Очевидно, мисс Блэк

Дом Сириуса Блэка не был ни роскошным особняком, ни мрачным замком, как того можно было ожидать от носителя одной из самых старинных фамилий Британии — он был живым, тёплым и немного хаотичным, как сам хозяин. Джордж оказался там впервые, на рождественских каникулах, и, несмотря на волнение, сразу почувствовал себя странно уютно — то ли из-за щелканья поленьев в камине, то ли из-за язвительных перебросок между Лиссой и её отцом, то ли из-за того, как Римус сдержанно улыбался в уголке комнаты, пока Тонкс, переливаясь всеми цветами ёлки, декорировала его шею мишурой. Они с Лиссой решили встретить Рождество здесь, среди близких ей людей, прежде чем окунуться в шумную, пахнущую имбирём и глинтвейном какофонию Норы, где Джордж уже мог предвкушать дружеские подколки, многоголосые поздравления и разговоры в три рта. Но пока — было тихо, по-семейному, и ему вдруг показалось, что он начал лучше понимать, почему Лисса, такая внешне колючая и отстранённая, держится за этих людей. В этом доме было место не пафосу — а тем, кто не пытался притворяться. Они сидели за столом первое время в тишине, нарушаемой лишь звоном приборов и приглушённым потрескиванием дров в камине. Сириус, нахмурившись, то и дело почесывал пальцами свои слегка отросшие усы, взгляд его при этом был прикован к Джорджу с такой сосредоточенностью, будто он не сидел за ужином, а выносил приговор на заседании старейшин. Правая его рука, почти невесомо, покоилась на ладони Лиссы — жест заботливый, не властный, но обладавший удивительной силой: словно этим прикосновением он напоминал ей, что она всё ещё его дочь, даже если теперь сидит с мальчиком напротив, к которому он пока не определился — враг, соперник или будущее головокружение. Джордж ощущал этот взгляд каждой клеткой — не потому, что боялся, а потому что, как ни странно, хотел ему соответствовать. Хотел доказать, что рядом с Лиссой он не временное помешательство, не хрупкая увлечённость, а что-то большее. Но с таким родительским рентгеном напротив — даже Уизли было сложно не ёрзать. Сириус наконец отложил вилку, прищурился, сложил пальцы в замок и, не отводя взгляда от Джорджа, выдал с самым невозмутимым выражением лица: — Так, Джордж… ты вообще насколько серьёзно настроен? Я имею в виду — как ты видишь совместное будущее? Где жить собираетесь, сколько детей планируете, как обеспечивать семью? Лисса, сидевшая с абсолютно мирным выражением лица, словно всё происходящее её вовсе не касалось, подавилась тыквенным пюре. — Папа! — её голос взлетел почти до фальцета. — Ты что несёшь?! — Что, я просто интересуюсь, — пожал плечами Сириус, наигранно обиженно. — Раз человек пришёл на мой рождественский ужин, да ещё и с намерениями — имею право знать, на какой стадии вы там находитесь. — Мы ещё в стадии “не придушила в коридоре”, если тебе интересно, — выплюнула Лисса, заливаясь краской. — Хватит уже устраивать допрос! — Ну-ну, не злись, девочка, — протянул Сириус с невинным видом, но усмешка в глазах выдавала явное удовольствие от ситуации. — Просто хочу убедиться, что он хотя бы знает, в какую семью вписался. Джордж до этого момента был увлечён исключительно запечённой индейкой и тем, чтобы не пролить подливу себе на брюки, но последняя фраза Сириуса — “убедиться, что он знает, в какую семью вписался” — пробила его, как оглушающее заклинание. Он аккуратно отложил приборы, вытер рот салфеткой с таким видом, будто собирался сделать официальное заявление в Визенгамоте, и, выпрямившись, заговорил с неожиданной серьёзностью, от которой Лисса тут же приостановила движение ложки. — Сэр, — начал он, глядя Сириусу прямо в глаза, и даже осанка у него стала подозрительно армейской. — Я прекрасно понимаю, с кем я строю отношения. Более того, я настаивал на этом. Многократно. Добровольно. Даже с энтузиазмом, я бы сказал. — Уизли… — начала Лисса с угрожающим прищуром, но было уже поздно. — Мистер Блэк, — продолжил Джордж, голосом евангелиста и с выражением преданного идиота, — ваша дочь — это, простите, форс-мажор в человеческой оболочке. Но знаете, что? Я люблю каждый кусочек этой катастрофы. Даже когда она смотрит на меня, как будто готова поджечь, и особенно — когда не отказывается от моей шоколадки. Он выдохнул, с гордо поднятым подбородком, будто только что спас мир. Сириус медленно повернулся к Лиссе и, с идеально приподнятой бровью, произнёс: — Ты уверена, что он с тобой по обоюдному согласию? А та лишь прикрыла лицо рукой и простонала: — Мерлин, заберите у него язык… Люпин едва сдерживал улыбку, Тонкс хихикнула, прикрывая рот ладонью, а Гарри, сидевший слева от Лиссы, только фыркнул, отодвигая тарелку с запечёнными овощами — вся эта сцена была одновременно смешной, трогательной и немного сюрреалистичной. Джордж, только-только ставший официально парнем Лиссы, уже умудрился с выражением влюблённого паладина вести “разговор по душам” с её отцом, и выглядел при этом так, будто его вот-вот посвятят в рыцари. Гарри было странно это наблюдать, но… приятно. Что-то в этой вычурной, почти театральной, но абсолютно искренней семейной атмосфере отзывалось в нём теплой нотой. И всё же, как бы он ни радовался за друга, в глубине души ему не хватало рядом Фреда — именно он бы сейчас ввернул нужную шутку, закатил глаза или бросил какое-то колкое “Мерлин, Уизли, заткнись”, чтобы разрядить обстановку. Джордж справлялся и без него, конечно. Но Гарри знал: Фред, будь он здесь, был бы не просто рядом — он бы гордился. Сириус настоял на том, чтобы его дочь и Джордж, как он выразился, “временно распарились обратно в одиночные койки”, и заняли, естественно, отдельные комнаты. Ему не нужны были незапланированные внуки, внезапные семейные совещания по прерываниям беременности или, не дай Мерлин, разговоры с Молли и Артуром о том, “где они недоглядели”. Формально — Лисса ещё не достигла совершеннолетия, а Джорджу только исполнилось восемнадцать, и хоть всё это было больше отцовской бравадой, чем реальной тревогой, Сириус не преминул вбросить это со всей необходимой драматичностью. Конечно, он знал свою дочь — она была слишком гордая, слишком умная и слишком осторожная, чтобы быть безрассудной. Но всё же, это был принцип. Его принцип. А ещё, по правде говоря, ему просто доставляло удовольствие видеть, как Уизли корчится от неловкости, мямлит “да, сэр” и при этом не уходит. Вот это — уже кое-что говорило о его серьёзности. Джордж лежал в своей временной постели, глядя в потолок с мягким, почти идиотским выражением на лице. Комната была совсем не похожа на ту, в которой он делил пространство с Фредом — здесь было спокойно, просторно, обои украшены каким-то замысловатым узором, напоминающим то ли созвездия, то ли паутину. Кровать казалась нелепо огромной, как будто её проектировали для целой делегации, но сейчас в ней был только он — и его мысли. Он размышлял о том, как же ему повезло: с Лиссой, с их отношениями, с тем, как она смотрит на него, когда думает, что он не видит… с этой внезапной, немного хаотичной, но такой настоящей семьёй. Особенно — с Сириусом. Потому что, несмотря на всё отцовское бурчание и подозрительные вопросы, Джордж понимал, каким мужчиной он был. Настоящим. Тем, кто всем сердцем и без остатка любил своих детей — родную, упрямую, невероятную Каэлиссу Кассиопею Блэк, и такого же упрямого, но по-своему хрупкого Гарри Джеймса Поттера, которого он принял душой, а не только по бумажке. И в этом доме, в этой комнате с высокими потолками и странными обоями, Джордж чувствовал не только себя гостем, но и… желанным. И это было, пожалуй, самое странное и самое важное. Он почти уснул, уютно устроившись в огромной, как корабль, кровати, когда в тишине раздался едва уловимый стук — настолько осторожный, что он мог бы принять его за скрип старых досок, если бы не внутреннее ощущение, что это она. Джордж резко сел, одёрнул одеяло повыше, будто от этого его пижама внезапно стала менее приличной, и с хриплым голосом шепнул: «Войдите…» На пороге, освещённая тусклым светом от палочки, стояла Лисса — в ночнушке, с чуть взъерошенными волосами, босая, с той самой упрямой складкой между бровей, будто сама боролась с собой весь путь от своей комнаты до его двери. Он смотрел на неё с удивлением, с беспокойством и с недоумением, мысленно уже представляя лицо Сириуса, когда он узнает, что дочь его послала на три буквы вместе с «отдельными комнатами». Но сердце билось громко и уверенно, как сигнал тревоги: не выгоняй её. не смей. И он не смел. Лисса стояла на пороге секунду-другую, будто собиралась передумать, но всё же шагнула внутрь, тихо закрыв за собой дверь. Свет от её палочки отбрасывал на стены мягкие тени, и в этом полумраке её голос прозвучал тише, чем шёпот — почти исповедь: — Не спишь? Я тоже не могу… — она поёжилась, немного сжав пальцы на палочке, но всё же подняла на него глаза, ясные и смущённо-прямые. — Можно я просто… полежу с тобой? Немного? Джордж застыл, как будто в него влетело сразу пять бладжеров. Он моргнул, открывая рот, закрывая, снова открывая, будто его внутренний монолог сейчас стучал кулаками по стенам его же черепа. Он даже не знал, что поразило сильнее — её голос, её слова, её открытость или то, как спокойно она это произнесла, словно это было самой естественной вещью в мире. — Да. Конечно. Да… — выдохнул он, поспешно откидывая одеяло и отодвигаясь в сторону, словно на кровати вдруг стало смертельно мало места. — Проходи… ложись… то есть — да… просто ложись. Он чувствовал себя полным идиотом. Счастливым. Ошарашенным. И полным идиотом. Лисса коротко, почти заговорщицки, улыбнулась, и в следующую секунду ловко заскочила на кровать, юркнула под одеяло, как будто делала это уже тысячу раз, и устроилась рядом с ним без единого лишнего слова — но с максимальным эффектом. Она прижалась почти всем телом, вплотную, без стеснения, словно это была её кровать, а не его, а особенно — всунула свои ледяные, беспардонно маленькие ступни между его ног, и Джордж едва не подпрыгнул от контраста температуры. Он не знал, как правильно себя вести в таких ситуациях, потому что “учебник поведения с влюблённой Блэк в твоей кровати” явно отсутствовал в библиотеке Хогвартса, но всё равно, немного неловко, но абсолютно искренне, приподнял руку, будто предлагая ей укрытие, защиту, всё, что имел. И Лисса — как будто только и ждала — приняла приглашение без лишней помпезности: опустила голову ему на плечо, тихо выдохнула, и, не заморачиваясь ни на секунду, закинула левую ногу ему чуть ли не на живот, окончательно утверждая свою территорию. У Джорджа перехватило дыхание. Как от холода её пальцев. Как от тепла её тела. Как от того простого факта, что она сейчас здесь. И он не хочет, чтобы она была где-то ещё. Лисса, казалось, с каждой секундой прижималась к нему всё ближе, как будто хотела раствориться в его тепле, и Джордж не знал, что с этим делать, кроме как краснеть так, будто у него температура. Его ладонь сама собой поднялась к её волосам, медленно, мягко — сначала погладила пряди, затем опустилась ниже, к затылку, и осталась там, едва ощутимо надавливая, будто без слов просил: разреши мне тебя поцеловать, если ты тоже хочешь. Он глубоко вдохнул, набравшись смелости, и осторожно повернулся на бок, стараясь не нарушить ту хрупкую тишину, что вдруг появилась между ними, — но её нога осталась лежать у него на бедре, словно Лисса даже не думала отдаляться. Он подтянул её ближе, нежно обняв за плечо, и на секунду почувствовал, как в груди что-то щёлкнуло — тихо, но навсегда. Сердце у Джорджа колотилось так сильно, что, казалось, его могли услышать за стеной — и ведь, казалось бы, он мог делать всё, что хочет, в рамках приличия, без малейших намёков на что-то большее: просто обнимать её, прижимать к себе, касаться мягко и неуверенно, как будто боялся распылить волшебство этого момента, целовать — если она не будет против, если она позволит. И всё равно — он стеснялся, краснел до корней волос и чувствовал себя двенадцатилетним, впервые влюблённым. Их носы почти соприкасались, между губами повисло едва ощутимое дыхание, а на его лице распустилась глупая, невыносимо счастливая, по-настоящему влюблённая улыбка. Он сдался — осторожно, будто просил разрешения всей душой, склонился ближе и мягко коснулся её губ, чувствуя, как всё внутри становится тёплым и хрупким одновременно. Лисса не отстранилась. Напротив — с таким спокойствием, будто этого ждала, обвила его шею рукой и притянула ближе, цепляясь за него ногой, как будто хотела не просто углубить поцелуй, а запомнить ощущение каждой секунды, каждого миллиметра сближения. И Джордж понял: да, он мог бы сойти с ума от неё — и не пожалел бы. Поцелуй был тёплым, мягким, сначала почти невесомым, как дыхание, но в этой невесомости уже скрывалась искра — тихая, жадная, давно сдерживаемая. Джордж наклонился к ней осторожно, с такой нежностью, будто боялся вспугнуть момент, но стоило их губам соприкоснуться, как внутри что-то хлынуло: и всё, что он в себе копил — все взгляды, намёки, прикосновения через рукав, несказанные слова — прорвались в этом касании. Его пальцы медленно скользнули по затылку Лиссы, в волосы, притягивая ближе, и она ответила так, как будто не хотела дышать без него — уверенно, по-настоящему, с лёгкой дрожью в кончиках пальцев, которые гладили его шею, будто пытались выучить его на ощупь. Её губы были немного прохладными, но с каждой секундой становились всё горячее, податливее, голоднее, и Джордж вдруг почувствовал, как вся вселенная сжалась до одного простого, невозможного желания — быть к ней ближе. Её бедро прижималось к нему с откровенностью, от которой у него в груди всё перекручивалось, и он понял: ещё чуть-чуть, и это выйдет за те границы, которые они оба, хоть и молча, всё ещё держали. Он с трудом оторвался, чуть дольше, чем следовало бы, провёл языком по её нижней губе, а потом, с тёплым и тихим выдохом, отстранился, скользнув ладонью к её щеке и поглаживая её кончиками пальцев — так, как будто просил прощения за то, что остановился. Он смотрел на неё широко распахнутыми, полными света глазами, и вдруг, совершенно не подумав, ляпнул, как есть, с той самой искренней дурацкой серьёзностью, которая могла родиться только во влюблённом мозге восемнадцатилетнего Джорджа Уизли: — Если ты сейчас скажешь, что тебе не понравилось, я, наверное… запишусь на курсы поцелуев. Или уйду в монастырь. Лисса не выдержала — всхлипнула, хохотнула, зажала рот рукой, чтобы не разбудить полдома, и уткнулась лбом ему в грудь, всё ещё посмеиваясь. — Ты мой любимый рыжий дурачок, — прошептала она, всё ещё улыбаясь, и прижалась крепче, с тем самым спокойствием, которое приходит, когда ты знаешь — тебе больше не нужно прятаться ни в сарказм, ни в страх. Джордж немного поёрзал, прижимаясь к ней чуть крепче, и, опуская взгляд куда-то в тёмные складки одеяла, будто пытался спрятать краснеющие уши, неуверенно усмехнулся: — Знаешь, я, конечно, и правда дурачок, но… наверное, не настолько, чтобы торопиться. Ну, типа… — он покосился на неё из-под ресниц, лицо его пылало, но в голосе звучало что-то невероятно искреннее, почти трепетное, — мне просто… правда хорошо. Вот так. Просто с тобой. Даже если ты продолжаешь воровать моё одеяло и леденить мне ноги. Он замолчал, а потом, будто сам удивился своей смелости, добавил уже тише: — Ты рядом — и мне этого хватает с головой. Остальное… пусть подождёт. Я не тороплюсь.

***

Джордж проснулся рано, не потому что не выспался — наоборот, утро после той ночи было каким-то удивительно спокойным, как будто всё внутри наконец встало на свои места. Гарри ещё спал, Лисса тоже не подавала признаков жизни, а дом наполнялся запахом поджаривающегося хлеба, тмина и чего-то мясного. Он прошёл мимо гостиной, лениво потирая глаза, и заглянул на кухню — просто из любопытства. Там, в полутьме, озарённой тёплым светом старых ламп, стоял Сириус в полосатом фартуке, с небрежно закатанными рукавами и лопаткой в руке, а рядом с ним, как ни в чём не бывало, ворчал себе под нос знакомый домовик с огромными ушами и вечной складкой раздражения между глаз — Кикимер. Тот что-то бубнил, перемешивая ложкой в котелке, и даже не обернулся, но Джорджу хватило одной секунды, чтобы понять: да, этот домовик знает о его существовании, осуждает всё существо рыжего гриффиндорца, но, судя по тому, что он продолжал готовить, — молча допускает его на территорию. Сириус обернулся, когда услышал шаги, бросил короткий взгляд через плечо и, не прерывая взмахов лопаткой над сковородой, спокойно сказал: — Доброе утро, Джордж. Можешь подождать в столовой, завтрак скоро будет готов. И… разбуди Каэлиссу, пожалуйста. Она вечно умудряется проспать всё, кроме взрывов. — Доброе утро, сэр, — отозвался Джордж, стараясь говорить ровно, сдержанно, хоть в нём всё и дрожало от недавней ночи и всё ещё живого волнения. — Сейчас разбужу. Он развернулся, стараясь уйти по-тихому, но на выходе всё равно услышал глухое, недовольно-язвительное бормотание, будто специально сказанное чуть громче, чем следовало: — Мисс Блэк, конечно, имеет право выбирать… но стоит ли держать этого рыжего засранца так близко? Кикимер волнуется. Сириус не ответил, только усмехнулся, а Джордж на миг замер, уже за дверью, и усмехнулся тоже — не обидно, не испуганно, а по-настоящему тепло. Кажется, Кикимер его официально признал… ну, как минимум, объектом подозрений. А это уже почти статус. Едва Джордж подошёл к лестнице, откуда собирался подняться, чтобы разбудить Лиссу, как из приоткрытой дверцы кладовки — с лёгким скрипом, будто сама не хотела быть замеченной — вывалилась ещё одна, абсолютно незнакомая ему тушка. Домовик, но… не Кикимер. Эта была ниже ростом, с ушами, чуть подрагивающими от волнения, и в аккуратном полотняном платье с вышивкой по краю, да ещё и с маленьким передничком, на котором красовались миниатюрные цветы. Глаза у неё были огромные, почти круглые, и таким образом добрые, что Джорджу стало не по себе — как будто его сейчас будут гладить по голове и звать “зайчик”. Домовичка, с почтительным кивком, смерила его взглядом сверху вниз, буркнула себе под нос что-то вроде: “так-так, вот и рыжик пришёл” — и скрылась за дверью с корзиной белья, будто всё происходящее было совершенно нормальным. А Джордж остался стоять столбом, моргая. Их здесь… больше? Тисси, остановившись на секунду в дверях кладовки, повернула к нему голову, как будто не могла просто так уйти, не высказав хоть что-нибудь. Глянула с прищуром — не враждебным, но настороженным, как старая тётушка, у которой за спиной слишком много лет и слишком много разбитых девичьих сердец на кухонном полу. — Хм. Значит, это вы, — протянула она, склонив голову на бок и покачивая корзину на бедре. — Рыжий, громкий, вечно мнущий простыни. Предупреждаю: если хоть одна слезинка появится на глазах мисс Лиссы из-за ваших глупостей — я знаю, где хранится прокисшее варенье. А оно, поверьте, плохо вымывается. Она фыркнула, но всё ещё смотрела с тем особым выражением, которое бывает только у тех, кто по-настоящему любит: не по приказу, не по долгу, а сердцем. — Она у нас особенная. Умная, сильная. Слишком часто одна. А вы, мистер Уизли, если уж пришли в этот дом, — так смотрите под ноги. И в ее душу. И, не дожидаясь ответа, растворилась за дверью, оставив Джорджа стоять в лёгком состоянии “ах ты ж Мерлинова мама…”. Джордж уже собирался свернуть к комнате Лиссы, когда заметил, что у самой двери что-то копошится. Присмотревшись, Джордж понял, что это — ещё два домовика. Один, высокий по меркам своего рода, с длинными, почти острыми ушами и лицом, на котором будто отпечаталось слово “дисциплина”, восседал на табуретке и скрупулёзно прилаживал новую дверную ручку. Второй — чуть ли не вполовину меньше, с излишне блестящими глазами, в цветных носках и жилетке, которую явно шил сам — суетливо жестикулировал и размахивал баночкой с золотым лаком. Именно он и получил по ушам, когда старший домовик, не оборачиваясь, угрюмо пробормотал: — Дурашка Мотти, мисс Лисса не любит золотой цвет! Не нужно здесь позолоты. Не нужно. Мотти понурился, но всё же повернулся к Джорджу, с интересом смерил его взглядом и, как будто не удержавшись, прошептал восхищённо: — О! Это он! Парень, который целует мисс Лиссу! Настоящий! А Винкл, не отрываясь от работы, добавил сухо: — Громко не говори, она, может, ещё не знает, что это “настоящий”. Джордж стоял, ошарашенно моргая, будто его только что поочерёдно стукнули всеми четырьмя факультетскими кубками. Он всё ещё пытался переварить сам факт — четыре домовика. Четыре. Один — ворчит, другой — угрожает, третий — строит дворцы из позолоты, четвёртый — таинственно исчезает в стенах. И всё это — на одного Сириуса Блэка, который, на секундочку, жил здесь в одиночестве с тех пор, как Лисса уехала в Хогвартс. Он настолько застопорился, что даже не сразу понял, как дверь перед ним со скрипом распахнулась, едва не сбив табуретку с Винклом. Из комнаты, с дежурным взглядом “кто, блин, так шумит с утра?”, вышла Лисса — уже полностью одетая, в простом свитере, с хвостом на затылке и тем самым выражением лица, которое предвещало либо кофе, либо расправу. Она замерла, увидев его, подняла бровь, кивнула как будто между делом, и махнула ему рукой. А Джордж стоял, всё ещё в ступоре, думая только об одном: если так выглядит её утро, что же тогда творится у них на Рождество? — Виииинкл! — протянула Лисса с той самой преувеличенной, наполовину издевательской, наполовину искренней интонацией, от которой у Джорджа чуть не подкосились колени. Она наклонилась к домовику и драматично всплеснула руками: — Ты не ушииибся? Мой бедный герой, мой несчастный строитель дверей! Скажи мне, тебя не поранила злая, ужасная дверь? Винкл не поднял глаз, продолжая натягивать винтик с такой сосредоточенностью, будто от него зависела стабильность мировой экономики. — Винкл в порядке, мисс Лисса, — отозвался он с каменной строгостью, но в голосе у него на долю секунды дрогнуло что-то… человеческое. Или эльфовское. Что-то очень смущённое. — Хорошо, хорошо, а то я уже думала сражаться с ней на дуэли, — театрально вздохнула Лисса, развернулась на каблуке и мгновенно сменила тон, склонившись к Мотти, который, затаив дыхание, наблюдал за ней так, будто она сейчас превратит кого-нибудь в чайник. — А ты, мой маленький позолоченный гений? Какой сон тебе сегодня приснился, а? Прежде чем тот успел ответить, она чмокнула его в лоб с такой нежностью, что у Джорджа внутри всё скрутилось в сиреневый ком. Мотти едва не уронил баночку с лаком, задрожал от счастья и пискнул: — Я снился себе драконом! И я летал над Гриммо и охранял тебя от плохих людей! — Ну вот видишь, знала, что у нас теперь есть воздушная охрана, — кивнула она серьёзно, а потом, уже проходя мимо Джорджа, прошептала: — Не мешай, тут у всех утренние ритуалы. Она не отпустила его рукав — тянула вниз по лестнице, как будто это был давно отрепетированный марш, и Джордж, всё ещё в состоянии абсолютного культурного шока, просто следовал за ней, не в силах осмыслить, сколько, чёрт подери, домовиков может физически и эмоционально вмещать один дом. Когда они спустились на первый этаж, у входа в кухню их уже ждала знакомая фигурка — Тисси, всё та же, в аккуратном передничке, с причудливым узором из маленьких вышитых капкейков и ложек. Она держала в руках поднос с чашками, и при их появлении чуть вздрогнула, но не уронила ни капли. — Тисси! — воскликнула Лисса с таким преувеличенным восторгом, что Джордж был почти уверен: сейчас будут фанфары и приседания. — Ты опять крадёшься, как ночной дух! Я же просила тебя сегодня не готовить! А ты что делаешь? Пашешь, как пони на Рождество! — и тут же, склонившись чуть ближе, добавила тихо, но тепло: — Моя лучшая девочка. Тисси залилась густым бордовым румянцем (или это были тёплые щёчки, только что с кухни — кто их разберёт?), засуетилась, замотала ушами и пробормотала: — Мисс Лисса всегда говорит глупости… но Тисси слушать приятно. И Тисси варила чай не из долга, а из любви. Завтрак будет через минуту. А рыжий ваш… пусть сидит, пока не растает от солнца. И, не дожидаясь реакции, ловко нырнула обратно на кухню, оставив Джорджа стоять с выражением лица “я либо женюсь на ней, либо высыпаюсь в кастрюлю, чтобы влиться в семью окончательно”. Лисса уселась за стол, подогнув ногу под себя, и, заметив, как Джордж всё ещё ошарашенно озирается, скрываясь за кружкой с чаем, хмыкнула с лёгким прищуром — тем самым, что говорил: я предупреждала, но ты не слушал. Она откинулась на спинку стула, сцепила пальцы и произнесла почти официально, будто готовилась защищать диплом: — Надо было тебя предупредить. У нас, между прочим, тоже большая семья. Просто… не совсем обычная. Она кивнула в сторону кухни, откуда раздавался стук посуды и тихий визг Мотти, видимо, в восторге от варенья. — Кикимер — ты его знаешь. Старый, упрямый, брюзгливый как декабрь. Но отец не стал его выгонять, хотя мог — вместо этого дал ему выбор. И он остался. Сам. Потому что, по его словам, “лучше жить среди Блэков, чем у предателей в подвале”. Она сделала глоток чая, поставила чашку обратно на стол. — Тисси, — продолжила она, уже мягче, — отец встретил её, когда приехал в Мундианг — деревушку магов в Ирландии. Её держали у какой-то высокородной вдовы, которая приказывала ей колдовать себе еду и тут же запрещала её есть. Она была вся в ожогах от чар. Папа предложил ей свободу. И знаешь, что она сказала? “Я останусь. Но буду печь пироги только по праздникам.” И осталась. Сама. Винкл… Винкл служил в Министерстве. Представляешь? У кого-то из магистратов. Всё по правилам, по этикету. До тех пор, пока его не обвинили в краже за то, что он просто взял крошку сахара себе в чай. Сириус заступился за него и забрал. С тех пор Винкл почти не говорит. Только если действительно важно. И чинит всё, что папа даже не замечает. Она замолчала на секунду, а потом улыбнулась почти по-детски: — А Мотти сам пришёл. Постучал как-то ночью. Маленький, в мятом мешке, с глазами как чайные блюдца. Сказал, что услышал, как “господин свобода” дарит дом. И спросил, можно ли тоже. Папа дал ему носки и жилетку. С тех пор он нас не покидает. Боится, что если уйдёт — сон про дракона сбудется и мы останемся без защиты. Она фыркнула, отхлебнула чай, посмотрела на Джорджа и добавила, уже тише, по-настоящему: — Они здесь не потому, что должны. А потому, что хотят. И папа всегда говорил: семья — это не те, с кем ты связан кровью. Это те, кто остаются рядом, когда могут уйти. И в этом мгновении, в этой речи, в этой кухне с пирогами и фыркающими домовиками, Джордж понял, что он не просто влюблён в Лиссу Блэк. Он влюблён во всё, что с ней связано. И, кажется, теперь — навсегда. — Слушай, а почему их вчера не было с нами за ужином? — спросил Джордж, наконец приходя в себя и всё ещё разглядывая то вход кухни, то лестницу, будто ожидая, что из шкафчика вывалится ещё один эльф с табуретом. Лисса подняла взгляд от чашки, повела плечом и кивнула в сторону пустых, по-детски миниатюрных стульев у дальнего края стола — один с подушкой, другой с вязаным сиденьем, третий весь обвешан цветными ленточками, четвертый обычный, строгий. — Они стесняются, — пояснила она мягко, с ноткой привычной грусти в голосе. — Я сколько ни уговаривала — не помогают. Говорят, “не привыкли есть с хозяевами”. Я им, между прочим, по полгода читала лекции, что они не “прислуга”, мы им не “хозяева”, а “семья”. Даже стулья купила. Размером с них. Сидят теперь, как на пьедестале. Но всё равно — максимум чай на кухне попьют, а за стол с нами… — она пожала плечами. — Видимо, нужно ещё время. Она на секунду замолчала, задумалась, а потом, вдруг совсем не язвительно, а почти по-домашнему добавила: — Хотя Мотти пару раз пытался. Только папа пошутил, что он пролил сок, и тот полдня прятался в шторе. С тех пор — только в кухне. Сириус вышел из кухни с полной сервировкой на подносе — ароматный омлет с сыром и травами, ломтики жареного хлеба, апельсиновый сок в кувшине и чайник с едва слышным ароматом бергамота. Кикимер, с выражением вселенской скорби и достоинства одновременно, шёл следом, неся в руках джемы, тосты и тарелку с беконом, которую он почти демонстративно ставил подальше от Джорджа, как будто напоминая: это дом с историей, а не студенческая столовка. В это время с верхнего этажа спустился Гарри, зевая в пол-рта, с взлохмаченными волосами, которые даже магия, похоже, не в силах была усмирить. Он выглядел сонным, но довольным собой и тем, что его никто не разбудил на рассвете. Все уселись за стол без лишних церемоний: Сириус с лукавым прищуром — как будто всё видел и всё знал, Лисса — с видом, будто её утро началось с победы в моральной дуэли, Джордж — влюблённый, нервный, но счастливый, и Гарри — спокойный, будто наконец-то оказался дома. Стол зазвучал — ложки, глотки, шорохи, и всё было настолько уютно, что Джордж невольно подумал: если так выглядит семейный хаос, то он готов в нём жить всегда. Лисса вдруг остановилась с тостом на полпути ко рту, нахмурилась, бросила взгляд на пустующие маленькие стулья в конце стола и встала, отодвигая свой со скрипом. — Так, нет. Так дело не пойдёт, — заявила она, отряхнув ладони и подбоченившись. Тон у неё был не разрешающе-жёсткий, а именно тот — командный, но при этом такой тёплый, будто она собиралась не строить, а заботиться. Она громко хлопнула в ладоши, раздав по столовой звонкий щелчок, от которого в дверях тут же показались четыре знакомые мордашки: Кикимер — с вечно нахмуренными бровями, Тисси — в своем неизменном передничке, Винкл — с видом, будто ему только что помешали во время важнейшей операции по спасению дверной ручки, и Мотти — сияющий, как в день подарков. — Кикимер. Тисси. Винкл. Мотти, — перечислила она по именам, с особым ударением на каждом, — семья — это семья. Вы живёте с нами, вы заботитесь о нас, вы терпите мои утренние вопли и теперь еще Джорджеву… личность. Это значит, вы завтракаете с нами. Не обсуждается. И в тоне её не было ни капли шутки, но было столько уюта, любви и уверенности, что даже Кикимер перестал бормотать, а Винкл замер, как будто проверяя, не послышалось ли ему. — Места ждут. Еда ждёт. Мы ждём, — добавила Лисса, слегка смягчившись, и кивнула в сторону стульев. — А если кто-то упрётся — Мотти, я надену на тебя розовую мантию и выведу гулять. Мотти пискнул. Кикимер буркнул: “Ужасная девчонка.” Но все четверо двинулись к столу. Потому что приказ был — по любви. Кикимер ворчал уже на подходе — тихо, глухо, но с таким напором, будто весь мир держался исключительно на его возмущённом достоинстве: — Мистер Блэк снова пережарил тосты… как всегда… хрустят, как камни с Ночной аллеи, Кикимер предупреждал. В следующий раз Кикимер сам будет жарить. Без этих ваших “новых методов”. Он осторожно поставил свою крохотную тарелку на стол, при этом косо глянув на Мотти, который уже тянулся за поварёшкой, чтобы подцепить себе омлет. — Нет, нет, нет, это ложка для чая, Мотти. Для. Чая. Не для омлета. Мисс Лисса всё видит, потом скажет, что Кикимер плохой учитель. А Кикимер не плохой. Кикимер самый достойный, просто устал. Винкл, уже держащий в руках ту самую ложку, медленно, с достоинством, отложил её в сторону, будто и не собирался, и тут же занялся поправлением салфетки. — И кто, скажите, кладёт чайник рядом с вареньем? Это же… это же анархия, — продолжал Кикимер себе под нос, усаживаясь, как будто ему предоставили трон. — Но Кикимер потерпит. Ради мисс Лиссы. И ради стула. Хороший стул. Удобный. И когда Лисса, сдерживая улыбку, подала ему чашку чая, он вздохнул, кивнул ей едва заметно и добавил уже почти благодушно: — Хотя завтрак в целом неплох. Если не считать тостов. И ложки. И Уизли. Джордж сидел за столом, уставившись в кружку с чаем так, будто та могла дать ему ответы на все жизненные вопросы. Он медленно покачивался взад-вперёд на стуле, глядя то на Кикимера, величественно поправляющего салфетку, то на Мотти, который уже в третий раз пересаливал свой омлет, то на Винкла, торжественно передвигающего чашки по миллиметру вправо. В какой-то момент он даже бросил взгляд на потолок, как будто ждал, что сейчас оттуда выпадет ещё один эльф с меню и театральной репликой. И зашептал, почти себе под нос: — Нет-нет, это мне снится. Это точно бред. Сон. Волшебный удар по голове. Я в коме. Да. Это объясняет всё. Сириус, не отрываясь от того, как намазывал тост маслом (пережаренный, разумеется), ухмыльнулся, приподняв бровь: — Если это сон, Уизли, то он, похоже, слишком хорош для тебя. Особенно с моей дочерью в нём, за одним столом и с пирогом. Он заговорщически подмигнул, а Джордж чуть не захлебнулся чаем и тут же стал изображать крайнюю сосредоточенность на джеме. Лисса рядом тихо хмыкнула, будто не услышала — но щеки у неё подозрительно порозовели. Оставшиеся дни в доме на Гриммо прошли удивительно тепло и шумно — совершенно не так, как можно было ожидать от старинного особняка, пропитанного тяжёлой родовой историей. Утро начиналось с завтраков, которые всегда сопровождались фырканьем Кикимера, стремлением Мотти утащить что-то сладкое до начала трапезы, и философским молчанием Винкла над чайником. Лисса гоняла Джорджа по коридорам в носках, обещая “заморозить ему уши”, если он ещё раз съест её шоколадную конфету, а Сириус, смеясь, только кивал, мол, “дом оживает, наконец-то”. По вечерам они играли в волшебные шахматы, спорили о квиддиче, устраивали дуэли на подушках и гадали на дне чайных чашек, пока не заглядывали Тонкс с Люпином — с подарками, шутками и поцелуями на виду, от чего Лисса демонстративно закатывала глаза, а Джордж прикидывался занятым изучением стола. Гарри чувствовал себя как дома — в этом хаосе, где никто не делал вид, что всё идеально. Но каникулы шли к концу, и, когда пришло время отправляться в Нору, он неожиданно для всех остался — не из-за усталости, а потому что кто-то должен был составить компанию Сириусу. Тот, конечно, пробормотал что-то про “я не одинок, у меня четыре домовика и привидение в ванной”, но в голосе его звучала тёплая благодарность. А Джордж с Лиссой, нагруженные подарками, скомканными шарфами и неосознанными взглядами, исчезли в камине, не скрывая, что за эти дни стали друг для друга чем-то гораздо большим, чем просто влюблёнными подростками. Нора встретила их так, как могла встретить только она — с оглушительным теплом, запахом корицы, пряного супа и десятком одновременно говорящих голосов. Уже у камина Джорджа едва не сбила с ног Джинни, с криком “наконец-то, я уж думала, вы сбежали в Мексику”, а миссис Уизли, вытирая руки о фартук, подбежала и обняла сначала сына, а затем Лиссу, как родную — крепко, пахнуще печеньем и заботой, как будто она не просто гостья, а часть их большого семейного мира. Мистер Уизли в очках на кончике носа, с рождественским свитером, приветливо подмигнул ей и тут же начал допрашивать о маггловских пробках. Где-то на лестнице хлопнули двери — это Фред звал наверх Джорджа, а Перси с серьёзным видом пытался рассортировать подарки по алфавиту. Лисса, ошеломлённая этим уютным хаосом, только улыбалась, оглядывая эту шумную, совершенно неидеальную, но искреннюю семью. Джордж, стоя рядом, прошептал ей на ухо: “Добро пожаловать в сумасшествие. Надеюсь, ты захватила броню.” Едва они с Лиссой отряхнули с себя пепел от каминного перемещения и успели сделать шаг вглубь уютной, яркой Норы, как из камина с глухим “бум!” и клубом золы вывалился Мотти — лицом вперёд, в своих фирменных полосатых носках и жилетке, которая явно когда-то была шарфом. Он резко вскинул голову, огляделся по сторонам с видом потерявшегося чемодана на вокзале, пока его взгляд не нашёл Джорджа. Домовик засветился так, будто его только что облили фейерверками. — Мотти пришёл помогать! — объявил он звонко, подбегая к Джорджу и цепляясь за подол его пальто. — Мотти хочет помогать маме Уизли на празднике. Добровольно. Без договора! Мотти будет украшать, и тесто месить, и песни петь, если надо! Он расправил плечи и чуть надул щёки от важности, а потом добавил, заговорщически понизив голос: — А Джордж сказал, что если Мотти будет полезный и не уронит ни одной миски, ему свяжут новые носочки. С бантиком. Джордж прикрыл глаза рукой, смеясь, и пробормотал: — Мерлин, я же просто пошутил… Но, глядя на воодушевлённую мордашку домовика, тут же добавил, посмеиваясь: — Ладно-ладно, если только бантик будет зелёный. Молли вынырнула из кухни в своём рождественском фартуке, с венчиком в одной руке и пятнышком муки на щеке, готовая напомнить детям, что обед сам себя не накроет, но застыла на пороге, когда увидела Мотти. Домовик встал по стойке “смирно”, вытянулся и попытался изобразить самый вежливый поклон, отчего едва не упал носом в ковёр. — Ах ты ж мой золотой, чудесное ты, СВОБОДНОЕ создание! — всплеснула руками Молли, мгновенно подбегая к нему и склоняясь на уровень его глаз. — Да ты же лапушка! Посмотри на себя! В носочках, в жилеточке — ну просто душа праздника! Мотти слегка покраснел под взглядом, который обычно был предназначен для младенцев и котят, и смущённо покосился на Джорджа, как будто просил помощи. Но Молли продолжала, абсолютно очарованная: — Никакой помощи, милая ты крошка! Не нужно ничего месить, не нужно ничего мыть — просто оставайся с нами. Тебе налить какао? У меня осталось маршмеллоу! Она уже взялась за его руку и вела на кухню, приговаривая что-то вроде “а какие у тебя ушки аккуратные, не то что у Артура после душа”, а Джордж, глядя им вслед, прошептал Лиссе: — Если Мотти сейчас вдруг получит одеяло, носки и личную кружку — боюсь, он сюда переедет насовсем. Лисса хмыкнула, улыбаясь: — Слушай, у него теперь есть бабушка. Ты точно готов к конкуренции? Завтра должно было наступить Рождество, но атмосфера в Норе уже пестрела настолько праздничным уютом, что казалось — сама магия затаилась в углах, попивая горячий сидр. Молли, как и положено хранительнице традиций, к этому моменту успела навязать всем по новому рождественскому свитеру: Джорджу — с огромной буквой “Д”, но в этот раз с маленькой вышитой метёлкой и сердечком рядом, Лиссе — нежно-сиреневый, с зелёной отделкой и снежинками, Фреду, Рону, Джинни, даже Артуру — всем досталось по тёплому объятию из шерсти и любви. К вечеру весь дом был пронизан ароматами печёного картофеля, бульона, специй и свежего хлеба — кухня гудела, а Нора как будто вибрировала от ожидания. Когда наконец все уселись за огромный стол, где места хватило даже для сияющего Мотти (которому выделили персональное мини-место с бумажной короной на ушах), начался самый настоящий пир. Кто-то уже наливал тыквенный сок, кто-то подбирал себе ломтик мяса побольше, а кто-то просто оглядывался и думал: вот она — семья. Даже если половина из нас сошла с ума на кухне, а вторая прячется под столом с пирогом. Когда разговоры за столом стали громче, смех — звонче, а Фред с Артуром всерьёз спорили, что бы произошло, если бы в волшебные гирлянды встроить маггловские батарейки, Джордж отложил вилку и как-то слишком аккуратно поставил её на край тарелки. Щёки у него пылали, как у школьника на первом балу, но в глазах сверкало что-то между гордостью и тем самым безрассудным “я сейчас скажу, и пусть мир горит”. — Эм… я, кхм, — он прочистил горло, — я просто хотел сказать… ну, объявить. Типа официально. Чтобы не было путаницы и недомолвок. Все замолчали, даже Мотти поднял взгляд от своей мини-картошки. — Мы с Лиссой теперь… ну, в общем… мы вместе, — выпалил Джордж и тут же добавил, уже увереннее, распрямляясь: — То есть, как пара. Серьёзно. Всё по-настоящему. Тишину пронзил писк от Мотти — кажется, от радости он уронил ложку в миску. Джинни радостно захлопала, Рон застыл с куском хлеба в руке, Перси кивнул, как будто ждал этого ещё с лета, а Молли прижала руки к груди и просияла так, будто ей только что сообщили о помолвке: — Ох, Джордж! Лисса, милая, я так и знала! Ну вы же просто… звёзды в одном небе! Артур отставил кружку с тыквенным сидром, поправил очки и, как это бывало у него всегда в особенно трогательные семейные моменты, слегка склонил голову набок, будто вслушиваясь не столько в слова, сколько в саму атмосферу вокруг. — Хм… — произнёс он, бросив тёплый взгляд сначала на Джорджа, потом на Лиссу. — Ну что ж. С этого дома начинали путь многие хорошие союзы. — он кивнул сдержанно, но с искренним доброжелательством. — Если вы чувствуете, что нашли кого-то, с кем хочется делить даже варёную капусту и колючее одеяло — значит, вы точно туда попали. Ужин закончился в привычной для Норы суете: все сытные, весёлые, слегка раскрасневшиеся от тепла и шума, встали из-за стола, и разбрелись по дому, оставляя за собой атмосферу уютного семейного хаоса. Джинни и Лисса сразу вызвались помочь Молли с посудой — гремели тарелками, смеялись, спорили, как лучше упаковать остатки еды в маггловский контейнер, который Артур притащил “на опыты”. Фред, Джордж, Перси и Рон сгрудились на кухне, орудуя щетками, заклинаниями и случайными брызгами, превращая уборку в соревнование, кто быстрее зачистит столешницу, а кто взорвёт половник. После основного разгула Лисса тихо осталась с Молли, предложив помочь с глазурью для праздничного торта — они обе с головой ушли в карамель, вишенки и жаркие разговоры под щелчки магической плиты. Дом понемногу стихал, тёплый и вымотанный за день. Джордж уже собирался переодеваться, когда услышал, как в коридоре хлопнула дверь — та самая, в комнату Джинни, где, как он точно знал, должна была остаться на ночь Лисса. Утро Рождества началось не с колокольчиков, не с запаха корицы и не с ворчания Мотти, а с такого истошного вопля Молли Уизли, что Джордж в панике вскочил с кровати, влетел в стену, натянул свитер задом наперёд и, вместе с Фредом, пулей вылетел в коридор. Они спустились вниз, где уже стояли все остальные — сонные, встрепанные, кто с одеялом на плече, кто с тапком в руке вместо палочки. И только одна Молли стояла посреди кухни, с лицом трагической ведьмы, вытянув руку к пустой подставке и рыдающе восклицая: «Торт! МОЙ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ТОРТ! Его НЕТ!» Все застыли, Мотти бормотал что-то про “негодяев и вандалов”, а Артур, ещё не допив утренний чай, прислонился к дверному косяку и процедил: «Вот теперь официально. Рождество началось.» Лисса, всё ещё в свитере с оленем и растрёпанным хвостом, шагнула вперёд, мягко взяла Молли за руки и почти по-военному, но с теплом проговорила: — Миссис Уизли, не беспокойтесь. Я клянусь, мы найдём ваш торт. И того, кто посмел покуситься на святыню Рождества — тоже. Молли всхлипнула и кивнула, всё ещё потрясённая, как будто не из-за десерта, а будто кто-то вломился в саму душу праздника. Джордж в этот момент, не теряя ни секунды, уже хмуро осматривал подставку. Присев на корточки, он ткнул пальцем в пару подозрительных крошек. — Итак… — начал он, выпрямляясь и заложив руки за спину, как какой-нибудь грозный следователь в мантии. — Торт исчез между одиннадцатью вечера и шестью утра. Доступ к кухне имели минимум восемь человек, не считая двух тараканов и совы, и если считать Мотти “лицом, приближённым к делу”. Мотивация: жажда сладкого, гормональный голод, или тёмная магия. Мы найдём его. И это — не просто торт. Это вызов. Он оглядел собравшихся так, будто ожидал, что кто-то сломается и расколется прямо на месте. — Следствие начинается. Ваша задача — не паниковать. А моя — найти кремового вора и вернуть торт в честь Рождества. Фред, едва сдерживая смешок, прошептал Рону: — Он, похоже, всерьёз думает, что в кино. А Лисса, сложив руки на груди, сказала: — Пусть думает. Он мой детектив. Пусть блистает. Лисса, не теряя царственного хладнокровия, села за обеденный стол так, будто это был допросный зал, а не теплая кухня Норы. Она выпрямила спину, переплела пальцы на столешнице и кивнула Фреду, указывая на стул напротив. — Садись, — строго произнесла она. — Ты первый. Где ты был между одиннадцатью вечера и шестью утра? Фред, прищурившись, театрально вскинул бровь и опустился на стул, скрестив руки на груди. — Во сне, как и все нормальные люди? — Ага. А теперь без шуток. Что ты ел на ужин? — продолжила Лисса, игнорируя насмешку в его голосе. — Курица, картофель, три булочки, четыре ложки салата, две сосиски и кусочек тыквенного пирога. Без крема. Что-то подозрительное в этом? — Что-нибудь сладкое после? — Ну, Джордж швырнул в меня мармеладку. Я её съел. Считается? — Почему ты спускался вниз ночью? Рон сказал, что слышал скрип ступеней в районе половины второго. Фред распахнул глаза. — О, так теперь Рон — у нас тайный агент? Прекрасно. Я спускался за… носками. Забыл у камина. Не хотел утром ходить с замёрзшими пальцами. Лисса прищурилась. — И ты не видел ничего? Ни крема, ни крошек, ни торта посреди комнаты? — Лисса, клянусь рикоттой, я бы не тронул Рождественский торт. Мне дорога жизнь. — Хм, — кивнула она и записала что-то на пергаменте, притворяясь, что ведёт заметки. — Пока не исключаем. Следующий — Перси. Мотти, приведи подозреваемого. Мотти, запыхавшись, вбежал обратно в кухню, притянув за рукав недовольного, сонного, но всё равно надменного Перси, который выглядел так, будто его вызвали на заседание Визенгамота в три утра. Он уселся за стол с таким видом, будто согласился только из уважения к юриспруденции. Лисса, всё ещё играя роль следователя с величественным спокойствием, взглянула на него поверх воображаемых очков. — Мистер Уизли, у нас к вам вопрос: почему под вашей подушкой была найдена ложка? Перси даже не моргнул. — Это ложка для ночного чая. Она там с прошлой недели. Иногда я завариваю ромашку. Это помогает мне размышлять и сохранять интеллектуальный тонус перед сном. — Интеллектуальный… тонус, — повторила Лисса с непроницаемым лицом, как будто записывала это как прямую улику. Джордж, стоявший сбоку с руками в карманах, кивнул: — Да, я проверял. Сухая. Пыльная. Ею не ели минимум дней пять. Если только ты не лижешь ложки в пыли, братец, ты вне подозрений. — Слава Мерлину, — фыркнул Перси, поднимаясь. — У меня, в отличие от некоторых, нет привычки воровать праздничные десерты, когда можно просто попросить порцию. — Да-да, — буркнул Фред. — Попросить Молли второй торт. Это гениально. Скажи это ей сам, когда она перестанет горевать над подставкой. — Спасибо за сотрудничество, — сухо сказала Лисса и щёлкнула пальцами. — Следующий — Рональд Билиус Уизли. Приведите обвиняемого. Мотти пискнул и снова побежал, деловито напевая себе под нос марш следователей. Рон явился на допрос с выражением лица, будто его обвинили не в краже торта, а в нападении на самого Дамблдора. Волосы торчали в разные стороны, свитер был надет задом наперёд, один носок отсутствовал. Он сел напротив Лиссы, будто уже смирился со своей судьбой. — Имя? — ледяным голосом спросила она. — Ты же знаешь, как меня зовут, — буркнул Рон, закатывая глаза. — Отвечайте, пожалуйста, как положено. Это официальное расследование. — строго поправила она, сцепив пальцы. — Рональд Билиус Уизли, — пробурчал он, ещё больше ссутулившись. — Где вы были между одиннадцатью вечера и шестью утра? — Спал. Как нормальный человек. — Вы храпите. Фредди подтвердил. Но вы спускались за водой? Рон оживился, будто зацепился за шанс: — О, да! Я точно спускался! Где-то часа в два. Но только за водой! Поклясться могу — никаких тортов! Джордж, прислонившись к дверному косяку, вставил: — Зато под твоей кроватью нашли крошки. — Они с печенья! — моментально среагировал Рон. — Я ел его вечером! До того, как спать лёг! Лисса подняла бровь: — Очень удобно. — Ну я что, виноват, что всё подозрительно? Я бы и не стал красть. Зачем? Я знаю, что мама испечёт ещё. — Значит, вы мотивированы меньше, чем остальные. Любопытно. Джордж сдержал смешок. — Если он что-то и украдёт, то скорее скатерть, чтобы не мыть руки. Он невиновен, Лисса. Его алиби — полная бытовая беспомощность. Лисса задумчиво постучала пальцем по столу: — Хорошо. Вы оправданы. Пока что. Мотти, зови следующего. Дверь на кухню открылась сама, Мотти даже не успел дотянуться до ручки, как в проёме появилась Джинни — растрёпанная, с виновато опущенными плечами и взглядом того самого кота, что не просто что-то разбил, а ещё и поджёг занавески. В руке она держала белую картонную подставку для торта, а в другой — столовую ложку, покрытую остатками крема. И пока вся семья в оцепенении смотрела на неё, никто не произнёс ни слова. Лисса встала на месте, Джордж приоткрыл рот, Молли театрально схватилась за сердце, а Артур чуть заметно усмехнулся в усы. Вид у Джинни был такой жалкий, что её хотелось обнять, посадить на колени, накрыть пледом и сказать, что всё в порядке, — но она сделала шаг вперёд и сама тихо произнесла: — Ладно. Всё. Я сдаюсь, — сказала она и покрутила ложку в пальцах. — Это была я. Я украла торт. Наступила звенящая тишина. Лисса изо всех сил пыталась сохранить серьёзное выражение лица, Джордж чуть не поперхнулся, а Молли застыла с половником в руке. — У меня эти дни, — продолжила Джинни, чуть повысив голос, — и я углеводный монстр. Я не отвечаю за свои поступки. Мне нужно было что-то сладкое. Что-то… с вишнями и кремом. Она замолчала, а потом с отчаянной прямотой добавила: — Если бы я не съела этот торт, кто знает, в кого я бы превратилась к утру. Возможно, в капризную сирену. Возможно, в дракона. Я спасла всех. В этот момент вся комната взорвалась смехом. Даже Перси захихикал. А Молли, хоть и продолжала изображать обиду, всё же подошла к дочери, взяла у неё подставку и буркнула: — В следующий раз — просто скажи. Я тебе сразу целый пирог испеку. И кремом залью по горло. Джинни только пожала плечами, хмыкнув: — Так и знала. Семейство у меня — потрясающее. Даже воровство торта понимают. Остаток Рождества прошёл именно так, как запоминаются лучшие дни детства — в уютной круговерти обёрток от подарков, запаха гвоздики и корицы, обнимашек на фоне ёлки и бесконечного смеха, раздающегося из разных уголков Норы. Мотти бегал по дому с подарочным бантом на голове, Перси и Рон мерялись новыми перчатками, а Молли укутывала всех подряд в вязаные пледы, как будто собиралась увезти их в Хогвартс в корзине. Лисса сидела на подоконнике в гостиной, наблюдая за тем, как Джордж, смеясь, что-то мастерил из подаренной ему коробки с маггловскими головоломками, и чувствовала в груди ту самую тёплую тяжесть: ей ужасно не хотелось уезжать. Дом Уизли оказался неожиданно родным, настоящим, принявшим её безоговорочно. Но мысль о том, что Джордж будет рядом, возвращался с ней в Хогвартс, делала прощание не таким горьким. Она знала: впереди будут поцелуи в коридорах, прогулки за руку и бесконечные подколы за завтраком. И этого, как ни странно, оказалось более чем достаточно.