Очевидно, мисс Блэк

— Доброе утро, любовь моя, — без малейшего стеснения протянул Джордж, склоняясь над её плечом, и, прежде чем Лисса успела повернуть голову или как-то возразить, бесцеремонно чмокнул её в щёку, будто это было нечто абсолютно обыденное и закономерное. Слизеринский стол замер, а потом вокруг вспыхнул гул — кто-то хихикнул, кто-то подавился тыквенным соком, кто-то зашептался с широкой ухмылкой, но Джордж не обратил на это ни малейшего внимания. Он остался стоять рядом, опираясь на край стола и наслаждаясь собственной дерзостью так, будто только что установил личный рекорд по беспардонной наглости. Это не было привычкой — скорее, чем-то новым, чем-то пугающе честным, замаскированным под шутку. Потому что если он пока не решался сказать вслух всё, что чувствовал, то хотя бы мог попробовать коснуться этого с насмешкой. И пусть это был смех сквозь панику, но он был ближе к правде, чем любое молчание. — Не называй меня так, — фыркнула Лисса, не оборачиваясь. — В лучшем случае я грозовая туча. — Ага-ага, — усмехнулся Джордж, опираясь на стол. — Сплошной гром. И ни одной молнии. Он наклонился так близко, что его волосы едва не задели её плечо, и, прежде чем Лисса успела понять, что происходит, двумя наглыми, уверенными пальцами подцепил с её тарелки аккуратный кусочек торта с лимонной глазурью — именно тот, который она оставила на потом. Джордж без зазрения совести отправил его в рот целиком, жуя с блаженным видом, а затем, глядя ей прямо в глаза, медленно и демонстративно облизал пальцы, как будто совершил нечто интимное и восхитительное одновременно. По залу прокатился сдержанный смех — кто-то из слизеринцев охнул, кто-то присвистнул, но Джордж лишь довольно ухмыльнулся и, не дожидаясь приглашения, уселся рядом, буквально втиснувшись на скамью, попутно подвинув какого-то ошарашенного шестикурсника, как будто тот был лишней мебелью. Лисса молчала, прищурившись так, что воздух между ними начал заряжаться, как перед настоящей грозой. — Продолжишь таскать еду с моей тарелки — и я наглядно покажу, как легко рыжие обугливаются при высокой температуре, — произнесла она с ядовитой вежливостью, будто предлагала не наказание, а мастер-класс по приготовлению Джорджа в хрустящей корочке. Джордж, конечно же, только расплылся в ещё более довольной ухмылке и, не дожидаясь одобрения, украл с её тарелки ещё один кусочек — поменьше, аккуратнее, почти извиняясь. Она не остановила его. Не шлёпнула по руке, не фыркнула, не свернула нос — просто позволила. А это, по меркам Каэлиссы Блэк, было равносильно признанию в нежности. Потому что то, что она на самом деле хотела сказать, звучало как: “Мне нравится, когда ты сидишь так близко.” А он подумал совсем другое — что-то вроде: “Она сущий кошмар. Я в полном восторге.” И, в сущности, оба были по-своему правы. — А что если я скажу, что мне кто-то нравится? — начал Джордж, вытягивая слова нарочито небрежно, но в глазах мелькнул тот самый блеск, как перед очередной затеей. — И я почти уверен, что это взаимно? Лисса мгновенно напряглась — движение плеч, чуть резче, чем нужно, взгляд, который на секунду выдал слишком много. Но, конечно, она справилась с собой моментально, прищурилась и отозвалась с ледяной иронией: — Я бы спросила, не ударилась ли она случайно головой. Сильно. — Ого, — ухмыльнулся Джордж, явно наслаждаясь её реакцией. — Ревнуешь? — Нет, — отрезала она, глядя вбок. — Просто разочарована в её вкусе. Но, знаешь, бывает. Не все справляются с самооценкой. Он лишь пожал плечами, будто её язвительность была для него привычной фоновой мелодией, на которую он давно перестал реагировать. Ни слова в ответ, ни обиды, ни удивления — только лёгкое движение руки, когда он беззастенчиво потрепал её по волосам, как будто не услышал ни одной колкой фразы. Лисса едва не развернулась за ним с заклинанием наперевес, но он уже отошёл, неспешно направляясь к своему столу, где его, словно ни в чём не бывало, поджидала остальная компания. Фред тут же наклонился с ухмылкой, Гарри что-то прошептал, заставив Рона прыснуть в тыквенный сок, и даже Грейнджер, обычно строгая и собранная, улыбнулась шире, чем позволяла её ежедневная норма приличия. Джордж только сел, откинулся на лавке с видом победителя, и если кто-то из них и заметил, как странно быстро он отвёл взгляд от слизеринского стола — то никому не пришло в голову, что за этой лёгкостью пряталось куда больше, чем просто дерзкая игра. — Ты собираешься её, наконец, пригласить куда-нибудь? — зевнул Фред, развалившись на лавке и глядя на брата через полуприкрытые веки. — Или так и будешь страдать в тишине и делать вид, что тебя это вообще не касается? — Она же проклянёт меня на месте, если я хоть слово скажу, — пробормотал Джордж, ковыряя вилкой в булочке, но совершенно не пытаясь её есть. — Джордж, — Фред изогнул бровь. — Она и так хочет проклясть тебя каждый день. Иногда — дважды до обеда. Джордж на это только ухмыльнулся, взгляд стал чуть мягче, почти мечтательный: — Да, но это уже флирт. — Окей. — Фред моргнул. — Ты бредишь. Но Джордж не отреагировал на подкол. Он откинулся назад, замолчал на пару секунд, а потом, тише, чем прежде, почти не глядя на брата, сказал: — Я серьёзно, Фред. Знаешь… я думаю, что однажды женюсь на ней. Фред приподнялся медленно, его лицо впервые стало по-настоящему серьёзным. — Подожди… ты что, серьезно? Ты с ней флиртуешь в шутку, а говоришь о женитьбе? — Я с ней не флиртую, — устало выдал Джордж, сцепив пальцы за головой и глядя в потолок общей гостиной. — Я выживаю рядом с ней. С постоянным стояком, между прочим. На мгновение повисла звенящая тишина. Гарри кашлянул, стараясь не засмеяться: — Ну, по крайней мере, ты честен. Отвратительный, но честный. Гермиона приподняла бровь и, не отрываясь от книги, прокомментировала сухо: — Очевидно, у некоторых инстинкт самосохранения куда ниже, чем интеллект. Фред, не выдержав, рухнул на спинку кресла и выдохнул: — И вот этим ртом ты ещё смеешь рассуждать о браке? Тебя ж на первом же свидании Лисса в порошок сотрёт. Или в муку. Или… ладно. Промолчу. Он мог смеяться в ответ, отшучиваться, кривляться, позволять друзьям отпускать колкости и делать вид, что вся эта история — просто игра, нескончаемый балаган, где он влюблён не по-настоящему, а понарошку, как герой какой-нибудь глупой пьесы. И, может, для Гарри и Гермионы это действительно казалось забавным — вечный флирт, обмен подколками, всё в духе Джорджа Уизли. Но только Фред знал правду. Только он по-настоящему видел, как брат не шутит, когда дело касается Лиссы. Видел, как напрягается его лицо, когда она проходит мимо, не заметив; как его взгляд выискивает её в толпе; как он замирает, когда она говорит что-то серьёзное — и как сжимает губы, чтобы не выдать, насколько сильно это всё его задевает. Да, Лисса была резкая, язвительная, могла уколоть так, что обидеться захотелось бы на месяц, но он знал: она не делает этого со зла. Она всегда была рядом, когда остальные не воспринимали его всерьёз, не замечали, что у него тоже бывают тяжёлые дни, не слушали, когда он говорил о чём-то важном. Только она умела молча положить руку на плечо и сказать ровно то, что нужно. За этот год, когда они стали ближе, чем он когда-либо был с кем-то, он понял: в ней та же самая хаотичная, упрямая, глубокая душа, что и в нём самом. И от этого чувства становилось только труднее дышать. Но и он, в свою очередь, не мог оставаться равнодушным, когда видел её взаправду расстроенной — не той, язвительной и фыркающей Лиссой, которую знал весь Хогвартс, а настоящей, с тонкой тенью в глазах и напряжёнными плечами, будто весь мир давил сверху. Он научился различать её состояния тоньше, чем собственные — знал, когда злость у неё показная, для эффекта, и когда под ней прячется настоящая боль; знал, когда губы она надувает в шутку, чтобы уколоть его, а когда — потому что что-то внутри у неё треснуло, но она не может об этом сказать. И вот сегодня был именно такой день. Она молчала больше обычного, взгляд был отрешённым, не цепким и дерзким, как всегда, а будто смотрящим сквозь. И Джордж понял сразу — что-то случилось. Серьёзное. Такое, о чём она не скажет в лоб, не напишет в записке, не выложит с фразой «подумаешь, мелочь». Он видел эту ледяную маску, за которой таилась буря, и от одного этого чувства — невозможности вытащить её из этого состояния — внутри всё сжалось. — Ты в порядке? — тихо спросил Джордж, без привычной ухмылки, без игры в голосе — просто по-настоящему, потому что это был не тот момент для шуток. Лисса не сразу ответила. Она отвела взгляд, будто рассматривала трещину в стене, и, наконец, выдохнула: — Я всегда в порядке. Просто… иногда люди бывают невыносимо тупыми. — Да ну? — мягко усмехнулся он, внимательно глядя на неё. — Ты не в счёт, — пробормотала она, по-прежнему не глядя, но уголки губ дрогнули. — Ты просто… терпимо тупой. Он недолго смотрел на неё — хмурую, с прикушенной губой, упрямо делающую вид, что всё хорошо, — а потом, будто что-то решив, вдруг поднялся, подошёл вплотную и, не говоря ни слова, наклонился к ней… и осторожно поставил ей на голову половину яблока. Просто взял и водрузил, как корону. Она замерла, медленно подняла глаза, чтобы осознать, что именно происходит, а Джордж, стараясь не рассмеяться, произнёс с напускной серьёзностью: — По древней традиции всех разумных существ с плохим настроением, в этот торжественный час ты объявляешься Яблочной Королевой Третьего Слизеринского Подземелья. Она моргнула. — Ты ненормальный. — Точно. Но зато у королевы теперь есть верный шут, — сказал он и галантно поклонился, чуть переигрывая. Она не сдержалась — короткий смешок вырвался, лёгкий, нечаянный, но такой живой, что у Джорджа отлегло. Он знал: пусть всего на мгновение, но её мрачное облако треснуло, и в нём появилось солнце. — Ладно, Лулу, — мягко, но с той самой интонацией, которая не терпит увёрток, произнёс Джордж, глядя на неё внимательнее, чем обычно. — Давай серьёзно. Что случилось? Лисса выдохнула медленно, как будто воздух в груди застоялся, и он был первым за долгое время. — Не сейчас, — пробормотала она, опуская взгляд. — Оно… звучит слишком по-дурацки. Слишком стыдно даже вслух произнести. Джордж не стал настаивать. Просто присел рядом, плечом к плечу, как будто заполнял собой её пустое пространство. И спустя пару секунд она, будто невзначай, склонила голову ему на плечо — не театрально, не демонстративно, а просто так, как доверяются. Как будто знала: он выдержит. — Слушай, — пробормотал Джордж, повернув голову чуть ближе к её виску, — насколько бы по-дурацки это ни звучало… поверь, это точно не переплюнет мою безнадёжную влюблённость в одну очень, очень злобную особу. Он молча склонился ближе и коротко поцеловал её в макушку — не напоказ, не ради эффекта, а просто чтобы она знала: он рядом. Лисса говорила тихо, почти бесцветным голосом, не глядя на него, рассказывая, как Адам подошёл к ней днём и, неловко шаркая ногой, сообщил, что передумал идти с ней на Святочный бал. Что теперь он собирается пойти с той самой миленькой девчонкой, которая вертелась вокруг Джорджа во внутреннем дворе, и что ему «правда жаль», но «всё же лучше сказать честно». Лисса долго ворчала, что он — болван, безмозглый и бестактный, как слизь буботубера, но в какой-то момент голос её дрогнул, и она вдруг, без предупреждения, тихо выдохнула: мол, всё это так глупо, но ей стыдно. Потому что, может быть, она и правда недостаточно хороша — не та, на кого смотрят с восхищением, не та, кого зовут на бал первой, не та, ради которой передумывают в лучшую сторону. И Джордж в этот момент понял, что если бы мог, он бы вычеркнул Адама с лица земли заклинанием одной только мысли — просто за то, что этот идиот не разглядел в ней всё, что видел он. — Ты? — переспросил Джордж, отстраняясь ровно настолько, чтобы увидеть её лицо, и в голосе у него не осталось ни тени насмешки. — Ты, недостаточно хороша? Да чтоб я сдох прямо здесь, на этой скамейке, если услышу от тебя такую чушь ещё хоть раз. Он говорил не громко, но с той самой уверенностью, которая у него обычно звучала перед очередной проделкой — только теперь вместо шуточного задора в глазах у него пылала настоящая злость. — Ты — одна из самых умных, дерзких, язвительных, бескомпромиссных и настоящих людей, которых я знаю. И если какой-то там Адам не смог этого разглядеть, то это проблема его, а не твоя. — Он на мгновение замолчал, губы дрогнули, и в следующей фразе появилась почти неуловимая неловкость. — Знаешь, может, ты просто… смотришь не в ту сторону? Ну, мало ли. Может, рядом с тобой уже есть человек, который видит ценность не в том, как ты мило улыбаешься в библиотеке, а в том, как ты зажигаешь всё вокруг своим пылающим характером. Может, он уже давно рядом. Ждёт, пока ты, наконец, посмотришь туда. Джордж молча провёл рукой по её волосам — мягко, почти бережно, будто касался чего-то хрупкого и важного, пока её голова всё ещё покоилась у него на плече. В этом движении не было спешки, не было напора — только тёплая, тихая забота, которую он не пытался завернуть в слова. Когда его пальцы скользнули вниз и опустились на её колени, она вдруг — почти незаметно, но с отчётливой решимостью — крепко сжала его ладонь своей, будто фиксируя контакт, которого так боялась, но ещё больше — боялась потерять. Такой жест для Лиссы был чем-то из разряда запретного, уязвимого, слишком честного, и позволяла она себе это крайне редко. Но именно с ним — с Джорджем, который не требовал слов, не смеялся, когда ей было плохо, и не отводил глаз, когда она была по-настоящему собой — она могла позволить себе быть чуть-чуть незащищённой. — Знаешь что? — протянул Джордж, ощущая, как её пальцы всё ещё сжаты в его руке, и с нарочитой лёгкостью склонился ближе к её уху. — Давай я твоему папе расскажу про этого идиота. Прямо напишу: “Здравствуйте, мистер Блэк. Тут один редкостный болван посмел разочаровать вашу дочь. Прошу разрешения применить к нему что-нибудь запрещённое. С уважением, верный друг Джордж Уизли.” Лисса тихо фыркнула, но не ответила — и это был тот редкий случай, когда её молчание значило больше любой реплики. — Хотя нет, — не унимался он, уже улыбаясь во всю наглую уизлиевскую ширину. — Сириус, конечно, сначала пошутит, а потом лично затащит его в подземелья, где заставит выслушать всю свою коллекцию проклятий на двадцати двух языках. А потом, знаешь, кто появится? Римус. Такой тихий, вежливый, весь из себя профессор, с этой своей спокойной улыбкой… и скажет: “Молодой человек, вы разбили сердце моей крестнице. Я не зол. Я — разочарован.” И всё. Парень сам себя наколдует в слизеринский туалет. — Ты идиот, — прошептала Лисса, но в голосе её было слишком много тепла, чтобы это звучало угрожающе. — Но зато твой персональный, — без стеснения закончил он, накрывая её пальцы своими. — Навсегда, если повезёт. Конечно, Джордж изо всех сил скрывал внутреннее ликование — снаружи он был всё тот же легкомысленный весельчак, чуть ленивый в улыбке, чуть насмешливый в словах, но внутри всё в нём ликовало: теперь, когда у Лиссы не было пары на бал, у него появился шанс. Настоящий. Честный. Его. Вот только вопрос в том, хватит ли у него смелости этим шансом воспользоваться. Потому что при всём своём безграничном обаянии и умении проболтаться на любую тему, он не мог представить, что именно должно произойти, чтобы он решился подойти к ней и сказать: «Пойдём со мной.» За последнюю неделю всё слишком сильно изменилось — он стал ближе, теплее, откровеннее, перестал прятаться за шуточками и начал позволять себе больше: слова, прикосновения, взгляды. И пусть она до сих пор воспринимала это как игру — это уже не имело значения. Важно было то, что он сделал первый шаг. Маленький. Неуверенный. Но до ужаса важный. А следующий… следующий будет стоить ему гораздо дороже. Потому что он знал: чем ближе подходишь к правде, тем страшнее становится. Вечер пятницы подкрался к ним быстрее, чем ожидалось, и теперь Джордж стоял посреди мрачного, холодного кабинета зельеварения, проклиная Лиссу всеми известными ему эпитетами — пусть и в голове, потому что вслух при Снейпе рисковал остаться не только без баллов, но и без языка. Профессор с неизменным выражением вечной усталости от чужой глупости — но, как показалось Джорджу, с каплей почти уважительного разочарования — мрачно объяснял, что наказание включает не только отмывание котлов, но и тщательную переборку ингредиентов в его личном шкафу, где, цитируя Снейпа, “касается вещей, о которых вам лучше не знать”. При этом он особо подчеркнул, что внутренняя дверь запирается автоматически и открывается только снаружи — “на случай, если кому-то взбредёт в голову покопаться там в одиночку без моего разрешения.” Джордж вежливо кивал, мысленно уже записывая этот шкаф в список «потенциально проклятых пространств», когда Снейп бесшумно исчез в темноте коридора, оставив за собой запах горечи и угроз. Лисса, разумеется, заявилась спустя пять минут с видом, будто это она делает Джорджу одолжение. Без слов заняла место рядом, закатала рукава и взялась за дело так, будто вымывание котлов входило в её недельный распорядок. Джордж бросил на неё многозначительный взгляд, полный притворной обиды, но ничего не сказал — теперь они отрабатывали вместе, по уши в зельевых остатках, проклятиях и подспудных мыслях. Когда они добрались до шкафа, Лисса аккуратно повернула ключ в замке, и дверца, скрипнув, отворилась, открывая вход в узкое, вытянутое пространство, больше похожее на кладовку, чем на обычный шкаф. Джордж, недолго думая, пробурчал что-то про “приключения ради науки” и тут же полез внутрь с головой, протискиваясь между полками с банками, флаконами и пыльными свитками. Пространство было настолько тесным, что он вжимался плечами в стены, согнувшись почти вдвое, и при каждом неудачном движении за что-то цеплялся — локтями, спиной, ногами. Его палочка, которую он зажал между пальцев, уже трижды выпадала и с глухим звуком каталась по полу, скрываясь где-то под стопкой бутылей с чем-то, что выглядело подозрительно живым. — «Да чтоб тебя…» — раздавался изнутри его ворчащий голос. — «Кто вообще проектировал этот гроб для ингредиентов?!» Он пытался подсвечивать ярлыки, но без постоянного освещения толку было мало — всё сливалось в один мрак с ароматом гнили, уксуса и, возможно, дохлого мангуста. Лисса стояла снаружи, скрестив руки и с видом, в котором колебались снисходительность и почти сестринское презрение, позволяя ему самому разбираться со своим “героизмом”. — Блядь, да что ж за… — послышался из глубины шкафа глухой шорох, сопровождаемый приглушённым стуком. — У меня опять палочка упала! Я ни черта не вижу, тут какие-то банки… Срок годности, кажется, две тысячи до нашей эры, но я не уверен, может, это номер партии… — Господи, остолоп, — раздался за спиной холодный голос Лиссы, исполненный сочувствия, которого там не было вовсе. — Дай сюда, пока ты там себя не превратил в жабу. Лучше я. — Нет! — воскликнул Джордж с возмущением, пытаясь развернуться, но только громче задел плечом одну из полок. — Я не беспомощный! Я мужчина! Просто… пожалуйста, наклонись, подними мою палочку и дай мне в руки. Остальное я сделаю сам. — Ну конечно, — пробурчала Лисса, уже приседая. — Герой, блин. Проклятый Гриффиндор трепещет. Лисса с тяжёлым вздохом присела на корточки у самого порога шкафа, протянула руку внутрь и попыталась нащупать пальцами палочку, валяющуюся где-то между банками и тёмными бутылками с подозрительными этикетками. Но как бы она ни старалась, пальцы скользили по каменному полу в пустую — палочка, конечно же, оказалась в самом дальнем углу, под какой-то чёрной коробкой с надписью «не встряхивать». Джордж, сжавшись внутри, пытался наклониться, но из-за своего роста и ширины плеч больше напоминал неправильно запиханного мебельного эльфа, застрявшего между полками. Он ворчал и дёргался, но рисковал смахнуть весь верхний ярус банок себе на голову, а Лисса тем временем уже почти легла на пол, вытянув руку до предела, но всё равно не доставала. Между ними воцарилось напряжённое, мучительно абсурдное молчание, и в нём был только один очевидный вывод: эта чёртова палочка издевается над ними лично. — Господи, ну сдайся уже, — раздражённо выдохнула Лисса, отряхивая ладонь и вставая. — Дай я зайду сама и всё сделаю, пока ты там не развалил этот саркофаг с банками. — Нет! — тут же отозвался Джордж, задетый в самое мужское достоинство. — Я справлюсь. Я Уизли. Я способен на это. Просто… дай мне минуту. Или лестницу. Или гибкость гимнаста, но я не сдамся. Лисса закатила глаза так, что, казалось, вселенная на мгновение замерла. — Ладно, герой. По-твоему не хочешь — будет по-моему. И прежде чем он успел запротестовать, она, ловко обогнув его, скользнула внутрь, прижимаясь к полкам, аккуратно пробираясь в глубину — гораздо легче и проворнее, чем он. — Лисса, не надо, я— Щёлк. Дверца шкафа захлопнулась за ними с сухим, пугающе окончательным звуком. — …ты же помнишь, да, что эта дрянь открывается только снаружи? — мрачно уточнил Джордж, не двигаясь. — Ты что натворила, Блэк?! — взвыл Джордж, резко разворачиваясь, насколько позволял тесный шкаф, и вжимаясь спиной в холодную стену. — Я же ясно сказал — он открывается только снаружи! Ты что, вообще меня не слушаешь?! — Нет, гений, — спокойно, но с таким сарказмом, что можно было брить стены, ответила Лисса, даже не оборачиваясь, продолжая смотреть в темноту, где всё ещё валялась та злополучная палочка. — Ты мне вообще ничего не говорил. Ни про дверь, ни про то, что мы с тобой внезапно будем похоронены в шкафу для зельевых компонентов. Спасибо, Уизли, идеальное свидание. Джордж с трудом развернулся в тесном пространстве, выдыхая зло и отчаяние в равных пропорциях, стараясь не задеть головой нависающую полку, на которой угрожающе покачивалась банка с чем-то явно токсичным. Лисса стояла ближе к стене, вся напряжённая, но по-своему собранная, с видом, как будто уже мысленно планирует убийство Снейпа, его шкафа и, возможно, самого Джорджа — в этом порядке. Она была ниже его почти на голову, но в этом узком, тёмном замкнутом пространстве её присутствие ощущалось, как огонь — тихий, контролируемый, но такой, от которого не отводишь взгляда. На полу у их ног всё ещё лежала палочка Джорджа, излучающая тусклый Люмос, но света хватало разве что, чтобы видеть очертания лиц и бликующие стёкла на полках — а не, например, кнопку «спаси нас отсюда», которой, очевидно, не существовало. Джордж на секунду прищурился, склонил голову и, несмотря на тесноту, ухмыльнулся — так, как умел только он, с той самой искрой, от которой у Лиссы чаще всего срывался саркастичный комментарий. — Значит, это у нас всё-таки свидание, да, красавица? — тихо протянул он, и в его голосе был весь тот лёгкий флирт, за которым, как всегда, скрывалось что-то глубже. — Нестандартная локация, интимная обстановка, полумрак, ты в шаге от того, чтобы придушить меня… романтика. Лисса медленно повернула к нему голову, в её глазах блеснул знакомый холод, тот самый, от которого даже слизеринцы притихали за своим столом. Она прищурилась, выждала паузу — такую, чтобы он точно успел прочувствовать напряжение в воздухе, — и язвительно процедила: — Ещё одно слово, Уизли, и я врежу тебе между ног так, что твоё «свидание» закончится хирургическим вмешательством. Без анестезии. Она снова отвернулась, будто всё уже сказала, но уголок её губ предательски дёрнулся вверх — достаточно, чтобы Джордж заметил. И этого было вполне достаточно, чтобы его довольная ухмылка стала ещё шире. Лисса откинулась спиной к прохладной стене шкафа, скрестила руки на груди и с таким видом, будто всерьёз обдумывала, стоит ли проклясть Джорджа прямо сейчас или немного позже, устало спросила: — Ну и что нам теперь делать, гений? Какие предложения? Джордж, не теряя ни грамма своего наглого обаяния, изогнул бровь, чуть склонился к ней — ровно на ту дистанцию, где его голос превращался в полушёпот, а дыхание касалось кожи. — Предлагаю… — начал он с хищной улыбкой, — наслаждаться компанией друг друга, любовь моя. Полумрак, замкнутое пространство, только ты и я… Это же не наказание, это бонус. Чистая романтика. Почти как медовый месяц, только с запахом тухлой мандрагоры. Он подмигнул с совершенно безрассудной самоуверенностью, отчего Лисса закатила глаза так сильно, что на мгновение показалось — она всерьёз сейчас сотворит ему какое-нибудь заклинание с ударным эффектом. — Ты самый бесящий, незрелый, отвлекающий, бесполезный кусок прекрасно функционирующих конечностей, которого я когда-либо встречала! — рявкнула Лисса так, что несколько банок на полке угрожающе дрогнули. — Жестоко, любимая, — протянул Джордж с широкой ухмылкой, будто комплимент получил. — Не называй меня так! — взорвалась она, в упор глядя на него. — Я тебе не “любимая”! — Пока, — небрежно вставил Джордж. Лисса мгновенно развернулась к нему и ткнула пальцем, полным ярости и предупреждений: — Заткнись, ты блин. На какое-то время между ними повисла тишина — не натянутая, а тёплая, звенящая, как будто даже воздух в тесном шкафу притих, чтобы не мешать. Джордж стоял, опершись плечом о полку, и в какой-то момент осознал, насколько странно… интимной оказалась вся эта дурацкая ситуация. Тусклый свет от палочки отбрасывал мягкие тени на её лицо, голос Лиссы уже не звенел злостью, а просто звучал рядом, ровно, глубоко, живо. Она была ближе, чем обычно, ближе, чем, возможно, позволяла себе быть — и он это чувствовал кожей. Стоило признать: это был его идеальный шанс. Признаться, рискнуть, сделать шаг вперёд, что-то сказать, наконец. Только вот одно он знал точно — он не хотел делать это наскоро, между шуткой и фразой. Она не заслуживала невнятных слов, брошенных в полумраке. А он, впервые, не хотел прятаться за маской насмешника. Поэтому он молчал, накапливая в себе храбрость, медленно, но верно. Он медленно выдохнул, оторвался от стены и, будто преодолевая невидимую черту, сделал к ней шаг ближе — настолько, что между ними почти не осталось воздуха. Свет от палочки дрожал, отражаясь в её глазах, и в этот момент в Джордже не осталось ни шуток, ни защит, ни привычной дерзкой ухмылки. Только он сам — абсолютно настоящий, чуть испуганный, но до предела искренний. — Я тебя сейчас поцелую, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово будто врезалось в воздух. — Правда. Потому что я влюблён в тебя уже добрых месяца четыре. Он сделал короткую паузу, голос у него едва заметно дрогнул. — И я больше не могу терпеть. Не могу делать вид, что мне всё равно. Потому что не всё равно. Ни капли. Лисса резко вскинула руку и шлёпнула его по плечу — не больно, но с такой выразительной раздражённостью, что сомневаться в посыле не приходилось. — Хватит шутить на эту тему, Уизли, — отрезала она, глядя на него исподлобья, будто он только что предложил ей выйти замуж на кладбище между делом. — Ещё немного, и я всерьёз подумаю, что у тебя не просто нервы шалят, а хроническое идиотство. Словно запечатывая сказанное, Джордж медленно наклонился к ней, затаив дыхание, будто заранее готовился к резкому окрику, к толчку, к заклинанию в лицо — к чему угодно, только не к тишине. Он смотрел ей прямо в глаза, открыто, честно, почти с благоговением, и Лисса, вопреки всем ожиданиям, не отпрянула. Она не сделала ни одного движения, чтобы остановить его — только взгляд её, твёрдый, но дрогнувший, на мгновение скользнул вниз, на его губы. Этого было достаточно. Он поцеловал её — сначала осторожно, почти трепетно, будто прикасался к чему-то запретному, чего так долго ждал, что уже не верил. Его губы были мягкими, искренними, растерянными, как у человека, впервые признающегося в том, что боялся даже думать вслух. Но она — она не только не оттолкнула его, она скользнула руками к его затылку, сжала пальцы в его волосах, притянула ближе, глубже, без слов давая понять: ещё. И в этот момент что-то в нём вспыхнуло, как огонь, которому слишком долго не давали воздуха. Всё внутри сжалось и разом развернулось — тихая, сокрушительная эйфория, будто весь его мир, сжатый до одного имени, наконец выдохнул. Внутри у него всё перевернулось — не просто от волнения, а от того нового, почти болезненно сладкого ощущения, которое пронеслось по телу вспышкой, захватывая дыхание, мысли и всё, что хоть как-то могло претендовать на здравый смысл. Это было похоже на те мгновения, когда Гарри ловил снитч и приносил их команде сто пятьдесят очков — азарт, гордость, торжество — или когда идеально срабатывал сложнейший, просчитанный до миллиметра розыгрыш, когда трибуны взрывались от крика, а он, залитый адреналином, чувствовал себя непобедимым. Только сейчас не было трибун, не было игры, не было показного триумфа — только она, только её руки в его волосах и тепло её губ, отвечающих ему так, как он не смел мечтать. И это было в сто раз сильнее, в тысячу раз важнее. Это был не момент славы — это был момент истины. Когда он медленно отстранился, давая себе возможность хотя бы немного прийти в себя, Лисса выглядела по меньшей мере ошарашенной — глаза широко раскрыты, дыхание неровное, как будто она и сама не до конца верила в то, что только что произошло. Но она не сказала ни слова, не сделала ни одного резкого движения — тишина между ними пульсировала, как сердце, наполненное чем-то неизбежным. И вдруг, после пары секунд молчания, она несколько раз быстро моргнула, как будто очнулась, и в следующую секунду её ладони, ещё мгновение назад спокойно лежащие у него на шее, с невероятной решимостью обрушились на его грудь и плечи. “Ты! Ты! Ты идиот!”, с каждым ударом она пыталась то ли прогнать эмоции, то ли притупить их. Джордж только откинулся назад, не пытаясь защищаться, с уже знакомой, немного виноватой, но до неприличия счастливой улыбкой. Лисса же, отчаявшись достать до его чересчур высокой головы, встала на цыпочки и попыталась заехать ему подзатыльником, при этом бормоча что-то нечленораздельное про «нахальство», «в шкафу, серьёзно?!» и «гад, чтоб ты подавился». Лисса наконец отступила на шаг, всё ещё пылая щёками и бешено сверкая глазами, но вместо того чтобы уйти или разразиться криками, скрестила руки на груди и прошипела с такой ядовитой грацией, что даже змеи, будь они рядом, выразили бы восхищение: — Ты настолько обормот, Уизли, что решил закрепить свою очередную идиотскую шутку поцелуем? Серьёзно? Подумал, я такая — “Ой, как очаровательно, он меня троллит уже месяцами, но зато целуется неплохо, наверное, я влюблена!” — она изогнула бровь и посмотрела на него с таким презрением, будто он предложил ей жить в шкафу навсегда. — Эм… вообще-то… — начал Джордж, и в голосе его впервые за долгое время зазвучала нерешительность. Он почесал затылок, чуть опустив взгляд, — Это… ну, это не была шутка. Совсем. — Что с тобой не так?! — вспыхнула Лисса, перебивая его с таким возмущением, будто он признался, что поцеловал её на спор. — Ты врываешься в мое личное пространство, целуешь меня в шкафу, потом заявляешь, что это не шутка?! Джордж только ухмыльнулся, слегка склонив голову, и с прежним обаянием, которое никак не желало сдавать позиции, тихо ответил: — Ну… даже не знаю, с чего начать. Снейп обнаружил их в шкафу примерно через час — лицо мрачнее грозы, голос в диапазоне от ледяного презрения до откровенного яростного шипения. Он не только отчитал их так, что даже банки на полках вжались в камень, но и отнял по двадцать баллов у Гриффиндора и Слизерина с ехидным комментарием о “смешанных составах без мозгов”. После чего отправил их восвояси, не желая слушать ни оправданий, ни попыток объяснений. Лисса не сказала Джорджу ни слова. Ни взгляда, ни фразы, ни даже злой реплики — просто развернулась и пошла прочь, исчезая в коридоре с тем же лицом, которое она обычно носила на похоронах терпения. И именно в тот момент Джордж понял, как сильно всё испортил. Он, конечно, мог бы оправдаться перед кем угодно — но не перед ней. Не перед той, чьё доверие завоёвывал целый год. Неужели она действительно решила, что он настолько циничен?Что он мог устроить весь этот спектакль, заставить её поверить, будто всё это — просто шутка, и закрепить его поцелуем? От одной этой мысли его вывернуло изнутри. Он не был таким человеком. Никакая игра и проклятые шуточки не стоили даже одной искры, которую он видел в её глазах, когда она ответила ему. Всё, что он чувствовал, было до тошноты, до боли, до мурашек — настоящее. Но Лисса — Лисса, которая всегда всё держала внутри и отбивалась словами, как ножами, — ушла в своё привычное отрицание, пряча рану под щитом, и теперь не верила даже самому главному: что он её любит. Неделя за неделей тянулась почти как обычно — уроки, перемены, смех в коридорах, поединки взглядами на занятиях, привычный словесный теннис между ними. Лисса постепенно оттаяла, будто ничего и не было — как будто поцелуй в шкафу, неловкость, отчуждение, злость и весь вихрь чувств, что хлестал между ними в тот вечер, были частью сна, к которому они оба не решались вернуться. Она снова была язвительной, колкой, острословной — бросала в него реплики, от которых у других бы кровь сворачивалась, но у него только дрожали пальцы. Она в шутку хватала его за руку, когда что-то шло не так, закатывала глаза, когда он громко шутил на уроках, фыркала, когда он слишком долго смотрел ей вслед. И каждый раз в её жестах, в её интонации, в этом почти — почти-ласке, почти-доверии — было всё, кроме главного. Она снова была рядом, но не близко. Не так. И для Джорджа это становилось пыткой. Бал стремительно приближался, и для него это событие казалось почти точкой невозврата — последним шансом, последней возможностью что-то изменить. Он всё ждал момента, чтобы набраться храбрости и пригласить её, но слова застревали в горле, а взгляд соскальзывал с её лица, когда она улыбалась не так — слишком спокойно, слишком дружелюбно. Может быть, она и правда не восприняла тот поцелуй всерьёз. Может, она позволила ему это просто… потому что не хотела делать больно. Эта мысль сжигала изнутри. И тогда он решил: если не может быть с ней так, как хочет — попробует по-другому. Отвлечься. Уйти от этого чувства, вытеснить его, приглушить. Пусть даже это будет нечестно — по отношению к ней, к себе, и к той, кому он в итоге улыбнётся на балу. Но другого выхода он просто не видел. И потому выбрал худший из возможных. Элиза Моррис — улыбчивая, добродушная, с мягким голосом и аккуратной косой — стала счастливицей по воле случая, или, точнее, по воле отчаяния. Она с воодушевлением согласилась пойти с Джорджем на Святочный бал, и, судя по сиянию в её глазах, уже мысленно примеряла статус его девушки. Её восторженные письма с вопросами о цвете его мантии, любимых мелодиях и предпочтениях в танцах сыпались, как совы в период рождественской рассылки. Джордж же, отвечая, держался вежливо, но холодно, с натянутыми улыбками и короткими фразами вроде: «Носи, что хочешь» или «Да не важно, как ты танцуешь, честно». Он не хотел быть грубым, но не мог заставить себя проявить хоть каплю энтузиазма. Всё потому, что в глубине души он мечтал видеть рядом совсем другую. Ту, кто не пишет писем, не спрашивает о его любимых песнях, не улыбается ему с трепетной надеждой. Ту, кто на публике отмахивается от него с колкой ухмылкой, но однажды в шкафу в ответ обняла его за шею. Ту, кто никогда — никогда — не посмотрит на него, как на мужчину, не потому что не чувствует, а потому что не позволяет себе чувствовать. Джордж сидел с Гарри, Роном, Гермионой и Фредом за столом в библиотеке, лениво листая учебник по ЗОТИ и старательно делая вид, что его абсолютно не волнует, как именно Лисса влетит в помещение. Но в этот раз она превзошла саму себя — ворвалась, как ходячий шторм, с громом в глазах и молниями на языке, глядя на него так, будто он сжёг её семейную реликвию и по пути запустил в неё взрывное заклятие. Не сказав ни слова, она прошла мимо с таким видом, будто смерть ему покажется лаской, если он ещё хоть раз попадётся ей на глаза. — Братец… — прошептал Рон, широко раскрыв глаза и наблюдая, как её фигура скрывается за полкой. — Что ты, блин, сделал? Джордж, не меняя положения, всё так же лениво развалившись на лавке, усмехнулся, глядя, ей вслед: — Вообще-то ничего. Он потянулся, зевнул и, будто между делом, пояснил: — Я просто сказал, что, может быть, ей стоит перепроверить ответы по Арифмантике. Даже не в обидной форме. — Ты сказал, — медленно напомнил Рон, — что они выглядят так, будто их писал трёхголовый тролль в припадке. — Ну… это была, скажем так, мягкая подсказка, — пожал плечами Джордж, абсолютно не смутившись. — Ты самоубийца, — пробормотал Фред с уважением, — но чертовски харизматичный. — ДЖОРДЖ, МАТЬ ТВОЮ, УИЗЛИ! — взорвалась Лисса на весь читальный зал так, что даже мадам Пинс замерла с книгой в руках. — Поехали, — тихо буркнул Фред, не отрываясь от страницы, но чуть пригнув голову, будто хотел остаться вне зоны поражения. — Ты — ходячее неудобство! Ты — воплощённая помеха, дышащая, жующая и сводящая меня с ума одним своим существованием! Ты открываешь рот — и моя душа буквально пытается покинуть тело! Джордж, как ни в чём не бывало, наблюдал за ней с лёгкой полуулыбкой, будто рассматривал произведение искусства, внезапно решившее говорить. — Чутка драматично, как думаешь, солнышко? Лисса ткнула в него пальцем так, будто хотела проткнуть насквозь: — Ты — самый невыносимый, самодовольный, эмоционально зажатый ОТХОД от веснушек, с которым мне когда-либо приходилось делить кислород! Он уже открыто улыбался, абсолютно невозмутимо: — Это что-то новенькое. Обычно ты просто называешь меня «придурком» и уходишь, громко хлопая дверью. — Потому что ты НИКОГДА не слушаешь! — взвизгнула она, уже вся пунцовая, срываясь на злое дыхание. — Я тебя однажды просто подниму заклинанием и закину в озеро. А потом буду держать там силой воли, понял?! Джордж лишь пожал плечами, пытаясь сдержать откровенно влюбленный смешок. — Ты сказал, что встретишь меня у кабинета Трансфигурации в ЧЕТЫРЕ! — Лисса металась по читальному залу, сверкая глазами и словами, будто её разогнали до четвёртой скорости. — Не в четыре пятнадцать. Не когда твои волосы, наконец, уложатся идеально в отражении зеркала! Четыре! Ноль-ноль! Джордж, развалившийся на стуле, с руками за головой, глядел на неё с тем самым ленивым выражением лица, как будто она читала ему сказку на ночь. — Не знал, что за опоздание на одиннадцать минут меня автоматически записывают в список тёмных лордов, любовь моя. — Я тебе брови заколдую, — угрожающе ткнула в него пальцем Лисса, как волшебной палочкой. — Пошло дело, — театрально прошептал Фред, пряча за стаканом с тыквенным соком. — Угроза бровям. Всё серьёзно. — Ага, но потом ты будешь по ним скучать, — небрежно отозвался Джордж, всё ещё не шелохнувшись, глядя на неё, будто она не воплощение ярости, а звёздная пыль и крепкий кофе одновременно. — Я их насажу на палку и буду размахивать, как знаменем победы, — рявкнула она, но губы уже предательски дёрнулись в сторону улыбки. — Знамя вечной любви и преданности, — сладко уточнил Джордж с широкой, самодовольной ухмылкой. — Уизли, клянусь Мерлином— — Ты меня любишь, — перебил он спокойно, почти мягко. — Что? — замерла она, как будто ей внезапно выбили опору из-под ног. — Ты. Меня. Любишь, — повторил он, приподнимаясь и приподнимая бровь. — Вот что всё это значит. Злобная, огненная, громкая любовь. — И добавил с самой невинной улыбкой, на какую был способен: — Насыщенная чувствами привязанность в особо громкой подаче. — Он умрёт, — с хрипом выдал Фред, откашливаясь. — Он реально сейчас умрёт. — Продолжай говорить — и я тебя закопаю под этот стол, — прошипела Лисса, сузив глаза. — А потом будешь драматично скорбеть, — ухмыльнулся Джордж. — Потому что ты меня любишь. — Ты невыносимый, — процедила она, развернувшись на каблуках. — Невыносимо любимый? — пропел он ей вслед, уже вставая, чтобы последовать за ней. — Я не верю, что это реально происходит, — прошептал Фред, опускаясь обратно в кресло, как в омут. — Это как будто два шторма флиртуют, — тихо добавил Гарри, и Гермиона только сдавленно вздохнула в знак согласия. Он абсолютно точно забыл, что обещал встретиться с ней у кабинета Трансфигурации — и даже не собирался это скрывать. Не потому что хотел её разозлить, а потому что сам уже едва понимал, кто он, что он делает и зачем всё это началось. Попытки отвлечься от чувств к Лиссе окончательно сбили его с курса, голова гудела, как после падения с метлы, а мысли путались хуже, чем заклинания первого курса. Он старался быть безразличным, отстранённым, вести себя, как будто у него ничего не ёкает внутри при каждом её слове — и в итоге сорвало крышу настолько, что он просто начал забывать, как быть собой рядом с ней. А Элиза, его партнёрша по балу, о которой Лисса всё ещё не знала, только подливала масла в огонь: слишком милая, слишком внимательная, слишком уверенная в том, что между ними «вот-вот что-то начнётся». И чем больше Джордж вёл себя отстранённо по отношению к Лиссе, тем сильнее чувствовал, как теряет то, что для него было самым важным. — Ты серьёзно испытываешь моё терпение, — прошипела Лисса, глядя на него с такой яростью, что воздух между ними начал нагреваться. — Ты чертовски привлекательна, когда хочешь меня убить, детка, — ухмыльнулся Джордж, совершенно не пугаясь, а, скорее, наслаждаясь каждой секундой её гнева. — Скажи ещё хоть слово — и я взмою тебя в грёбаный потолок заклинанием, — процедила Лисса, сжав зубы, как будто уже подбирала подходящий набор слов для расправы. — Любимая, — протянул Джордж, с абсолютно непробиваемым выражением лица, — если ты хотела, чтобы я полетал, могла просто попросить по-хорошему. — Уйди с дороги, — рявкнула Лисса, сужая глаза до двух темно-голубых раскалённых игл. Джордж отступил ровно на полдюйма, развёл руками и без тени раскаяния ответил: — Как скажешь, лапочка. Её ладонь дёрнулась к палочке. Он уже приготовился умереть — но с улыбкой. Так выглядел буквально весь их досуг вместе — бесконечные перепалки, обоюдные подколки, Лисса, кричащая на него так, будто собиралась взорвать пол Хогвартса силой одного голоса, и Джордж, стоящий напротив с вечной ухмылкой, словно каждый её выкрик — это признание в любви, только на их языке. Его сердце щемило каждый раз, когда она на него злилась — не от боли, а от той острой, невыносимо тёплой привязанности, что разрасталась в груди, потому что даже в ярости она была прекрасна. Он находил в её гневе нечто до неприличия привлекательное: живое, настоящее, неподдельное. И самое важное — он знал: если бы он хоть раз дал понять, что это задевает его по-настоящему, она бы остановилась. Лисса никогда не пыталась ранить, не играла в жестокость — просто её характер был острым, как лезвие, и Джордж любил каждую искру, что она выбрасывала. Любил до глубины души. И больше всего он боялся, что однажды она решит — ради него — притушить этот огонь. А он не хотел, чтобы она подстраивалась. Ни на йоту. Ни под кого. Даже под него.