Враг, что протянул руку

Россия открыл глаза и тут же зажмурился от резкой вспышки боли в висках. Голова кружилась, а зрение никак не хотело фокусироваться — комната расплывалась в мутное серое пятно. Он замер, пережидая тошноту, и только через минуту смог нормально осмотреться. Левая рука, которая слушалась чуть лучше, потянулась к тумбочке. Нащупав телефон, он поднес его почти к самому носу и прищурился. На экране высветилось одиннадцать часов утра. — Одиннадцать? Серьезно? — прохрипел он, сам удивляясь своему севшему голосу. — Ни хрена себе я провалился. Он откинул телефон на матрас и прислушался. В доме было тихо, но где-то вдалеке едва уловимо был слышен голос Америки, но слов не смог разобрать Россия уставился в потолок, обдумывая свои перспективы. План «лежать и не отсвечивать» провалился сам собой — организм настойчиво требовал похода в туалет. Он тяжело вздохнул, понимая, что выбора нет. Не звать же её, в самом деле, с просьбой проводить до унитаза. Это было бы уже за гранью его терпения. — Ладно, — прошептал он сам себе, — давай, не разваливайся. Он медленно стянул с себя одеяло, чувствуя кожей прохладу комнаты. Силы вроде бы немного восстановились, но стоило ему только схватиться за край тумбочки и попытаться сесть, как рёбра тут же отозвались тянущей болью. Кое-как приняв сидячее положение, Россия замер, делая глубокие, осторожные вдохи. Затем он поднялся. В первые секунды мир опасно накренился, и Россия едва не рухнул обратно, судорожно вцепившись в дерево тумбочки. В голове всплыли наставления врача: «Долго ходить нельзя, но и лежать пластом вредно — мышцы атрофируются, потом вообще не встанете». — Вот и проверим, — пробормотал он, отлепляясь от опоры. Организм постепенно привыкал к вертикальному положению. Ноги были ватными, но держали. Маленькими, короткими шагами, едва отрывая ступни от ковра, он двинулся к выходу. Каждый шаг давался с небольшой тяжестью. Дойдя до двери, он плавно, стараясь не шуметь, потянул ручку на себя и выглянул в коридор. Америки поблизости не было. Россия прислушался снова — голос доносился либо с кухни, либо из соседней комнаты. «Главное — не попасться ей на глаза, — подумал он. — Иначе точно привяжет к кровати, как и обещала. И звучит это хреново, и на практике будет не лучше». Теперь перед ним стояла другая проблема: где в этом доме туалет? Он стоял в пустом коридоре, привалившись плечом к косяку, и пытался по дверям угадать нужную комнату, молясь, чтобы не вломиться случайно в её кабинет. Россия осторожно прикрыл за собой дверь спальни, стараясь, чтобы замок не щёлкнул слишком громко. Он замер, вжимаясь плечом в стену, и снова прислушался. Голос доносился слева. Память после вчерашнего визита была как в тумане, но он чётко помнил, что именно там располагалась открытая планировка: кухня, переходящая в гостиную. «Значит, туалет точно не там», — пронеслось в голове. Идти туда, где она расхаживает было бы самоубийством. Он повернул направо. Левая рука скользила по обоям, служа единственной опорой, пока ноги, будто сделанные из ваты, неуверенно нащупывали пол. Он миновал две одинаковые двери — скорее всего, гостевые спальни, и в самом конце заметил ту, что отличалась. Она была у́же остальных, с матовой стеклянной вставкой. Доковыляв до цели, Россия толкнул дверь и облегчённо выдохнул. Угадал. Внутри всё было стерильно-белым и пахло дорогим мужским парфюмом — видимо, Америка держала здесь запасы на случай гостей или просто любила такие ароматы. Справив нужду, Россия подошёл к раковине. Даже это простое действие превратилось в испытание: пришлось осторожно прислониться боком о край столешницы, чтобы не рухнуть, пока он открывал кран. Холодная вода немного привела его в чувство. Он плеснул её в лицо, смывая остатки липкого сна, и уставился на себя в зеркало. Бледный, с темными кругами под глазами и недельной щетиной. Красавец, ничего не скажешь. — Ну, хотя бы не сдох в коридоре, — пробормотал он, вытирая лицо краем полотенца. Он собрался с духом, выпрямился, насколько позволяли ребра, и толкнул дверь, готовясь к обратному марафону. Но стоило ему сделать шаг за порог, как сердце предательски подскочило к самому горлу. Америка стояла прямо перед ним, прислонившись к противоположной стене и скрестив руки на груди. На ней была объёмная белая футболка, которая едва не сползала с одного плеча, и простые тёмные брюки. В ушах белые наушники, но по её взгляду Россия понял — она не слушает музыку. Америка медленно приподняла одну бровь, изучая взмокший лоб России и дрожащие пальцы, которыми он всё ещё цеплялся за дверной косяк. — Ну как? — голос её был спокойным, но в нём слышалась та самая издевательская нотка, от которой у него всегда чесались кулаки. — Нормально ходится? Или ещё кружок по дому сделаешь для закрепления результата? Россия сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как остатки его триумфа рассыпаются в прах. Скрыться по-тихому не вышло. Более того — он выглядел сейчас максимально жалко, застигнутый на месте преступления. — Захотелось прогуляться, — буркнул он, стараясь придать голосу твердости, но вышло скорее хрипло и неубедительно. — Свежий воздух, все дела. — Воздух у тебя в спальне из окна идёт, — отрезала Америка, делая шаг к нему. — А здесь у нас сейчас будет либо возвращение в кровать по-хорошему, либо я реально достану скотч. Она не стала дожидаться его ответа. Подойдя вплотную, Америка бесцеремонно перехватила его за пояс, подставляя своё плечо под его левую руку. Россия хотел было возмутиться, дёрнуться, но резкая боль в боку напомнила, что сейчас не время для гордости. Ему пришлось опереться на неё, чувствуя тепло её тела через тонкую ткань футболки. — Пошли, «турист», — вздохнула она, ведя его обратно. — Завтрак на столе остывает, а мне ещё нужно объяснить Канаде, почему я не беру трубку. Дорога до кухни заняла целую вечность. Америка стянула наушники, которые теперь просто висели у неё на шее, и тяжело вздохнула, крепче перехватывая его за локоть. — Если ты сейчас рухнешь, Росс, последствия будут совсем не воодушевляющими. Для нас обоих, — бросила она, глядя под ноги. Россия криво усмехнулся, хотя каждый шаг отдавался в боку тупой, пульсирующей болью. — Я прекрасно знаю, что будет. Но я ведь не собираюсь падать, верно? Америка посмотрела на него так, будто перед ней был не лидер сверхдержавы, а реально дурак, который не понимает элементарных вещей. Она ничего не ответила, лишь скептически поджала губы, пока они не добрались до обеденной зоны. Усадив его на стул, она замерла рядом, уперев руки в бока. — Врач ясно сказал: не перенапрягаться. Ты только вчера из больницы, — напомнила она тоном строгой учительницы. — Он ещё говорил, что нельзя лежать всё время, — парировал Россия, устраиваясь поудобнее и стараясь скрыть дрожь в пальцах. — Иначе организм окончательно ослабнет. А я не планирую превращаться в овощ. Америка уже открыла рот, чтобы выдать очередную порцию нотаций, но её телефон на столе разразился требовательной трелью. Америка обреченно выдохнула, закатив глаза к потолку. — Да они издеваются... Снова натянув наушники, она нажала на кнопку приёма. Её лицо мгновенно изменилось: домашняя мягкость исчезла, уступив место ледяной маске госсекретаря. — Слушаю... Да, я видела отчёт. Нет, это неприемлемо. Передай в Пентагон, что если они не пересмотрят логистику к вечеру, я сама займусь их бюджетом. Мне плевать на пробки в проливе, решайте это. Россия принялся за еду, стараясь не слишком шуметь ложкой. Каша, приготовленная Америкой, была горячая и неожиданно вкусная — не та пресная бурда, которой его пичкали в больнице. Он неспешно жевал, невольно вслушиваясь в её диалог. Америка расхаживала по кухне, жестикулируя свободной рукой, и буквально втаптывала в грязь своего подчиненного на другом конце линии. Было странно видеть её такой: в этой свободной футболке, растрёпанной, но при этом всё такой же опасной и властной. Прошло минут десять. Россия с горем пополам закончил кушать, чувствуя, как внутри разливается приятная тяжесть. В этот момент Америка наконец сорвала наушники и бросила их на стол рядом с ноутбуком. — Как же вы меня задолбали... — прорычала она в пустоту, массируя переносицу под очками. Она резко повернула голову в его сторону. Взгляд был колючим, тяжёлым, ещё не остывшим после рабочего конфликта. России на секунду стало даже не по себе — в этом доме, без охраны и лишних свидетелей, её гнев ощущался как-то слишком остро. Америка не сводила с него глаз ещё несколько секунд. Взгляд был остекленевшим, тяжелым. Так смотрят люди, которые только что мысленно свернули кому-то шею и ещё не успели вернуться в реальность. Наконец она моргнула, стряхивая с себя остатки рабочего транса, и шумно выдохнула. — Мне нужно уехать, — бросила она, не размениваясь на вступления. — Буквально на пару часов, решить пару дел. Россия замер, новость была паршивой. Не то чтобы он жаждал её компании, но оставаться одному в огромном чужом доме, где ты даже до кухни доходишь с одышкой, было идеей так себе. — Оставишь меня одного? — он постарался, чтобы это прозвучало как издёвка, а не опасение. — Не боишься, что я тут твой дом по кирпичикам разберу? — Боюсь, что ты скорее убьёшься об угол комода, — отрезала она, уже направляясь к рабочему столу в углу кухни. — В твоём распоряжении планшет... — она неопределенно махнула рукой в сторону гостиной, где на стене висела огромная плазма. — Можешь кино посмотреть. Или в шахматы сам с собой поиграть. Америка подошла к нему, дождалась, пока он отодвинет тарелку, и привычно подставила плечо. Когда они дошли до дивана в гостиной, она почти силой усадила его на мягкие подушки и сунула в руки планшет. — Пароль — дата основания округа Колумбия, если забыл историю, — быстро проговорила она, уже направляясь к журнальному столику. Там лежала внушительная стопка документов, скреплённых гербовыми зажимами. Она начала быстро пролистывать их, проверяя подписи. Движения были дёргаными, чёткими. — Послушай, — она на секунду обернулась у самого выхода из комнаты, уже накидывая на ходу легкий пиджак, который делал её домашний образ чуть более официальным. — Постарайся просто... ничего не делать. Вообще ничего. Сиди, дыши, смотри телевизор. Охрана снаружи, они в дом не зайдут. — Иди уже, мамочка, — буркнул Россия, утыкаясь в экран планшета. — Не пропаду. Она ещё раз окинула его подозрительным взглядом, будто сомневалась, не спрятал ли он под подушкой чертежи по захвату мира, и быстро вышла. Через минуту хлопнула входная дверь, а следом донёсся приглушенный рык мощного двигателя и шорох гравия под колёсами. В доме стало оглушительно тихо. Россия отложил планшет и откинулся на спинку дивана, закрывая глаза. Тишина давила на уши сильнее, чем рабочие крики Америки. Теперь он был один — в самом сердце страны, которую привык считать главным врагом, сидя на диване и чувствуя на своей коже запах парфюма, который всё ещё витал в гостиной. Это было странное, почти сюрреалистичное чувство. Он был свободен, но заперт собственным телом. И, как ни странно, тишина без её голоса в соседней комнате начала раздражать его уже через пять минут. Решив скоротать время, Россия поудобнее перехватил планшет, стараясь найти положение, в котором левая рука меньше затекала бы. Пароль он ввёл с первой попытки: дата основания округа Колумбия была вбита в память ещё со времен школы, как и тысячи других дат. Экран мигнул, открывая рабочий стол. Чисто, педантично, ничего лишнего — типичная Америка. Он сразу зашёл в браузер. Местные новости из больничного телевизора его уже тошнило слушать: там обсасывали каждый его шаг под капельницей, гадали о диагнозах и строили теории заговора. Ему нужна была общая картина. Россия открыл закрытые агрегаторы и новостные ленты мировых агентств. Заголовки пестрили: нефтяной рынок начал постепенно восстанавливаться, на границах в Европе усиливали контингент, а в ООН который день шли пустые, вязкие дебаты о «стабильности в Евразийском пространстве». — Идиоты, — прошептал он, листая аналитическую статью о возможном преемнике. — Ещё не похоронили, а уже кресла делят. Через час буквы начали расплываться. Плотный завтрак сделал своё дело: навалилась тяжелая, ватная сонливость. Экран планшета медленно погас, соскользнув на мягкий ворс ковра, но Россия этого уже не заметил. Голова откинулась на спинку дивана, дыхание выровнялось. Проснулся он рывком. Тишина дома была разорвана в клочья. Входная дверь распахнулась с таким грохотом, будто её вышибли ногой. Россия подскочил на диване, шипя от резкой боли в рёбрах, которая тут же впилась в бок раскалённым гвоздём. Тяжёлые, быстрые шаги по паркету, звук брошенных на столик ключей и какой-то неразборчивый, злой вскрик. — Да чтоб вас всех! — Голос Америки звенел от ярости. Она буквально влетела в гостиную, даже не заметив, что он проснулся. Пиджак висел на одном плече, волосы растрепались ещё сильнее, чем утром, а лицо было бледным, с красными пятнами на скулах от гнева. Она швырнула сумку в кресло и, не оборачиваясь, ударила кулаком по дверному косяку. Америка обернулась вглубь гостиной, чувствуя на себе внимательный, изучающий взгляд России. Она остановилась в паре шагов от дивана, нервным жестом поправила растрепавшиеся волосы и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь загнать клокочущую ярость куда-нибудь поглубже. Очки она сняла и просто вертела их в руках, едва не ломая дужки. — Ну и? Что ты тут делал всё это время? — спросила она, стараясь, чтобы голос был спокойным. Россия слегка приподнял планшет, на губах играла едва заметная, бледная усмешка: — Читал новости. Знаешь, я и забыл, какая я, оказывается, важная персона. Каждая вторая новость про меня. Америка закатила глаза, присаживаясь на край кресла напротив. — О боже, не начинай. Важный он... Толку от тебя в политике сейчас — ноль. Орёшь, ревёшь, кулаками машешь, а на деле — лежишь на моём диване и занимаешь место. Она явно не могла поддерживать светскую беседу. Раздражение искрило вокруг неё, как оголённые провода. Россия хмыкнул, откладывая планшет в сторону. Он видел её насквозь — это состояние было ему слишком знакомо. — Что стряслось-то? — спросил он уже серьёзнее. — Ты же на иголках вся. В офисе пожар или кто-то посмел тебе отказать? Тут плотину окончательно прорвало. Америка подскочила с места, начав мерить комнату быстрыми шагами, яростно жестикулируя. — Да мой департамент! — почти выкрикнула она. — Господи, они понабрали идиотов! Конченых, понимаешь? Люди на топовых должностях не могут выполнить базовые вещи. Я пытаюсь разгрести дела, выстраиваю стратегию, а они приходят ко мне с вопросами, которые должен решать стажер в первый день работы! Какого черта я вообще должна работать за всех? Почему каждое их движение требует моего одобрения? Это их работа, их зона ответственности, а в итоге всё снова на моих плечах! Она продолжала кричать, размахивая руками, а Россия внезапно замолчал. Её голос стал фоном, а перед глазами поплыли совсем другие картины.

*****

Москва

Начало девяностых

В кабинете было так холодно, что изо рта шёл пар. Россия сидел за огромным дубовым столом, который казался ему слишком большим, почти неподъёмным. Смерть отца оставила после себя не просто пустоту — она оставила руины. Всё рассыпалось в руках, как сухой песок. Телефон на столе разрывался каждые пять минут. — Россия, шахтеры в Кузбассе требуют ответа, у нас нет денег на зарплаты... — Господин Россия, западные поставщики отказываются отгружать зерно без предоплаты, которой нет... В дверь ввалился один из министров, красный, потный, с кипой бумаг: — Россия, тут вопрос по приватизации завода в Екатеринбурге, они не знают, как заполнять форму собственности... Россия вскочил, сминая в кулаке какой-то отчёт. Его трясло от усталости и бессилия. — Вы издеваетесь?! — рявкнул он тогда. — Я вчера похоронил отца! У нас инфляция тысяча процентов! А вы приходите ко мне спрашивать, как заполнять бумажки?! У вас есть головы на плечах или вы только жрать в них умеете? Почему я должен решать, кому выдать талоны на сахар, пока у нас ядерный арсенал охраняется на честном слове? Убирайтесь! Все вон! Он остался один в тишине огромного, вымершего кабинета, чувствуя, как наваливается осознание: он один против хаоса, и за его спиной — миллионы голодных ртов, а рядом — лишь те, кто ждёт команды, не желая брать на себя даже грамм ответственности.

*****

Настоящее время...

Звук захлопнувшейся двери в воспоминании слился со звуком падения сумки Америки на пол. Россия моргнул, возвращаясь в реальность гостиной. Америка замерла посередине комнаты, глядя на него с вызовом, ожидая очередной насмешки. Россия медленно выдохнул, чувствуя странное, горькое сочувствие. — Знаешь... — он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде больше не было сарказма. — Мне это очень знакомо. Америка замерла, её ярость наткнулась на этот неожиданно спокойный тон. Она медленно опустилась на край дивана, подальше от его ног, и внимательно посмотрела на него. — Хочешь сказать, великий и ужасный тоже когда-то не знал, за что хвататься, когда его собственные люди тупили на ровном месте? — Было время, — сухо ответил Россия. — Когда ты один пытаешься удержать небо, а все вокруг только и делают, что спрашивают, какого оно цвета. Так что я тебя понимаю. Так что успокойся. От крика легче не станет, только голова разболится ещё сильнее. Америка молчала минуту, глядя в одну точку. Напряжение в её плечах впервые за весь вечер начало понемногу спадать. Америка, более-менее придя в себя после эмоциональной вспышки, глубоко вздохнула и потянулась к телефону. Ярость уступила место банальному голоду, который неприятно посасывал под ложечкой. — Ладно, — бросила она, листая список приложений. — Закажу доставку. Привезут что-нибудь на ужин. Россия посмотрел на неё так, будто она только что предложила ему добровольно принять яд. В его взгляде читалось такое неприкрытое отвращение, что Америка на секунду зависла, не понимая, что она сказала не так. — Я не буду травиться вашей доставкой, — отрезал он, сложив руки на груди. Америка скептически выгнула бровь, глядя на него сверху вниз: — Серьезно? Даже если это еда из нормального ресторана? — она упёрла руки в бёдра, искренне не понимая этого упрямства. — Ты никогда в ресторанах не ел, что ли? Чего ты боишься? Что в салат жучок подкинут или соус будет недостаточно патриотичным? Россия лишь фыркнул и отвернулся к окну, давая понять, что дискуссия окончена: — Я вообще тогда есть не буду. А ты делай что хочешь. Травись своим пластиком. Америка только сейчас, в этой камерной обстановке пустого дома, в полной мере осознала, какой же он всё-таки упёртый баран. В политике это бесило, на саммитах за общим столом это доводило до белого каления, когда он стоял на своём до последнего. Она вспомнила, как вечно доставала его на переговорах, провоцировала, а он зачастую просто уходил — либо ни с чем, либо гораздо раньше положенного. «Может, я себе тогда просто нервы спасала, заставляя его уйти?» — промелькнула ироничная мысль. — Ладно, сиди голодный, — буркнула Америка и направилась в свою комнату. Ей хотелось переодеться во что-нибудь другое. Россия проводил её тяжелым взглядом, но промолчал. Оказавшись в своей спальне, Америка закрыла дверь и с наслаждением сбросила пиджак и блузку. Оставшись в одном белье, она замерла перед большим зеркалом. Тишина в комнате позволила мыслям, которые она обычно задвигала на самый задний план, просочиться наружу. Она рассматривала свою фигуру — подтянутую, стройную, результат бесконечных тренировок. Многие её знакомые, коллеги и даже политики из других стран то и дело рассыпались в комплиментах, называя её красоткой. Они искренне удивлялись, как такая женщина до сих пор не нашла себе кого-то постоянного. Америка всегда отшучивалась, мол, «я замужем за своей страной», но даже Канада в последнее время начал всё чаще поднимать эту тему, осторожно спрашивая, не надоело ли ей возвращаться в пустую постель. Повернувшись спиной к зеркалу, она разглядывала плавный изгиб талии и линию плеч. Красивая. Успешная. Влиятельная. Но реальность была куда прозаичнее тех картинок, что рисовала пресса. К ней буквально никто не рисковал подходить. Мужчины из её окружения либо уже были в отношениях, либо просто боялись её стального характера. А обычный человек? Америка грустно усмехнулась своему отражению. Обычный парень, вероятно, вообще не рискнёт даже намекнуть на романтику — он явно думал бы, что его просто закрутят сотрудники службы безопасности ещё на подходе к её дому или офису для «выяснения обстоятельств». Ей было горько от того, что все вокруг то и дело твердили о любви и романтике, а ей, похоже, было суждено видеть это только в голливудских фильмах. Быть вершителем судеб означало добровольно принять тотальное одиночество. Вздохнув, она отогнала эти мысли. Сейчас было не время для жалости к себе. Она быстро надела свободные легкие штаны и футболку с длинными рукавами. Мягкая ткань приятно коснулась кожи, даря запоздалое чувство уюта. Вернувшись на кухню, она застала Россию всё в той же позе. Он выглядел измотанным, но всё таким же непокорным. Америка молча прошла к холодильнику. Достала овощи, зелень, сыр. Она решила не спорить. Стук ножа о деревянную доску стал единственным звуком в комнате. Она начала готовить салат — просто, без ресторанных изысков, медленно успокаиваясь в процессе нарезки. Это был её личный способ заземлиться после безумного дня. — Ладно, баран, — не оборачиваясь, тихо произнесла она. — Салат из свежих овощей ты есть в состоянии? Или помидоры тоже не входят в твою диету безопасности? Россия резко развернулся на диване, забыв на секунду о своих ранах. Тело тут же отозвалось колющей, обжигающей болью, от которой он судорожно втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы. — Ты кого... бараном назвала? — процедил он, борясь с одышкой. Америка, не прерывая своего занятия, лишь ухмыльнулась. В её глазах промелькнул тот самый задорный блеск, который она обычно демонстрировала на публике, но сейчас он был тёплым, почти искренним. — О-о-о, я вас задела? Простите, ваше высочество, не хотела ранить вашу хрупкую имперскую гордость, — она не выдержала и негромко засмеялась. Этот смех подействовал на неё как лекарство. Америка окончательно спрятала свои недавние мысли об одиночестве и «невозможности романтики» в самый дальний угол сознания, придавив их грудой текущих дел. Она просто резала овощи, чувствуя, как отпускает напряжение в затылке. Внезапно она услышала шорох. Обернувшись, Америка замерла с ножом в руке. Россия, пошатываясь и бледнея с каждым шагом, медленно двигался от дивана в сторону кухни, придерживаясь рукой за спинки мебели. — Куда собрался, больной? — она уставилась на него, не скрывая раздражения. — Сядь обратно, ты же сейчас прямо здесь ковёр и обнимешь. — Проверю, что ты там делаешь... — Россия упрямо переставил ногу, тяжело дыша. — А то мало ли, решишь облегчить себе жизнь и тихо меня отравишь. Я должен видеть, что летит в миску. Америка лишь фыркнула, качая головой: — Конечно. Мой коварный план раскрыт. Я собиралась подсыпать тебе демократии в огурцы. Она не стала его прогонять, понимая, что это бесполезно. Когда салат был готов, она отложила нож и подошла к нему. Без лишних слов Америка подставила плечо, помогая ему преодолеть последние пару метров до стола. — Садись уже, — тихо сказала она, придерживая его за локоть. — Контролёр нашёлся. Америка расставила тарелки и села напротив. В кухне воцарилась тишина, но уже не та тяжелая и официальная, что была утром, а спокойная, почти уютная. Стук вилок о керамику и приглушённый шум холодильника стали фоном для их позднего ужина. Америка ела медленно. В какой-то момент её мысли снова предательски вильнули в сторону того, о чём она думала в спальне — о людях, о близости, о том, каково это, когда тебя не боятся. Её взгляд случайно упал на Россию. Он сидел совсем близко, сосредоточенно хмурился над своей тарелкой, и в этом мягком свете кухонной лампы он не выглядел как угроза. Он выглядел как... мужчина? Она вдруг поймала себя на том, что разглядывает линию его плеч и то, как прядь волос упала ему на лоб. Внизу живота странно кольнуло. «Господи, о чём я думаю?» — вспыхнуло в ее мыслях. Америка тут же покачала головой, чувствуя, как щёки обдаёт жаром. Она резко отвела взгляд, уткнувшись в свою тарелку, и изо всех сил стараясь выбросить эту нелепую, опасную мысль из головы. Покраснев до кончиков ушей, она поспешно закинула в рот кусок помидора, надеясь, что Россия ничего не заметил за своей ворчливой сосредоточенностью. Первый день их совместной жизни под одной крышей подошёл к концу, оставив после себя больше вопросов, чем ответов.

Продолжение следует...