, чтобы я перестала ломать всё на своём пути. И главное, чтобы не начала вредить себе. После истерик и уговоров меня вернули на поле. Переход с позиции защитника на нападающего тоже помог. Таблетки, терапия и футбол медленно, но верно стали возвращать меня к нормальной жизни. Даня — один из немногих, кто знает о моих диагнозах. Мой самый близкий друг, уже больше десяти лет. Доверяю ему как себе, а может, даже больше. На случай, если что-то пойдёт совсем по пизде, у него есть ключ от моей квартиры. И вот, спустя обещанные двадцать минут, дверь открывается. На пороге появляется Макеев. Проходит в спальню. Находит меня рыдающую, с занозой в руке и сломанным кухонным стулом. — Лерусь, я тут, — садится рядом на корточки. Я молчу. — Милая, оставь в покое волосы, пожалуйста. Голос Дани, как транквилизатор. Я, как послушная девочка, отпускаю волосы. Страх отступает. Сердцебиение выравнивается. Становится легче дышать. — Это стул, да? — спрашивает, когда я показываю ладонь. Киваю. Он достаёт занозу. Обнимает крепко, что я растворяюсь в этих объятиях и не хочу, чтобы отпускал. Боюсь, что как только закрою глаза, Кирилл вернётся. Или Даня уйдёт. И я снова буду крушить всё и вредить себе. Когда слышит, что я дышу ровнее, ведёт меня на кухню, садит за барную стойку и устраивает допрос с пристрастиями. Ему надо знать всё, так что в моем рассказе нет места недомолвкам. Я рассказываю всё. Сон. Паническую атаку. Вспышку гнева. Приходим к выводу: это пиздец. Последний раз такое было три года назад. — Ты пила таблетки? — серьёзно спрашивает Даня. Хочу отшутиться, но молчу. — Лер, ты мне звонишь в истерике, я нахожу тебя с занозой и сломанным стулом. Паническая атака, гнев, всё по полной. Мне врать не стоит, ведь я тебя знаю, как облупленную. — Я... — кашляю, чтобы хоть как-то начать. Сейчас получу пиздюлей от него, а днём от родителей. — Я уже четыре дня ничего не пью. Не до того было. — Да что ты?! — злится и заваривает чай. — Лера, тебе сто раз говорили: нельзя вот так просто бросать таблетки посреди курса. — Отчитываешь меня, как маленькую. Я знаю, что нельзя. — Заметь, это ты меня позвала. Я мог бы уйти, но я забочусь и люблю тебя, сволочь такую, — протягивает чашку и садится напротив. — Держи. Твой клубнично-малиновый, три ложки сахара. Выпьешь и спать. А я тут, так что ни один мудак в твой сон не проберётся. Когда чай допит, меня ведут в спальню. Лекарства завтра, всё по списку, главное под надзором Даниила Витальевича. Он укладывает меня, укрывает одеялом. Сам ложится рядом, под плед. Поёт колыбельную, мило до жути. В детстве меня мучили кошмары и я приходила к маме, а та пела мне и обнимала. Давно рассказывала об этом, но он помнит. Про него могут говорить что угодно: что мажор, что мудак. И будут правы. Но я им искренне сочувствую, потому что за всей этой маской скрывается верный, надёжный, тёплый человек, который всегда рядом. Это акция не для всех, только для самых близких. И я, к счастью, в их числе. Первый класс. Линейка. Стою с Никой, но она особо не хочет со мной разговаривать, так что я верчусь в поисках собеседника. Решаю, что блондин, который как раз роется в пакете от одиннадцатиклассников — самое то. — Блин, а у тебя тоже гелевые ручки есть? — спрашиваю, чтобы завязать разговор. — Есть, — мальчик оборачивается и показывает упаковку цветных ручек. — А у тебя есть такие тетрадки? Нас свела линейка, первый “Б” и подарки от старшеклассников. До шестого класса мы были легендарным трио: я, Даня и Ника, пока она не перешла в другую гимназию. Даня ворочается во сне, плед сбился и укрывает только ноги. Поднимаюсь с кровати, укрываю его по-человечески и иду на кухню. Надо что-то сообразить на завтрак. Да, у меня утро в два часа дня, что значит, завтрак по расписанию. Если вы не знали, то утро начинается тогда, когда вы просыпаетесь. Макееву готовлю его любимый омлет, а себе гренки. Кулинария — не мой конёк, обычно спасаюсь доставкой, но сегодня захотелось сделать хоть что-то самой. — Арсеньева, ты готовишь? — слышу за спиной удивлённый голос. — Проснулся, — цокаю языком. — Ну и зачем я тебя укрывала, дорогой мой? — Твои кулинарные шедевры вырвали меня из сладких снов, — хихикает Даня, садясь за стол. — Новый стул покупать будешь? — хлопает по брату-близнецу того самого, что я ночью сломала. — К чёрту, заменю всё, — перекладываю омлет на тарелку и ставлю перед ним. Сама сажусь рядом со своими гренками. Завтракаем и вспоминаем школу, сборы, всякие истории, а у нас их бесконечное количество. Даня не решается завести разговор про утреннее потрясение. И я не тороплюсь с этим. Хотя, скорее всего, он просто выжидает подходящий момент. Не удивлюсь, если скажет, что боится травмировать меня вопросами. Когда доедаем, он всё-таки осторожно спрашивает: — Лер, за последние четыре дня это первый такой случай? Я хлопаю ресницами. Не знаю, что ответить. Первый день помню смутно. Помню “Орион”, ментов и как нас сажают в машину. Потом родительский дом, мои слёзы, крики отца, мамины объятия. Помню, как меня успокаивали и уложили в постель, хотя уснуть мешали кошмары. Родители верят, что меня подставили — Кирилл Григоренко им никогда не нравился. Линейка. Дани всё ещё нет, как обычно опаздывает. Разговариваю с Маринкой, которая хвастается поездкой на Мальдивы и новым телефоном, у неё лето было зашибись. Я хоть и коммуникабельная, но в классе подружилась только с Никой, которая давно покинула нас, и Даней. Остальные так, поверхностно. Но с Маришей иногда удавалось мило поболтать, поэтому я обрадовалась, когда увидела её без подружек. — Арсеньева, Арсеньева, Арсеньева! — раздаётся знакомый голос. — Го-о-ол! Валерия Арсеньева приносит победный гол команде “Орион”! Ну, конечно. Это Даниил Макеев с охапкой красных роз. Я хихикаю, он тоже, родители рядом шикнули на нас, линейка же всё-таки. — Ну, принцесса “Ориона”, с победой, — поздравляет и тянется обняться. По пути кидает пару слов Маринке и она краснеет. — Мариш, ты за лето ещё красивее стала. Была Мисс Планета — теперь Мисс Галактика. — Спасибо, — еле слышно отвечает она, мило улыбаясь. — Подлиза ты, Макеев, — смеюсь, обнимаю его. — Рада тебя видеть. Мой взгляд цепляется за парня рядом с Даней. Белые волосы, небесные глаза, самоуверенная улыбка, несколько расстёгнутых пуговиц на рубашке и букет лилий. Его светлая внешность и солнечные лучи создают ощущение, что он светится. Я не могу отвести взгляда, и Даня это замечает. — Валерия Тимуровна, Марина Анатольевна, — торжественно начинает Макеев. — Позвольте представить нашего нового одноклассника — Кирилла Андреевича Григоренко. А ещё он теперь в моей команде. Будет играть на позиции правого защитника. — Рад знакомству, дамы, — говорит Кирилл, очаровательно улыбается и целует нам руки. Уже тогда я знала: эта улыбка сведёт меня с ума. И не ошиблась. — Да, это первый случай, — бормочу себе под нос и отодвигаю тарелку с гренками. — До этого держалась. Всё копилось и вот прорвало. Я ждала лекцию, что нельзя так, надо контролировать себя. Но Макеев молчал. Ковырял омлет и о чём-то думал. Потом, спустя пару минут, взял телефон и позвонил моей маме. Не сказал мне ни слова, но я сразу поняла, куда он звонил. Скорая помощь в лице Алины Владиславовны прибыла через полчаса. Меня посадили на диван и начали “допрос”. Мама и Даня шушукались, а потом он ушёл, обняв меня на прощание. Мы с мамой собрали в коробку всё, что хоть как-то напоминало о Кирилле: фотографии, его футболки, подарки. Мама сказала, что не выбрасывает, просто уберёт до лучших времён, пока мне не станет легче. Она осталась со мной на выходные. Папа приехал к ужину. В воскресенье созвонились с психологом. Стало легче. Сплю спокойнее, хотя кошмары продолжают мучать. В понедельник мне разрешили не идти в школу и в центр, но в второе место я всё-таки решила заехать. Собрала волосы в хвост, натянула чёрные джинсы, майку и розовую ветровку. По дороге встретила Макеева, который всё про Ленку трещал. Надеюсь, она ему правда нравится и там нет малейшего намёка не эскорт. Сейчас он мне хоть кто, но я верю у него есть мозги и щепочка серого вещества в них. На физре Даня сидит на скамейке, на коленях у него Ленка, он гладит её по волосам. На второй скамейке — Фил, сверлит взглядом эту сцену. Рядом с ним хихикают Яна и Женя. А я? Мне кажется, что ни на одной скамейке нет места для меня. Сажусь прямо на землю, между ними. — Арсеньева, ты чего на полу сидишь? — тут же подаёт голос Ковалёв. — Что, скамеек больше нет? — Антон Вадимович, мне отсюда лучше видно, — на ходу выдумываю оправдание. Звучит оно не слишком убедительно, но Ковалёв решает меня не донимать. У тренера сейчас другие заботы: нужно собрать футбольную команду на завтрашний матч. Фил и Даня, лучшие игроки, валяются на скамейке. У Дани травма, а Фил, как обычно, выёживается. Но жопой чую — скоро пойдёт играть, как миленький. Макеев язвит, умничает, подпитывая свой статус коронованного мудака. Не понимаю какого хуя они выёбываются, я бы сейчас всё отдала, лишь бы снова стоять в этом долбаном квадрате и тренироваться, как раньше. Чувствую, как форма уходит, и это меня дико бесит. Наконец-то приходит пропажа — Дрочер. Похоже, он может побить рекорд Дани по опозданиям. Отвлекаюсь от своих мыслей и поглядываю на Женю с Геной. Что между ними происходит? Янка задаёт тот же вопрос вслух, но, конечно, в ответ тишина. Остаётся только гадать. Но моя арсеньевская чуйка подсказывает: они переспали. Она редко ошибается. Тренировка идёт вяло. Парни натыкаются на видео с соперниками, где те слишком громко о себе заявляют. У пацанов моментально сносит башню, и они начинают обсуждать, как бы «встретиться» с этими выскочками и набить им ебальники. Умные мысли их посещают, но, как всегда, они оказываются быстрее. Пока мальчики злятся, мы с девчонками уходим в курилку. Даня исчезает с Леной. Ну как исчезает, тащит её к себе домой. Ему, как и мне, на шестнадцатый день рождения родители подарили квартиру. Самые пиздатые тусовки были именно у него. Там же, кстати, и началась моя история с Кириллом — Макеев тогда подыграл, свёл нас лучше любой свахи. В этом деле он лучше Ларисы Гузеевой. Именно там Григоренко, мозгоёб номер один, наконец признался в чувствах. Я залезаю на парапет, прикуриваю сигарету. Яна повторяет за мной. Мы втроём обсуждаем ту самую вечеринку. Сначала Женя отнекивается, но потом рассказывает: оказывается, парни хотели слить Даню и из команды, и из центра. Говорит с осторожностью, будто боится моей реакции. Но я только смеюсь. Гении, ебаный рот. Успокаиваю Женю, обещаю, что не скажу Макееву, и признаюсь, что на месте парней я бы тоже приняла Даню за мудака. Только пришёл и сразу колючки выставил, знакомиться не хочет. — Слушай, Лер, — вдруг поворачивается ко мне Яна. — Так твой друг, получается, свободный? — Получается, да, — выдыхаю дым в сторону, чтобы не попасть на девочек. — Если с Ленкой не сойдутся. Вы же говорили, у неё там с Филом что-то было, но, походу, всё. — Это просто Фил ещё не включился, — хмыкает Женя. — Да у него вроде как девушка появилась, — добавляет Яна. — Хотя неизвестно, надолго ли это. Возвращаются пацаны, сияя, будто уже выиграли матч. На парапете становится тесно. Рядом со мной на корточки садится Никита, ещё и сигарету стреляет. Но веселье длится недолго. Приходит Дрочер и с каменным лицом сообщает, что завтра пацанам конец, победы не видать. Финита ля комедия. — Не ссыте, — спокойно заявляет Платон. — Я своих пацанов подтяну, всё будет чётко. — Или я своих, — подхватывает Никитос. — Так даже лучше будет. Кажется, только Платонов и Бойко считают этот план гениальным, но останавливать их никто не торопится. Ну, посмотрим, кто завтра кого на поле «вынесет». Решаю, что пора домой. Время почти восемь, значит, сегодняшний срок в центре я честно отмотала. Запихиваю наушники в уши и уношу ноги под “Нервы”. Музыка поможет уйти в себя и провести внутренний монолог, в котором я так нуждаюсь. Но план нарушает рука на моём плече. Достаю телефон, ставлю музыку на паузу и оборачиваюсь. — Лер, можно я тебя провожу? Заодно и нормально познакомимся, — говорит Никита, и я замечаю, как на его щеках проступает румянец. Кто бы мог подумать, что такой вспыльчивый и острый на язык парень будет смущаться из-за меня. — Вы опять какую-то хрень против Макеева мутите? — с прищуром поднимаю бровь и ловлю его непонимающий взгляд. Улыбаюсь. Теперь специально.