Очевидно, мисс Блэк

— …и это, на самом деле, дико интересно, потому что сердцевина из волос фестрала совершенно иначе реагирует на намерение. Особенно в защитной магии! Все думают, что она как драконье сердце — но нет, она более… инстинктивная, что ли. Понимаешь, о чём я? — Лисса оживлённо жестикулировала, увлечённо тараторя, глаза горели, губы двигались быстро и сосредоточенно. Джордж сидел напротив, подперев щёки руками, уставившись на неё с такой нежной глуповатой улыбкой, что сам Гарри бы понял — парень пропал. — Ага. Конечно. Я вовлечён по уши, любовь моя. Рассказывай ещё. — Правда? — моргнула Лисса, слегка сбившись с ритма. — О да, — ухмыльнулся Джордж шире. — Мне просто интересно, что ещё ты умеешь делать этими чудесными губами… — Что? Джордж! — ахнула она, уставившись на него, будто он только что предложил ей переехать в бар с кентаврами. А он всё так же лениво, с обожанием в глазах, подался вперёд и прошептал с той самой кривой улыбкой: — Та ну, я вообще тебя не слушаю, красавица. Просто кайфую от вида. Библиотека гудела, как улей — предвкушение Святочного бала витало в воздухе, и даже самые заядлые зубрилы не могли сосредоточиться на книгах. До праздника оставалась всего неделя: повсюду шептались о тканях, фасонах, туфлях и прическах, девчонки перешёптывались за учебниками, мальчики делали вид, что не интересуются, но всё равно то и дело заглядывали через плечо. Лисса, как ни странно, уже всё выбрала. И когда Джордж услышал, что она остановилась на платье светло-сиреневого цвета — его любимого цвета, — он буквально перестал существовать как разумная единица. Он даже не видел платья, только представил: она — в утончённом, элегантном наряде, с оголёнными плечами, кожа светлая, глаза горят, волосы, возможно, собраны — и всё. Мир рухнул. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать вслух, потому что только образ её в этом сиреневом облаке был достаточным, чтобы снести ему крышу. А когда он узнал, что платье заказывал Сириус — без лишних слов, без ограничения в цене, лишь с фразой «она должна быть самой красивой, и не вздумай возразить» — Джордж окончательно понял: он пропал. Безвозвратно. Лисса листала какую-то книгу с видом, будто читала, но глаза её явно скользили по строчкам без смысла. В какой-то момент она резко закрыла том, откинулась на спинку стула и, будто между прочим, без особого выражения в голосе, произнесла: — Ну, я-то ладно. Я иду одна. — Пауза. — А у тебя уже есть пара? Сказано было невинно, но Джордж почувствовал, как его внутренности скрутились в узел. Он сглотнул, отвёл взгляд, потер затылок — и замямлил, как в те самые моменты, когда попадался МакГонагалл на проказах: — Эм… ну… да. То есть… я позвал Элизу. — Элизу? — переспросила Лисса, не поднимая взгляда. Губы её дрогнули в той самой, опасно-знакомой кривой усмешке, которую Джордж обычно воспринимал как сигнал “беги, пока цел”. — Ну конечно. Самый логичный выбор. Милая, простая, безотказная. Вряд ли взорвёт тебе шкаф или проклянёт при всех. Надёжный вариант, не так ли? Не слишком громкий. Не слишком яркий. Как раз чтобы не мешать тебе блистать. Джордж молчал пару секунд, сбитый с толку и почти виноватый, а потом глухо выдохнул: — А что мне оставалось делать? — голос его был тише обычного, без привычной наглости. — Я не хотел идти на бал один. Хотел хоть на вечер притвориться, что мне… плевать. Лисса лишь пожала плечами — быстро, как будто отмахнулась от всего разговора, и снова уткнулась в книгу, будто её действительно интересовала статья о взаимосвязи рун и алхимии. Но Джордж знал её слишком хорошо. Знал, что этот жест — не равнодушие, а защита. Знал, что она всегда отводит глаза именно тогда, когда не может выдержать эмоции. И в нём что-то болезненно кольнуло. Неужели она и правда обиделась? Неужели её задело то, что он позвал Элизу? Он вглядывался в её профиль, пытаясь прочесть хоть что-то, что дало бы ему ответ. Потому что, если быть честным, Лисса никогда не давала ему чёткого знака. Ни одного открытого намёка. Ни одной просьбы, ни даже фразы в шутку. Она всегда была ледяной, острой, держащей дистанцию. Так с чего он взял, что она вообще хотела пойти с ним? Может, это всё было только в его голове. Может, он просто надеялся слишком сильно. — Ты что, серьёзно?! — взорвалась Лисса, с грохотом захлопывая книгу и резко поворачиваясь к нему, глаза пылали ярче, чем пламя в камине Гриффиндора. — Ты позвал Элизу?! Э-ЛИ-ЗУ?! Ту самую, которая не может отличить руну Вуньо от таракана? Которая смеётся, как чайник на грани истерики? Ту, которая думала, что Святочный бал — это “что-то вроде собрания у камина с какао и хором”? Серьёзно, Джордж?! Это твой максимум?! Он открыл рот, но слов не нашёл. Потому что её голос становился всё громче, жестикуляция всё шире, а злость всё более личной. — Ты не мог выбрать никого хуже! Даже тролль в бальном платье смотрелся бы достойнее! Ты что, издеваешься? Я не понимаю — это у тебя с головой что-то, или ты просто принципиально игнорируешь всё, что происходит у тебя под носом?! И вдруг, на самой вершине своей тирады, Лисса запнулась. Голос на секунду дрогнул, будто сорвался со своей остроты, и она пробормотала — слишком тихо, но достаточно ясно: — Я вообще-то хотела, чтобы ты просто… позвал меня. А затем она просто встала, резко, почти со звуком порванного терпения, развернулась на каблуках и ушла — быстро, не оглядываясь, с той ледяной решимостью, за которой пряталось слишком много всего несказанного. Поначалу Джордж и правда не придал этому значения. Он сидел, откинувшись на стуле, немного ошеломлённый, но всё ещё убеждённый в том, что это — обычная её выходка. Ну разозлилась, ну вспылила, ну высказалась… она же всегда такая. Дерзкая, несносная, огненная и, чёрт побери, до последнего вдоха — любимая. Он даже не сразу осознал, что она вообще сказала в конце. Его мозг всё ещё цеплялся за Элизу, за суть ссоры, за тон, а не за содержание. Потому что он ведь звал её, разве нет? Тогда, давным-давно, когда она сказала, что у неё уже есть Адам. А теперь, когда Адам внезапно передумал, и она осталась без пары, она вдруг сердится на него за то, что он не позвал её повторно? Это казалось нелогичным, сбивчивым, каким-то… женским, в том самом бессмысленно-волшебном смысле, в котором Джордж всегда терялся. Он не понимал. Он действительно не понимал. И именно это было страшнее всего. Целая неделя — долгая, мучительно тихая, словно кто-то вытянул из жизни звук — прошла в полном молчании. Лисса больше не кричала, не язвила, не закатывала глаза при виде Джорджа — и это, как ни странно, оказалось хуже любой из её вспышек. Он пытался говорить с ней, пытался подойти в коридоре, шепнуть на ушко что-то глупое, как раньше, подсовывал записки с фразами вроде «можно я буду идиотом, но твоим?», подкладывал мелкие, ни к чему не обязывающие подарки: шоколадную лягушку, заколку в её любимом цвете, миниатюрный флакон зелья бодрости с запиской «на случай, если я тебя утомляю». Но всё возвращалось. Под дверь его комнаты. В руки Гарри. В сумку Фреда. Лисса не принимала ни одного жеста, ни одного слова, и Джордж, раз за разом собирая свои попытки с пола, начинал верить, что, возможно, она действительно нашла себе пару. Может, тоже пытается отвлечься. Может, его план, этот дурацкий, саморазрушительный план, сработал. Только почему-то в груди при этом что-то продолжало болеть так сильно, будто сердце каждый день ломали по кусочку — ровно в ритм её отсутствия. Элиза была красивой, но немного глуповатой — и отрицать это было бы лицемерием. Она появилась на пороге зала в нежном персиковом платье, сияя от счастья, и Джордж, стараясь быть вежливым и внимательным, почти гордился тем, что ведёт её под руку. Почти. Он пытался держать лицо, не выдавать волнение, которое рвало его изнутри, напоминая, что он здесь не с той, с кем хотел бы быть. Он даже почти убедил себя, что сможет провести этот вечер, сосредоточившись исключительно на Элизе, быть нормальным, легкомысленным Джорджем Уизли, без чувства пустоты в груди. Но стоило им переступить порог зала, как всё вокруг поблекло. Музыка заглохла в его голове, голоса смешались в гул, и весь мир сузился до одной фигуры. Каэлисса Кассиопея Блэк стояла у дальнего края зала, освещённая гирляндами, как будто вырванная из его самых дерзких, самых хрупких фантазий. Платье — тот самый светло-сиреневый оттенок, от которого у него перехватывало дыхание; туфли — аккуратные, скромные, на невысокой танкетке, как она любила; волосы — собраны в сложную, будто вырезанную из аристократического портрета причёску, подчёркивающую высокие скулы и изгиб шеи. Она стояла рядом с Гарри и Гермионой, смеялась, сжимая в пальцах бокал с пуншем — и в этот момент Джордж осознал, что проиграл. Потому что он никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Когда последние ученики заняли свои места за празднично сервированными столами, под звуки фанфар в зал вошёл Дамблдор. В мантии глубокого вишнёвого цвета с узорами из серебряных снежинок, он улыбался, как будто видел перед собой не учеников, а собственную семью. Подойдя к возвышению, он поднял руки, и зал мгновенно притих. — Добрый вечер, дорогие друзья, — начал он с той самой мягкой, чуть насмешливой интонацией, которая всегда звучала одновременно серьёзно и по-доброму. — Сегодня у нас редкий повод — не домашняя работа, не экзамены и даже не новое безобразие, устроенное мистером Уизли. Кое-где прошёл смешок, и Джордж самоуверенно кивнул, не скрывая ухмылки. — Сегодня — Святочный бал. И пусть он бывает не каждый год, пусть повод у нас и весьма серьёзный — Турнир Трёх Волшебников, — но я настаиваю, чтобы хотя бы сегодня вечером вы отложили тревоги и забыли, как пишется слово «сочинение». Не переживайте, оно само вас найдёт позже. Смех уже громче. Даже Флитвик хихикнул. — В этом году наш дом представляет только один чемпион, мистер Седрик Диггори, — Дамблдор кивнул в его сторону, — и мы гордимся им. Но сегодняшний вечер не о победах. Сегодня — о радости, музыке, друзьях, и, конечно же, о танцах. Особенно тех, где никто не наступает партнёру на ноги. Смех сменился аплодисментами. — А потому… бал открыт. Чемпионы, прошу! Когда чемпионы закончили свой торжественный танец и зал наполнился аплодисментами, где-то сбоку на небольшом волшебном помосте появилась группа «Третий Волшебник Слева» — четверо колдунов в длинных мантиях с переливающимися узорами и вокалистка с сиреневыми волосами, напоминающая смесь рок-звезды и преподавательницы зельеварения на пенсии. Их магические инструменты засияли, заиграла бодрая, ритмичная мелодия, и ученики постепенно заполнили танцпол. Джордж остался на месте, стоя у края зала и переминаясь с ноги на ногу, будто его мантия внезапно стала тесна. Перед ним, сияя радостной надеждой, стояла Элиза — в своём персиковом платье, с идеально уложенными локонами и ожидающим взглядом. А из другого конца зала, в противоположности ей — светлая, напряжённая, красивая до мучительного изыска — смотрела Лисса. Их взгляды пересеклись на секунду, коротко, почти болезненно. И в тот же миг она отвела глаза, будто обожглась, и повернулась к Гермионе, делая вид, что увлечена разговором. Джордж почувствовал, как внутри снова что-то дрогнуло, сжалось, оставив после себя холод. — Эм… — Джордж неловко прочистил горло, отвёл взгляд куда-то за плечо Элизы, и, собравшись с духом, протянул руку. — Потанцуем? Элиза чуть не уронила бокал от радости, глаза её засветились с такой силой, что, казалось, если бы сейчас взмахнуть палочкой, она бы засияла, как рождественская гирлянда. — О, конечно! — воскликнула она, обхватывая его за руку так, словно это была не просьба о танце, а предложение руки и сердца. — Я уже думала, что ты не пригласишь… Я ведь так волновалась, что, может, ты передумал, или что тебе скучно со мной, или… ну, неважно! Пойдём! Джордж лишь вежливо кивнул, сдерживая вздох, и повёл её на танцпол, внутренне проклиная себя за то, что не может радоваться этой минуте так, как она. Он пригласил её — это было правильно. Он обязан быть внимательным. Вежливым. Настоящим кавалером. Хотя бы наполовину. Даже если в груди уже танцевала совсем другая. Они с Элизой едва успели выйти на танцпол, сделать пару вежливых, отрепетированных движений, как Джордж краем глаза заметил — Лисса смотрит. Не просто мимолётным взглядом, а пристально, будто прокручивая в голове десятки вариантов, как стереть с лица земли и его, и всё, что он сейчас изображал. На миг ему показалось, что её глаза блеснули так, как блестят глаза перед тем, как сорваться в слёзы… но он сразу отогнал эту мысль — ну не может быть. Не Лисса. Не она. Но, обведя взглядом зал, он вдруг понял с ледяной ясностью: она действительно пришла одна. Гермиона танцевала с Виктором Крамом, Гарри и Рон — с сёстрами Патил, даже Фред куда-то исчез с какой-то старшекурсницей с Рейвенкло… А Лисса, его Лисса, его ураган в сиреневом, тонком, почти сказочном платье, — стояла у самого края зала одна. Одна. И смотрела прямо на него. До него, наконец, дошло — не в полголоса, не через чужие догадки, а ударом по сердцу: она правда ждала, чтобы он её позвал. Она ждала. А он… идиот. Самый настоящий, жалкий, слепой идиот, который так отчаянно пытался притвориться, будто ему всё равно, что разбил сердце не только ей — но и себе. Он даже не успел отреагировать, как она поставила бокал на стол — без звона, без драмы — и стремительно выскользнула из зала, ловким движением смахивая с щеки то ли слезу, то ли разочарование, которое было больнее любого заклинания. И Джордж остался стоять посреди танцпола, держась за руку девушки, с которой не хотел быть, и чувствуя, как в животе всё скручивается в тугой, горький узел вины. Музыка даже не успела стихнуть, как Джордж резко отпустил руку Элизы, оставив её стоять посреди танцпола в растерянном молчании — невежливо, глупо, почти жестоко, но по-другому он не мог. Его словно выстрелило вперёд осознание, пронзившее насквозь: он всё испортил. Он должен был быть рядом с той, кто только что вышла из зала с глазами, полными того, что она никогда не произнесёт вслух. Он бросился к Фреду — тот лишь развёл руками. К Рону — тот смущённо покачал головой. К Гермионе, к Гарри — ни один из них не знал, куда могла направиться Лисса. И с каждым встряхнутым плечом, с каждым разочарованным кивком внутри Джорджа росло яростное, отчаянное чувство: сорваться, найти её, вырвать из этой тишины всё, что он так долго заглушал — все мысли, чувства, страхи, желания, всё то, что копилось с первого дня, когда она впервые закатила на него глаза. Он больше не мог носить это в себе. Он должен был сказать. Иначе он бы не простил себе никогда. Он нашёл её сидящей у фонтана во внутреннем дворе — в тишине, лишь чуть тронутой эхом музыки, доносящейся издалека. Лисса склонилась вперёд, перебирая в пальцах мелкие монетки, брошенные туда когда-то первокурсниками в надежде, что если их выгонят, они всё равно смогут вернуться. Плечи были опущены, будто под тяжестью не только платья, но и всего этого вечера; голова склонена, взгляд устремлён в воду, где отражались не звёзды, а разочарование. Она ещё не плакала, но Джордж, как никто другой, знал эту грань: ещё секунда, и вся броня, которую она годами выстраивала, треснет. Он вылетел во внутренний двор словно вихрь — с растрёпанными волосами, горящими глазами, с дыханием в груди, которое рвалось наружу вместе со словами, которых он до этого боялся. И пока он приближался, пытаясь сложить в голове хоть одну фразу, достойную её боли, достойную её, она даже не обернулась — как будто знала, что он всё равно придёт. — Я терпела каждую твою чёртову саркастичную реплику, — выдохнула Лисса, не поднимая головы, но голос её уже дрожал — не от злости, а от той боли, что давно накапливалась. — Каждое закатывание глаз, каждый раз, когда ты уходил с кем-то другим, а я оставалась стоять, как полная идиотка… — она сглотнула, стиснула пальцы, всё ещё сжимающие монетки, — и всё равно оставалась рядом. Потому что думала… может быть… может быть ты, блядь, заметишь. — Я заметил, — тихо сказал Джордж. Она резко вскинула на него глаза — мокрые, сияющие от ярости и обиды. — Тогда почему ты вёл себя так, будто тебе всё равно?! — Потому что я не хотел всё испортить, ладно?! — резко ответил он, уже не скрывая ни голос, ни дрожь в руках. — Потому что я до усрачки боялся, что скажу хоть слово — и ты не почувствуешь того же. А тогда… я просто тебя потеряю. Лисса замерла. Он говорил спокойно, почти холодно — будто просто называл дату или цвет неба, но именно это и било сильнее всего. — Я думал, ты не чувствуешь того же. Ну а что мне оставалось? Просить? Упрашивать? Стоять и ждать, пока ты посмотришь на меня как на кого-то большего, чем просто друга? Нет. Я просто… — он выдохнул и отвёл взгляд, — принял решение влюбиться в кого-то другого. Или хотя бы попытаться. Вместо того чтобы ломиться в закрытую дверь. Прошла долгая, тяжелая пауза. — И ты не подумал просто… спросить? — тихо, но почти с горьким удивлением произнесла она. Он пожал плечами, с кривой, уставшей ухмылкой: — Не думал, что ты скажешь “да, Уизли, я люблю тебя, все взаимно”. — Только не делай сейчас вид, что ничего не понимаешь, Джордж! — взорвалась Лисса, и голос её эхом отлетел от каменных стен двора. — Я видела, как она вешалась на тебя! Ты даже не пошевелился! — А что я, по-твоему, должен был делать?! — сорвался он, уже не стараясь сдерживаться. — Орать посреди зала “Я занят!” если мне даже взглянуть на тебя нельзя так, будто ты мне нравишься?! — Кто сказал, что тебе нельзя— — начала она, но он перебил её, и голос его в этот раз зазвучал по-настоящему. — Ты! — рявкнул Джордж, бросив в сторону руки. — Каждый раз, когда закатываешь глаза, когда уходишь, стоит мне подойти ближе, когда делаешь вид, что тот поцелуй ничего не значил — ты. Ты говоришь мне это всем своим видом! — Может, я не знала, что он значил! — выкрикнула она в ответ, и в этом признании было слишком много правды. Он зажмурился, вскинул руки к небу, будто взывал к здравому смыслу: — О, прекрасно. Только не надо взрываться, мисс Я-не-умею-разговаривать-тихо! Лисса осеклась, моргнув от неожиданности, услышав прозвище. А он уже метался по двору, раскрасневшийся, взвинченный до предела, до срыва. — Все эти шуточки, флирт — это было не просто чтобы повеселиться, ясно?! Я не пытался тебя смешить. Я, мать твою, влюблён в тебя! — он остановился, уставился на неё, дыхание рваное, руки сжаты в кулаки. — И, если честно… я думал, ты уже догадалась к этому времени. Умная же у нас, вроде. Хотя, видимо, часы в слизеринской гостиной давно сломаны. Последние слова он пробормотал, но достаточно громко, чтобы она услышала. — Повтори, — тихо сказала Лисса, сделав шаг вперёд. — Про часы? — растерянно переспросил он, всё ещё пытаясь сбавить тон. — Нет, — твёрдо. — Другое. Он замер. Потом выдохнул. И уже совсем не громко, не дерзко, а тихо, будто до крови честно, прошептал: — Я влюблён в тебя? Лисса смотрела на него долго, пристально, как будто перечитывала фразу с полки памяти, чтобы поверить. И, наконец, криво, но искренне усмехнулась: — Самое умное, что ты когда-либо говорил. Он всё ещё не получил заветного подтверждения, не услышал того короткого, тёплого «я тоже», которого, как ни старался не ожидать, всё же ждал — но на душе вдруг поселилось странное, противоречивое ощущение. Облегчение — оттого, что она наконец-то, впервые за всё это время, восприняла его всерьёз. Без фырканья, без шуток, без привычной маски — просто услышала. А разочарование? Оно тоже было. Тихое, почти стыдное. Потому что, несмотря на все свои разговоры о терпении, он всё-таки надеялся. Надеялся, что признание станет поворотной точкой, что за ним последует хоть что-то в ответ. Но она промолчала. Она и не должна была, конечно. Это не её долг — подтверждать чувства, если ещё не готова. Но всё равно немного жгло изнутри, немного отдавало в ребра. И всё же — он был Уизли. А Уизли не сдавались. Джордж был готов нести эту глупую, упрямую, пылающую влюблённость с собой хоть до конца учёбы, хоть дальше, если придётся. Готов ждать, терпеть, оставаться рядом. — Всё же, — вдруг тихо произнесла Лисса, и в её голосе не было ни колкости, ни гнева — только усталость и какая-то тонкая, почти невесомая грусть, — я надеялась, что ты меня позовёшь. Она стояла напротив него, не глядя в глаза, смотрела в сторону, как будто разговаривала с фонтаном, а не с ним. — Я ждала. Хотела этого. — Она усмехнулась безрадостно, провела ладонью по плечу, будто смахивала что-то невидимое. — Выбрала это дурацкое платье только потому, что знала, что ты любишь сиреневый. Придумала себе в голове, как ты это заметишь… как подойдёшь. А потом… — она пожала плечами, — ну, впрочем, сама виновата. Надо было быть настойчивее. Надо было сказать. Я ведь всегда всё говорю напрямую, а вот это… — она махнула рукой, — спрятала. И вот. Получилось, как всегда. И в этот момент до него дошло — не просто дошло, а обрушилось, как волна ледяной воды, смывающая все иллюзии, за которыми он прятался. Джордж словно прозрел. Она говорила — всегда говорила, только на своём языке: колкостями, фырканьем, полуулыбками, быстрыми взглядами, тем самым прикосновением к его запястью, которое она «случайно» позволяла себе, когда боялась быть слишком открытой. Он просто не слушал. Не слышал. Упорно отмахивался, прячась за шутками и лёгкостью, лишь бы не вникнуть в суть. Лисса не бесилась из-за поцелуя в шкафу потому, что сочла его идиотом — она бесилась потому, что поверила, и испугалась, что он этого не сделал. И всё, что было потом — её отстранённость, молчание, злость — не что иное, как оборонительный барьер того, кто слишком давно любит втихую и не может себе этого позволить. Она стояла перед ним сейчас не с клинком, а с распахнутой раной, и он вдруг понял, насколько ослеплённым был всё это время. И как больно, как чудовищно стыдно — не потому что он не признал её чувства, а потому что видел их и отказывался верить, что они настоящие. — ПОДОЖДИ—СТОЙ—НЕ ДВИГАЙСЯ—НЕ ДЫШИ! — выпалил Джордж как комета, спотыкаясь в собственных ногах, хотя стоял на месте. — Попробуй в следующий раз начать с «извини» — короче будет, — отозвалась Лисса, не поднимая взгляда от фонтана. — Я просто—подожди! Я думал, тебе нравится кто-то другой… ну, на балу… я думал, ты прикалываешься… а потом Фред дважды врезал мне по башке — и тут меня осенило… — он распахнул руки с какой-то почти паникой в голосе, — О СМЕРТЬ МЕРЛИНА — ТЫ ИМЕЛА В ВИДУ МЕНЯ. Лисса наконец подняла глаза, медленно, изящно приподняв бровь: — Поздравляю, Шерлок. Что выдало? Тот момент, где я буквально сказала, что ждала, пока ты меня пригласишь? Или когда назвала тебя «болваном» с такой эмоциональной насыщенностью, что можно было бы раздавить ею тролля? — Я идиот, — выдохнул Джордж, почти облегчённо. — О, милый, это было ясно ещё до бала, — снисходительно кивнула она, делая вид, что это не её сердечный ритм сейчас скачет, как у снитча. — Я думал, ты просто… мстишь мне! — Я старалась не сдохнуть от страха быть отвергнутой, но давай, конечно, назовём это местью, — фыркнула она, щёлкнув монеткой в руке. — Хочешь наложить на меня проклятие? Я пойму. Только быстро. Ударь-меня-Авадой-легонько, — с драматичным стоном Джордж осел на пол, раскинув руки. Лисса с хлёстким бульканьем закинула монетку обратно в фонтан: — Я хочу наложить на тебя заклинание, расцеловать, а потом снова — заклинание. Именно в таком порядке. Даю пять минут, и весь гриффиндорский стол уже будет знать, — усмехнулась она, прищурившись. — Пять? Ты щедрая, — простонал он, прикрывая лицо рукой. — Ну, я же теперь с тобой встречаюсь. Очевидно, у меня слабость к безнадёжным случаям, — поддела она, но в глазах блестело нечто тёплое, почти трогательное. — Кажется, я завтра сделаю тебе предложение, — пробормотал Джордж, обессиленно откинув голову назад. — Сделаешь это — выйду за Фреда. Где-то вдалеке, с другого конца двора, донеслось: — НЕ НАДО, СПАСИБО! — Ты уверена, что всё это не потому, что я, ну, чертовски ослепительно хорош в этом костюме? — спросил Джордж, и на губах у него распустилась та самая улыбка — не наглая, не дразнящая, а удивительно мягкая, почти нежная. Лисса фыркнула, едва сдерживая смех: — Ты выглядишь как бархатная штора из бабушкиного будуара. Он шагнул ближе, почти вплотную, опустив голос до полушёпота, и в глазах его заискрилась искренность, от которой даже воздух между ними стал плотнее: — Да? Ну так вот… эта бархатная штора собирается тебя поцеловать. Примерно через пять секунд. — Три, — сказала она, уже улыбаясь, уже зная, что не сможет оттолкнуть — да и не собиралась. Он склонился к ней ближе, сердце бешено колотилось в груди, и в этот миг Джордж не верил, что всё это — реально. Но Лисса не оставила места для сомнений — её рука скользнула к его вороту, пальцы сомкнулись на ткани пиджака, и она сама потянулась навстречу, притянула его, без слов, уверенно, будто всё, что копилось между ними, наконец сорвалось с невидимой грани. Её губы встретились с его — мягко, но с отчаянной, трепетной жадностью, как у того, кто слишком долго держал всё в себе. Она целовала его с той самой злостью, в которой скрывалась любовь, с нетерпением, что пахло болью, и с теплом, которое он не заслужил, но жаждал до дрожи. Джордж медленно, осторожно обвёл рукой её талию, будто боялся спугнуть, углубляя поцелуй так, как мечтал, но не смел — нежно, по-настоящему, не как в игре, а как в признании. И в этой секунде, в этом хрупком, долгожданном соприкосновении двух упрямств, двух сердец, он понял: он бы прождал ещё тысячу вечеров. — Так это… — Джордж прищурился, всё ещё чувствуя её тепло на губах, но не двигаясь ближе, — взаимно, да? Лисса скрестила руки на груди, с привычной колкой манерой, но голос выдал: он дрожал, хоть и был сух. — А ты как думаешь? Он выдохнул, отведя взгляд в сторону — на фонтан, в котором всё ещё дрожала рябь от её движения, на далёкий свет гирлянд, что просачивался из зала через окна. Музыка оттуда звучала уже глуше, как будто другой мир продолжал танцевать, не замечая, что в этом уголке сада сейчас решалось всё. — Думаю… — сказал он тихо, почти с горечью. — Что весь последний год я убеждал себя, что нет. Лисса шагнула к нему, сделала один только шаг — и всё равно это было, как удар по самому воздуху. — Тогда, наверное, это уже не моя проблема, — отчеканила она, и взгляд её был как сталь, только глубже. Он замер. Не улыбался. Не пытался пошутить. Просто смотрел. Смотрел в упор, так, будто пытался прочесть её насквозь — и, кажется, почти видел себя. В её глазах, в этом почти сломленном спокойствии. — Это так? — тихо спросил он. Без вызова. Без флирта. Просто — правда. Лисса не шелохнулась. Не моргнула. — Просто подумай, Джордж, — сказала она ровно, почти шёпотом. — Я не прошу большего. Просто подумай. В зал они вернулись уже вместе — рука в руке, будто всё вокруг вдруг встало на свои места. Лисса быстро заскочила в уборную, чтобы поправить причёску и стереть с лица все следы недавней уязвимости, а Джордж стоял у входа, ощущая себя самым счастливым восемнадцатилетним идиотом во вселенной. Лисса Блэк — холодная, саркастичная, совершенно несносная и до боли любимая — не просто позволила ему поцеловать себя, но сказала, что они теперь вместе. Он. И. Она. Как пара. Он, Уизли, вечно подшучивающий, шумный, влюблённый до потери пульса — стал тем, кого она выбрала. Первой мыслью, конечно, было: нужно срочно рассказать маме. Молли ждала этого почти так же, как он сам. Но до этого было далеко, а вот Рон, Гермиона, Гарри и Фред были рядом — и, к их ужасу, Уизли не мог не хвастаться. Он уже почти распирал себя от счастья. Элизе пришлось быстро сочинить отмазку — что-то вроде: «Извини, но я не поклонник слишком настойчивых дам», — и хотя она сначала расстроилась, на удивление быстро нашла замену: через десять минут уже кружилась в танце с каким-то старшекурсником из Хаффлпаффа. И только тогда с Джорджа свалился последний камень вины — и осталась только лёгкость, полная, необъятная, как будто он наконец смог дышать полной грудью. Когда Лисса вернулась из уборной, она выглядела так, будто только что вышла из страницы старинной сказки — изящная, холодно-прекрасная, но уже совсем не грустная, с чуть поднятым подбородком и едва заметной улыбкой в уголке губ, будто знала, что теперь у неё есть всё, чего она боялась желать. Джордж стоял и едва не расплакался — на полном серьёзе, — от осознания того, что теперь он может целовать её, сколько душе угодно, держать за руку на глазах у всех, зажимать её в тёмных углах коридоров, воруя поцелуи и прижимая к себе за талию, будто весь мир мог подождать. Теперь он может называть её «любовь моя», «красавица», «милашка», «Лулу» — не в шутку, не как друг, не между прочим, а как свою девушку. Теперь ему позволено приносить ей цветы каждый день, заваливать сладостями, даже если она будет фыркать и говорить, что это глупо. Ему позволено хвастаться всем подряд, что он — да, он — отхватил настоящую Слизеринскую принцессу. Но больше он не собирался делиться. Ни взглядом. Ни жестом. Ни тенью внимания. — Так! Все замолчали! — с грохотом заявил Джордж, влетая в компанию, как буря, и вставая чуть ли не в центр зала с видом человека, которому только что доверили судьбу магического мира. — Мне срочно нужно ваше полнейшее внимание. Это приоритет номер один. Это не учебная тревога. — Ты кого-то убил? — моргнул Рон, вытянув шею из-за спинки кресла. — Хуже. Или… лучше, — торжественно ответил Джордж, обводя всех взглядом с выражением, будто собирался зачитать пророчество. — О, нет, — простонала Гермиона, даже не поднимая глаз от бокала, но уже явно мысленно начавшая жалеть, что не сбежала в библиотеку. Джордж рухнул за стол с величественной грацией, раскинув руки на подлокотниках, будто только что вернулся с поля боя и привёз с собой победу. — Мы теперь… официально, — протянул он торжественно, делая паузу. — Эксклюзивно. Я и Лисса. В паре, с большой буквы “П”. Без возврата. Без возможности отмены. Всё. Финал. С твоей сестрой, Гарри, — добавил он, ткнув пальцем в Поттера, словно тот не знал, о какой именно Лиссе шла речь. — Ага, — не моргнув, ответил Гарри, отхлебнув пунш. — Мы это все поняли ещё до того, как вы сами дошли. Расслабься, чувак. — Нет-нет-нет, — вскочил Джордж, уже размахивая руками, как будто собирался изображать величие чувств жестами. — Вы не поняли! Вы не осознали! Я. И. Лисса. Поцеловались. Она поцеловала меня обратно. Никто никого не проклял! Были чувства. Были звёзды! Он ткнул пальцем в потолок, где плавали рождественские огоньки. — Созвездия! — Ну, у неё же второе имя Кассиопея, — расхохоталась Джинни. — Может, ты просто словил её эго в фазе полной луны. — Вы не понимаете серьёзности происходящего! — проигнорировал её Джордж, уже закручиваясь в эмоциональную спираль. — Это Каэлисса, чёрт возьми, Блэк. Та, которая могла бы сжечь Астрономическую башню одним пальцем, и я бы сказал ей “спасибо, мадам, не хотите ли ещё чего-нибудь?” — Для тебя она всё ещё Лисса, брат, — невозмутимо отозвался Рон. — НЕТ! — драматично возразил Джордж. — Она — моя Лисса. Мой хаос. Моя гибель. Я влюблён. До костей. До печени. Я сегодня за руку её держал, и, клянусь, у меня внутренности сверкнули. — Ты потерял мозг или просто расставил извилины в новом порядке? — с интересом поинтересовалась Гермиона, наконец отвлекаясь от закусок за столом. — У меня один мозговой нейрон, — гордо сказал Джордж. — И она им теперь владеет. — Супер, — протянула Джинни, хмыкнув. — Одна пара наконец-то сошлась, и теперь мы должны выносить ЭТО. Джордж снова опустился за стол, теперь уже с мечтательной улыбкой, словно весь зал был свадебным ковром. — Вы не понимаете, ребята. Я теперь должен вести себя прилично. Я теперь чей-то. Мне надо увлажнять кожу. Писать ей стихи. Покупать носки, которые… парные. — Она заслуживает орден Мерлина, первого класса, — буркнул Гарри. Каэлисса подошла к столу с видом, будто только что прогулялась по свежему снегу, а не целовалась у фонтана так, что по астрономической башне должно было дать сейсмический отклик. Она шла легко, будто по подиуму, с той самой грацией, что всегда была у неё в крови, но на этот раз в ней было нечто новое — сияние в глазах, которое она даже не пыталась прятать. Щёки горели, губы были всё ещё чуть припухшими от поцелуев, а взгляд — старательно избегающим того самого гриффиндорца, который только что исповедался ей в любви с выражением смертника на последней исповеди. Лисса села рядом с Джинни, как ни в чём не бывало, положила руки на стол, скрестила пальцы, выровняла плечи и изобразила на лице эталонное невозмутимое спокойствие. Только вот губы сами собой тянулись в широкую, почти глупую улыбку, которую она то и дело пыталась спрятать, прикусывая щёку. Вся компания за столом притихла — Фред замер с ложкой десерта на полпути ко рту, Рон уставился в одну точку, как будто видел перед собой привидение, Гермиона судорожно ковыряла закуски в тарелке, а Гарри… Гарри просто медленно отпил из своего бокала, как человек, который абсолютно не удивлён. Лисса оглядела их всех, чуть приподняв бровь. — Так… а чего это вы вдруг замолчали, как только я подошла? — спросила она невинным голосом, слегка наигранным, но с опасным блеском в глазах. — Что-то интересное обсуждали? Она повернулась к Джорджу, наконец удостоив его взглядом, в котором играли и озорство, и лёгкая угроза. — О, нет-нет-нет… Джордж Уизли, — протянула она сладко, — ты что, уже успел? — Успел? — сдавленно переспросил Фред, наконец найдя в себе силы положить ложку на стол. — Ты что, реально целовалась с этим идиотом добровольно? — Я требую допроса с пристрастием, — добавил Рон, глядя на Лиссу как на ходячую загадку из учебника по Защите от Тёмных Искусств. — Серьёзно, ты точно в порядке? Ты не под Империусом, случаем? Моргни, если нужна помощь. — Я вообще-то слышала, что поцелуй с Уизли снижает IQ на тридцать баллов, — спокойно добавила Гермиона, даже не глядя, но уголки её губ предательски дрогнули. — Значит, мне повезло, что он и без этого был невысоким, — спокойно отозвалась Лисса, всё ещё с той самой ленивой полуулыбкой, будто наблюдала за спектаклем. — Ну и всё, теперь ты официально Уизли по совместительству, — протянул Гарри, качая головой. — Поздравляю. На следующем собрании семьи тебе вручат свитер и капсулу терпения. — Боже, как низко ты пала, — драматично простонала Джинни, прислонив ладонь ко лбу. — Наша гордая, холодная Слизеринская принцесса… и вот, финал. Стадия “умиляюсь, когда он говорит “Лулу”. — Спасибо, мой маленький рыжий голос разума, — хмыкнула Лисса, хлопнув Джинни по плечу. — Особенно приятно это слышать от человека, который пару лет назад влюблённо вглядывался в дневник моего братца. — НЕ НУЖНО БЫЛО ЭТО ВСПОМИНАТЬ! — в один голос рявкнули Гарри и Джинни, и стол взорвался смехом. Остаток бала, к удивлению всей компании, прошёл не просто спокойно — он оказался почти идеальным. Джордж, наконец-то получивший официальное разрешение прижимать к себе Лиссу на людях, буквально светился — настолько, что от него можно было зажигать гирлянды. Он водил её в танце с той самой щенячьей, искренней нежностью, которая делала его совершенно невыносимым для окружающих. А Лисса… Лисса, к всеобщему потрясению, улыбалась. Много. Широко. По-настоящему. Она позволяла себе держать его за руку, наклоняться ближе, шептать что-то ему на ухо — и даже закатывала глаза не в раздражении, а скорее по привычке, за которой теперь пряталась нежность. Все попытки подколоть их, конечно, не прекратились, но сами подколки стали теплее — словно теперь, когда напряжение спало, им всем просто было радостно видеть, что это наконец случилось. Фред с Роном устроили мини-турнир по наблюдению за тем, кто из них первым начнёт ревновать, Гарри наконец смог перестать быть буфером между их взаимными взрывами, а Гермиона вообще выглядела так, будто ей только что вернули веру в человеческие чувства. Даже Дамблдор, проходя мимо них, усмехнулся в бороду и подмигнул, словно знал всё с самого начала. Танцы перетекли в поздний вечер, музыка стала медленнее, фонари за окнами гасли один за другим, но Джордж и Лисса не спешили уходить. Им было комфортно здесь, в толпе, в шуме, в этой новой тишине между ними, где не нужно было больше ничего доказывать. Только держать крепче — и не отпускать.