Враг, что протянул руку

29 января, Вашингтон

Прошло две недели с момента, когда Россия попал в больницу. Для него это время крайне долго тянулось. Он и не подозревал, что лежать без дела может быть так изматывающе. Главным источником раздражения стал телефон. Несколько дней заместитель звонил по сто раз в сутки, высасывая остатки сил. Нужно было узнать мнение России об отчетах и дать наставления. Порой он задумывался, на кой ему нужен заместитель, который всё у него пытается узнать? Россия ловил себя на мысли, что даже в самые тяжелые рабочие недели дома он так не выдыхался. Больное тело требовало сна, а голос в трубке требовал решений. И эта ситуация превращала его голову в раскаленный котёл. В момент, когда мысли о входящих звонках покинули его, в памяти всплывал недавний приезд Беларуси. Это воспоминание было ярким, но болезненным. Россия до сих пор видел её лицо в дверях палаты — бледное, с расширенными от ужаса глазами. Она тогда не сдержалась, рванула к нему и прижалась, забыв про все его травмы. Россия помнил, как у него потемнело в глазах, а из груди вырвался невольный хрип. Беларусь тут же отпрянула, прикрыв рот ладонью, и начала судорожно извиняться, едва не плача. Они проговорили несколько часов, но остаться она не смогла — дома накопились проблемы, требующие её личного присутствия. На следующее утро она уже была в аэропорту, оставив его в привычном одиночестве. Америка тоже не давала о себе забыть. Она заявлялась раз в пару дней: садилась рядом и говорила с ним, попутно узнавая его самочувствие, что порой напрягало Россию. Врачи в её присутствии становились тише воды, бодро рапортуя, что пациент идёт на поправку. Хотя сам Россия чувствовал, что «поправка» — это громкое слово. Тело всё ещё ощущалось чужим, а рёбра ныли при каждом неудачном повороте. Шёл пятнадцатый день. Около одиннадцати утра, когда Россия в очередной раз пытался найти удобную позу на подушках, дверь открылась. Главврач вошёл в палату размеренным шагом, который Россия научился узнавать по звуку за эти две недели. Поздоровавшись, доктор привычно бросил медицинскую карту на край кровати. — Ну, как самочувствие? — спросил врач, не глядя на пациента. Он начал проверять капельницу, методично простукивая трубки и сверяясь с показателями на мониторах. — Нормально, — выдохнул Россия, стараясь лежать ровно, хотя спина нещадно чесалась, а в затылке пульсировала тупая боль. — Только голова... стоит глазами повести чуть резче, и всё плывет. Когда это закончится? — Точно не в ближайшее время, — доктор наконец повернулся к нему, поправляя очки. — Гематома — штука упрямая, ей нужно время, чтобы рассосаться. Но, собственно, я пришёл не только за этим. У меня есть новости. Насколько они хорошие — судите сами. Россия напрягся. Любые новости в его нынешнем положении настораживали и интриговали одновременно. — Я изучил ваши последние анализы и динамику, — продолжил врач. — Критическая фаза миновала. Держать вас в палате интенсивной терапии дальше смысла нет, поэтому я принял решение перевести вас на домашний режим. В груди у России что-то встрепенулось. Неужели всё? Неужели этот адский запах хлорки и белые стены останутся позади? — Домой? — в его голосе прорезалась непривычная надежда. — В смысле, я могу лететь? Вы же говорили... — Нет-нет, — доктор предостерегающе поднял руку, гася его энтузиазм на корню. — Перелеты всё ещё под строжайшим запретом. Давление в салоне самолёта для вас сейчас — смертный приговор. Речь о другом. Врач замялся, подбирая слова, и это заставило Россию похолодеть. — Вчера мисс Америка лично связалась с руководством госпиталя. Она настаивает на вашем переводе на домашнее лечение. Также за вами будет закреплен наш специалист для ежедневных осмотров. В случае любого осложнения — экстренная госпитализация обратно к нам. Россия замер, чувствуя, как внутри всё заледенело. В голове не укладывалось. — К ней? Вы серьезно? — он попытался усмехнуться, но ребра тут же отозвались резкой болью, заставив его поморщиться. — Одно дело — официальный визит, но жить у неё под присмотром, пока я даже встать нормально не могу... Она что, действительно решила поиграть в милосердие? — У неё свои аргументы, — уклончиво ответил врач, забирая карту с кровати. — К тому же, она дала понять, что это не обсуждается. Россия почувствовал себя загнанным в угол. Это была не выписка. Это была передача ценного груза из рук в руки. — Она приедет за вами после обеда, — добавил врач, уже стоя в дверях. — Подготовьтесь. Я выпишу рецепты на обезболивающие и седативные, принимать их нужно будет строго по часам. И мой вам совет: не пытайтесь геройствовать. Ваше тело сейчас — хрустальная ваза, которая едва держится. Доктор вышел, оставив Россию в полном оцепенении. Тишина палаты теперь казалась не скучной, а уютной — по сравнению с тем, что ждало его в доме Америки. Он посмотрел на свои руки, всё еще бледные и слабые. «Нянька», значит. Похоже, его худший кошмар обретал реальные черты, и деться от него было абсолютно некуда. После ухода врача прошло два с половиной часа, но Россия этого почти не заметил. Он сидел, откинувшись на подушку, и тупо сверлил взглядом стену напротив. Ему принесли обед — какой-то суп — однако он так и лежал на тумбочке, медленно остывая, аппетита не было совсем — Жить у неё... — негромко пробормотал Россия в пустоту палаты. — Господи, да это даже звучит как бред. Сама мысль о том, что он окажется в личном пространстве Америки, в её доме, заставляла его нервно дёргать здоровой рукой. Одно дело — спорить на саммитах, и совсем другое — делить завтрак и видеть её по утрам в домашней обстановке. Это не просто «неловко», это за гранью его понимания. Размышления прервал телефон. Гаджет завибрировал на тумбочке, заставляя Россию вздрогнуть. Кое-как, стараясь не запутаться в трубках капельницы и не выдернуть иглу, он дотянулся до экрана. Беларусь. Он нажал «Принять» и сразу переключил на громкую связь — держать трубку у уха было слишком тяжело, локоть моментально начинал ныть. — Да, — выдохнул он, стараясь придать голосу бодрости. — Привет! Ну как ты? — голос сестры прозвучал так звонко, что он невольно поморщился. — Врач заходил? Есть новости? — Заходил. Новости такие, что хоть стой, хоть падай. Меня выписывают. На том конце провода послышался восторженный возглас и какой-то шум, будто она выронила ложку. — О боже, правда?! Значит, ты летишь домой? Я сейчас же распоряжусь, чтобы всё подготовили! — Сбавь обороты, — осадил её Россия, криво усмехнувшись. — Никто меня домой не пускает. Перелёты запрещены. Америка забирает меня к себе домой. Сказала, будет «нянчиться», пока я не окрепну. В трубке повисла мёртвая тишина. Россия даже проверил, не оборвался ли вызов. — В смысле... к себе? — наконец переспросила Беларусь. Голос её звучал так, будто она только что узнала о высадке инопланетян. — Прямо в её дом? — Вот именно. Я ей говорю: «Я не инвалид, сам справлюсь», а она мне пальцы загибает, перечисляя мои переломы. Ведёт себя так, будто я пятилетний ребенок, который не может сам доползти до кухни. — Ну... Рос... — Беларусь замялась. — Она вообще-то права. Ты еле двигаешься. Может, это и неплохо? Под присмотром всё-таки... — Под чьим присмотром?! — возмутился он, забывшись и тут же схватившись за бок от резкой боли. — Ты её видела? Она же при каждом удобном случае будет мне это припоминать. Моя гордость и так на нуле, а теперь она её окончательно добьёт. — Ой, да ладно тебе, — фыркнула сестра. — Перестань ворчать. Пользуйся моментом, пусть поухаживает. Сомневаюсь, что тебе не нравится внимание девушки, особенно такой... Э-э-эм... экстравагантной? Главное, поправляйся. Ладно, мне пора бежать, береги себя и... не ругайся с ней сильно, ладно? — Постараюсь, — буркнул он. — Давай, на связи. Он отключил звонок и отложил телефон. В палате снова стало тихо. Россия прикрыл глаза, пытаясь унять нарастающее раздражение. В памяти вдруг всплыл тот первый вечер, когда он только пришёл в себя. Америка тогда была... другой. Не такой ледяной и саркастичной, как обычно. В её взгляде было что-то мягкое, почти человеческое. «С ума сойти, — подумал он. — Уже галлюцинации начались. Мягкая Америка... это ж надо до такого додуматься». Его размышления прервал короткий, уверенный стук. Дверь открылась, и на пороге появилась та самая «причина его головной боли». Америка стояла в дверях, уже без больничной накидки, в своём обычном безупречном стиле, и внимательно смотрела на него. — Ну что, Россия, — сказала она, слегка приподняв бровь. — Вещи собрал? Или мне за тебя это сделать? Она прошла вглубь палаты, негромко щелкнув дверным замком. Америка сегодня выглядела непривычно по-домашнему: лёгкая футболка, обычные штаны, волосы перехвачены простой резинкой. Наклонив голову в ожидании ответа, она смерила его взглядом. — У меня и вещей-то особо нет, — буркнул Россия, демонстративно отвернувшись к окну. Америка негромко усмехнулась, проходя к прикроватной тумбочке: — Значит, не собрался. Что ж, раз уж великий и могущественный Россия не в состоянии сложить пару футболок в сумку, придётся это сделать мне. В её голосе не было злобы, скорее — плохо скрываемое удовольствие от ситуации. Ей явно нравилось наблюдать за тем, как он пытается сохранить лицо, будучи прикованным к больничной койке. Она взяла ту самую сумку, которую принесла в прошлый визит, и начала методично складывать его немногочисленные пожитки. — Как ты вообще? — поинтересовалась она, не отрываясь от дела. — Ходить уже пробовал? Россия тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри нарастает раздражение: — Врач сказал, чтобы по возможности я не ходил. Сказал, ранам нужен покой. Так что пока... не особо. Америка кивнула, застегивая молнию на сумке. В этот момент дверь снова открылась — вошёл главврач. Он вежливо поздоровался с Америкой, передал ей листок с назначениями, после чего подошёл к пациенту и принялся ловко отсоединять капельницу. — Вот список лекарств, — пояснил доктор. — Дозировки и время приёма расписаны. Пожалуйста, следите за этим строго. Америка приняла бумагу, пробежав по ней глазами. — Благодарю, доктор. Он сможет дойти до машины сам или лучше взять коляску? Россия, услышав это, едва не поперхнулся воздухом. Его? В коляску? Он открыл рот, чтобы высказать всё, что думает об этой идее, но врач опередил его: — В его состоянии перенапряжение ни к чему. Лучше не рисковать. Я сейчас пришлю медсестру с каталкой, лучше будет, если его отвезут лежа. Попрощавшись, врач быстро покинул палату, оставив после себя звенящую тишину. Россия сидел в немом шоке, чувствуя, как лицо начинает гореть от унижения. Америка повернулась и, заметив его выражение лица, попыталась смягчить удар: — Росс, брось. Ты еще слаб, нет смысла геройствовать на глазах у больничного персонала... Результат получился обратным. Его глаза гневно блеснули. — Знаешь, ты меня уже начинаешь раздражать, — процедил он сквозь зубы. — Приму это за комплимент, — парировала она с легкой улыбкой. Тут же зашла медсестра, вкатывая в палату складную каталку. Она уже хотела помочь пациенту перебраться, но Америка, прекрасно понимая, что Россия сейчас взорвётся от любого лишнего прикосновения, жестом остановила её: — Спасибо, я справлюсь сама. Медсестра лишь кивнула и, бросив взгляд на пациента, быстро вышла из палаты. Закрыв дверь, Америка подошла вплотную к кровати и протянула ему руку: — Ну что, мистер, давайте перебираться. Россия посмотрел на свою больничную одежду — эти нелепые штаны и свободную рубашку. — Я что, прямо так поеду? — в его голосе прозвучало неприкрытое отчаяние. Америка фыркнула, помогая ему перейти с больничной кровати на каталку. — Дома переоденешься. Машина ждёт прямо у входа, папарацци там нет, так что твой «модный провал» никто не запечатлеет. Не стесняйся, поехали уже. Америка действовала предельно осторожно. Она медленно помогла перебраться, не рискуя делать резких движений. Россия почувствовал, как быстро его силы истощаются, хотя он только перебрался на каталку. — Как ты? — негромко спросила она, крепко удерживая его за плечо. — Голова… — выдохнул он, зажмурившись. — Кругом всё. — А ты хотел сам идти, — беззлобно констатировала она. — Я всё понимаю, гордость и всё такое, но надо же силы учитывать. Она помогла ему устроиться поудобнее и вручила в руки сумку. Россия вцепился в неё одной рукой. Америка взялась за ручки каталки, и они тронулись к выходу. Сказать, что ему было некомфортно, — не сказать ничего. Мало того, что после двух недель в постели его мутило от каждого поворота, так ещё и осознание того, что главный соперник катает его по коридорам, как немощного, жгло изнутри сильнее любых травм. Америка же, напротив, казалась абсолютно спокойной. Он даже услышал, как она едва слышно напевает какую-то мелодию себе под нос, словно это была обычная прогулка. Когда же они добрались до выхода из больницы, автоматические двери плавно распахнулись, и в лицо ударил резкий холодный воздух. Россия невольно поёжился в своей тонкой больничной одежде. — Уж извини, куртку я захватить забыла, — бросила Америка, толкая кресло вперёд. И было непонятно, специально ли она это сделала или действительно забыла. — Но не переживай, машина уже здесь. К входу плавно подкатили два чёрных автомобиля. Один был обычный седан, явно предназначался для сопровождения: Россия мельком заметил внутри людей в темных очках. А вот первая машина, широкая и высокая, больше напоминала медицинский спецтранспорт или элитную маршрутку. Россия сразу догадался, зачем понадобилась такая габаритная машина, и лишь тяжело, обреченно вздохнул. Выскочивший охранник быстро подошёл к ним, перехватил управление каталкой и аккуратно спустил её по пандусу. Подкатив к задней двери, он открыл ее, распахивая. Из салона тут же выкатили другую, стационарную, кушетку. Америка молча наблюдала за процессом, а когда охранник подогнал её вплотную, она щелкнула тормозом на больничной каталке России. — Так, Россия, нужен ещё один рывок. Давай, перебирайся, — произнесла Америка, наклоняясь к нему. Она подхватила его под лопатки, а охранник, не дожидаясь просьб, перехватил его ноги. Почти без усилий они переложили его на внутримашинную кушетку, после чего закатили её обратно в автомобиль. Раздался резкий металлический грохот: это фиксаторы защелкнулись, надёжно закрепляя место. Америка забралась следом и села на узкое сиденье рядом, кивнув охраннику, чтобы тот откатил больничное кресло обратно в здание. Дверь захлопнулась, внутри было тепло, пахло дорогой кожей и едва уловимым парфюмом Америки. Она по-хозяйски перекинула ногу на ногу и откинулась на спинку кресла, изучая Россию своим холодным, оценивающим взглядом. — Думаю, теперь мы можем ехать, — констатировала она. Спустя минуту кортеж тронулся. Россия привалился затылком к подушке, чувствуя мягкую вибрацию двигателя. Он кое-как повернул голову к окну, провожая взглядом опостылевшие стены госпиталя, которые теперь сменились мельканием улиц Вашингтона. — И куда ты меня везешь? — спросил он, не поворачивая головы. — Только не говори, что в какой-нибудь бункер под Белым домом. — Обойдешься без бункеров, — хмыкнула она. — У меня есть частный дом. Небольшой, уютный. Я там редко бываю, так что мешать нам никто не будет. Врач станет заезжать через день, проверять твоё состояние. Если всё будет окей он просто будет уходить, не мозоля глаза. — Решила устроить мне отпуск в плену? — иронично приподнял бровь Россия. — Считай это реабилитацией с видом на мой сад, — парировала Америка, взяв планшет, который лежал рядом. — И не ворчи, тебе вредно. Они ехали довольно долго, так как машины ехали без особого внимания к звуку сирен или перекрытия улиц. Через некоторое время кортеж свернул с дороги и заехал на частную территорию. Дом действительно оказался средним: аккуратный одноэтажный коттедж со своим двориком, скрытый за высокой изгородью. Когда машина остановилась, Америка первой вышла и, дождавшись, пока охранник выкатит кушетку, помогла России подняться на ноги. Он стоял, опираясь на её руку, и оценивающе разглядывал здание. Выглядело всё довольно мирно, если бы не пульсирующая боль в боку. — Слушай, — Америка прервала его осмотр, — второй раз извиняться не буду, но дома каталки нет. Так что давай-ка переставляй ноги побыстрее, пока мы тут окончательно не замёрзли. Она крепко взяла его под руку, пресекая любые попытки возразить, и они медленно направились к крыльцу. Америка сместила часть его веса на себя, тем самым облегчая ему ходьбу и не перенапрягая его. И плавно они всё же добрались до дома. Америка тут же достала из кармана ключи и, прокрутив в замке, открыла дверь. Внутри пахло деревом. Практически сразу охранник молча занёс сумку России в прихожую, оставил её у стены и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Оставив их наедине. Россия, упрямо игнорируя протянутую руку Америки, попытался разуться сам. Каждый наклон отдавался в рёбрах колючим спазмом, а перед глазами плясали темные пятна, но он всё же скинул ботинки, прежде чем она успела вмешаться. Америка лишь недовольно цокнула языком, глядя на его бледное лицо, но промолчала. — Дом небольшой, — сказала она, снова подхватывая под локоть, когда он пошатнулся. — Сейчас отведу тебя в твою комнату. Потом надо будет отправить охрану за продуктами и лекарствами, а то я уверена: с моего последнего приезда здесь мышь повесилась. Они медленно двинулись по короткому коридору. Россия оглядывался: интерьер был простым и лаконичным, без пафоса Белого дома — тёплые тона, мягкие ковры, приглушенный свет. — Зачем тебе вообще этот дом, если ты здесь не бываешь? — спросил он, экономя дыхание. — Для отдыха, — ответила она, и в её голосе проскользнула настоящая усталость. — Из-за работы я часто ночую прямо в Белом доме, на диване в кабинете. Но когда появляется свободное время... Я приезжаю либо сюда, либо на квартиру. Сюда никто не приезжает без моего приглашения, так что я здесь могу спокойно отдыхать. Пройдя немного дальше, они дошли до комнаты, и Америка, освободив одну руку, открыла дверь. Пройдя в комнату, Россия невольно отметил, что здесь было слишком просторно для одного. Огромная двуспальная кровать, заправленная серым покрывалом, занимала почти половину пространства. В воздухе стояла тишина, от которой после больничного шума закладывало уши. Америка подвела его к самому краю кровати. — Давай, приземляйся, — скомандовала она, слегка надавив ему на плечо. Россия сел, чувствуя, как матрас мягко прогнулся под его весом. Ноги тут же налились тяжестью, а в рёбрах снова кольнуло. Он попытался сам лечь, но тело слушалось плохо — он лишь нелепо завалился на бок, шипя сквозь зубы от боли. Америка, не говоря ни слова, подошла ближе. Она обхватила его за спину и под колени, помогая полностью развернуться и уложить голову на подушку. Её близость, запах парфюма и деловитая сосредоточенность вызывали у него странные ощущения. — Всё, не дергайся, — она отстранилась и поправила край одеяла, который он замял. — Правила простые: если тебе что-то нужно — кричи на весь дом или звони мне. Телефон под рукой, — сказав это, она положила рядом с ним его мобильник. Россия посмотрел на неё снизу вверх, его взгляд был тяжелым и колючим: — Я не инвалид, Америка. Перестань командовать. — Ты пациент, — парировала она, даже не моргнув. — Попробуешь проявить характер и дойти до кухни сам — грохнешься в коридоре. А мне тебя придется опять уложить в больницу из-за дополнительных ран? Оно тебе надо? Она бросила на него последний оценивающий взгляд, словно проверяя, не собирается ли он вскочить, как только она выйдет. — Отдыхай. Я буду недалеко, — бросила она напоследок и вышла из комнаты, не дожидаясь его ответа. Дверь закрылась с негромким щелчком, оставив гостя в полумраке незнакомой спальни. Россия оказался один в немой тишине. Он медленно скользил взглядом по «своей» новой комнате. Она не была похожа на бездушный гостиничный номер или стерильную палату. Светлые стены, тяжёлые шторы, какая-то картина в простой раме — всё это казалось слишком спокойным. Он хотел обдумать своё положение, прокрутить в голове план действий, но реальность быстро смазалась. Тяжёлые веки сомкнулись. Тело, измученное дорогой и стрессом, просто сдалось. Он не успел даже поправить подушку, как погрузился в сон.

***

​Прошло несколько часов. Россия резко дернулся и открыл глаза, поморщившись от ноющей боли, которая успела лишь немного отступить, но не ушла. В комнате царил глубокий полумрак. Лишь холодный, почти стальной свет луны пробивался сквозь щель в шторах, разрезая пространство и ложась длинной полосой на ковер. В голове было мутно. В первые секунды он не мог вспомнить, где находился, пока взгляд не зацепился за незнакомые очертания шкафа. Мысль ударила резко: дом Америки. Россия попытался пошевелиться, но тело отозвалось невыносимой тяжестью. Он сделал глубокий вдох — рёбра под фиксирующей повязкой вновь пронзила привычная ноющая боль. Россия прислушался. В доме было тихо. Никаких шагов, ни звука телевизора, ни шума воды. «Либо она спит, либо ушла на другой конец дома», — пронеслось в голове. ​Эта тишина внезапно пробудила в нём упрямое желание проверить себя. Двухнедельное заточение в больнице подпитало жажду действий. Он не мог просто лежать и ждать, когда за ним придут. Кое-как, помогая себе здоровой рукой, он начал медленно разворачиваться на кровати. ​Процесс занял вечность. Когда его ноги коснулись пола, голова тут же ответила резким головокружением. Россия судорожно вцепился в край тумбочки, сжимая дерево до побеления костяшек. Ему пришлось замереть, прикрыв глаза и считая вдохи, чтобы не потерять сознание прямо здесь. Спустя пару минут мир перестал вращаться. ​Россия сделал первый шаг. Потом второй. Ковёр под ногами казался зыбким. Маленькими, осторожными шажками он направился к двери, чувствуя, как внутри нарастает торжество он идёт сам. Но триумф был недолгим. На полпути в затылке словно что-то кольнуло. Резкая волна боли лишила его равновесия. Теряя опору, Россия инстинктивно выбросил вперед здоровую левую руку, надеясь ухватиться хоть за что-то. Пальцы судорожно сжались на дверной ручке, удерживая его от падения. Но тяжелый гипс по инерции качнулся, и рука болезненно врезалась в дверной косяк. Раздался звук удара, а из груди вырвался невольный, хриплый вскрик. Россия буквально повис на двери, чувствуя, как по лбу катится холодный пот от резкой вспышки боли в сломанной руке. ​«Только бы не услышала», — взмолился он про себя, зажмурившись. ​Но было поздно. Почти сразу за дверью раздались стремительные, тяжелые шаги. Дверь резко распахнулась внутрь, едва не сбив его с ног окончательно, и на пороге появилась Америка. В свете коридора её силуэт выглядел почти пугающе. ​— Я тебе что говорила? — её голос прозвучал низко, с отчётливой сталью, от которой по спине пробежали мурашки. — Не самовольничать. Я разве неясно выразилась? ​Она не стала ждать оправданий. Америка шагнула в комнату и подхватила его под плечи. Несмотря на её внешнюю хрупкость, хватка у неё была железная. ​— Если так хотелось встать — надо было позвать! Куда ты попёрся один? А если бы ты лицом в косяк ушёл, мне бы что, реанимацию сюда вызывать? ​— Я... я не упал, — прохрипел Россия, стараясь выровнять дыхание. Адреналин еще жёг вены, заставляя руки мелко дрожать. — Чего ты орёшь на меня? ​Америка лишь тяжело, разочарованно вздохнула и покачала головой. Она практически на себе дотащила его до кровати и усадила. — Лежи уже, «герой». Сейчас принесу ужин и таблетки. И только попробуй ещё раз сползти на пол — я найду способ ограничить твою свободу передвижения физически. ​Она вышла, оставив дверь открытой, чтобы слышать каждое его движение. Вскоре послышался звон посуды, и Америка вернулась с подносом. Аромат горячих макарон с мясом моментально заполнил комнату, напомнив России, что не ел с самого утра. Америка поставила поднос на тумбочку, выложив рядом две упаковки лекарств. ​— Сам справишься или мне начать тебя с ложечки кормить, чтобы ты снова куда-нибудь не вляпался? — в её голосе скользнула едкая ирония. ​— Справлюсь, — буркнул он, забирая тарелку. — Отлично. Ешь. Я сейчас вернусь. ​Россия ел медленно, преодолевая слабость в руках. Каждый кусок давался с трудом, но еда была настоящей, домашней, и это немного примиряло его с действительностью. Когда тарелка опустела, Америка снова вошла в комнату. На этот раз в руках у неё была сложенная чистая одежда — мягкая футболка и свободные штаны. ​— Так, — она присела на край кровати, заставляя его немного отодвинуться. — Давай переоденемся. ​Россия хотел было возразить, но под её прямым, не терпящим возражений взглядом, промолчал. Началась процедура, от которой ему хотелось провалиться сквозь землю. Америка действовала предельно аккуратно, почти медленно. Она осторожно помогала ему снять больничную рубашку, стараясь не тревожить забинтованные ребра. Её пальцы, прохладные и ловкие, то и дело касались его кожи, и каждый такой контакт ощущался острее, чем должен был. ​Между ними повисла тяжёлая, густая тишина. Россия смотрел куда угодно — на лунное пятно на стене, на свои колени, на тумбочку — только не на неё. Когда дело дошло до футболки, она приподняла его за спину, поддерживая за лопатки. Её парфюм — что-то тонкое, цитрусовое — теперь ощущался совсем близко. ​— Больно? — негромко спросила она, заметив, как он сжал челюсти, когда рука прошла в рукав. — Жить буду, — выдавил он. ​Наконец, с одеждой было покончено. Америка достала из упаковки по одной таблетке и протянула своему подопечному стакан воды. Россия выпил их под её внимательным надзором, чувствуя, как горечь лекарства оседает на языке. ​— На сегодня приключений хватит, — заключила она, забирая поднос и пустой стакан. — Ложись спать. И ради бога, Россия... просто спи. ​Она вышла, и на этот раз закрыла дверь плотно. Россия откинулся на подушку, глядя в потолок. Адреналин постепенно выветривался, уступая место мутному спокойствому. В голове была только одна чёткая мысль: «Похоже, этот месяц будет ну уж очень интересным... но чертовски тяжёлым».

Продолжение следует...