Очевидно, мисс Блэк

Джордж Уизли настолько привык к тому, что вместо «люблю тебя» получает саркастичный выпад, подзатыльник или ледяное «Уизли, ты идиот», что давно перестал ждать от Лиссы Блэк чего-то мягкого и открытого. Её любовь проявлялась в ударах локтем, в закатанных глазах, в том, как она бросала ему яблоко на лету с фразой «ешь, а то помрёшь». Он никогда не пытался изменить её, приладить под свои ожидания или слепить из неё ту, кто будет кокетничать и шептать нежности. Наоборот — он влюбился именно в её дерзость, в невозможность приручить её полностью, в характер, который вспыхивал, как взрывное зелье, от одного взгляда. Но сегодняшний день выбил почву из-под ног. Потому что вместо привычного ворчания он получил нечто совершенно нехарактерное: тёплое прикосновение, глаза, полные нежности, и подарок, от которого у него пересохло в горле. Не по стоимости, не по форме — по смыслу. В этом было всё: её язык любви, спрятанный под слоями защиты. И он понял, что это её способ сказать, что он для неё — больше, чем он когда-либо смел надеяться. Как всё к этому пришло? Проще некуда. Они с Лиссой снова оккупировали старый, давно заброшенный учебный кабинет на третьем этаже — тот самый, где окна скрипели даже без ветра, а пыль оседала слоями, несмотря на периодические попытки Фреда устроить здесь «штаб». Вся их компания частенько собиралась здесь — библиотека была слишком строгой для их живого характера, а этот кабинет стал почти родным: тёплый, уютный и немножко домашний. Джордж сидел на своём привычном месте — стул скрипел, он листал учебник по Зельеварению, больше для приличия, чем по делу, и, если честно, думал о том, что Лисса в этом свитере выглядит неприлично красиво. Она сидела на столе, болтая ногами, будто у неё не было ни забот, ни стресса, ни шести валентинок в сумке, и щурилась на него с той ленивой полуулыбкой, которая обычно предвещала язвительный выпад. Но вдруг всё изменилось — он поднял глаза, и она смотрела прямо на него, с нежной, спокойной, до невозможности мягкой улыбкой. Такой, какой он у неё не видел с октября. Такой, от которой внутри него что-то дрогнуло. И он понял — сейчас будет что-то. Что-то важное. Что-то, что он точно не забудет. — Ты только посмотри на себя. Он моргнул, настороженно. — Ох, начинается, — пробормотал он. Она хитро прищурилась и подалась чуть ближе. — Ты такой… ну просто такой миленький. Джордж, ну серьёзно. Как вообще можно не влюбиться в это очаровательное, потерянное щенячье лицо? Он тут же захлебнулся воздухом. — Я… эм… ты… — начал он, но она его остановила. Лисса села поровнее, ткнула пальцем в его щеку. — Ты — мой сладкий пирожочек. Луч света в мрачной жизни. Единственная причина, по которой я просыпаюсь с жаждой убийства и всё ещё никого не убила. Джордж не выдерживал. Вообще. — Ты пьяна? — выдохнул он. — Это какая-то проверка? Ты меня испытываешь? Потому что я, клянусь Мерлину, даже дышать сейчас боюсь. Она наклонилась вплотную, так что её губы едва коснулись его уха. — Умничка. Джордж почти умер. Просто сел, застыл, глаза в пол, руки сложены на коленях, как у вдовы на похоронах. — Так. Всё. Мы теперь пара. Официально. Я… я не двигаюсь. Я не испорчу ничего. Мне… хорошо. Всё хорошо. Лисса резко поднялась с края стола, махнула рукой — мол, двигайся давай, — и Джордж, всё ещё пребывая в состоянии эмоционального коматоза, безропотно подвинулся, хотя до конца не понимал, что вообще происходит. А в следующий миг она, не теряя ни секунды, совершенно бесстыдно плюхнулась ему на колени, словно это была её личная территория с правом вечной аренды. Одной рукой обвила его за шею, а второй — мягко, но с подчёркнутой собственнической нежностью — сжала его щеки, заставив его лицо принять выражение полнейшей растерянности и умиления одновременно. Её взгляд был… нет, не игривым, не дерзким, а абсолютно осознанным, спокойным и таким влюблённым, что у Джорджа просто не осталось ни одного инструмента самосохранения. Он смотрел на неё снизу вверх, краснея до ушей, пока она разглядывала его, как самое драгоценное, что когда-либо держала в руках. Она разглядывала его с той самой выраженной, почти мучительной нежностью, что появляется у человека, увидевшего слишком милого котёнка, — нос морщится, губы дёргаются в полуулыбке, а руки чешутся затискать объект обожания до полусмерти. Лисса всё ещё болтала ногами, словно сидела на качелях, а не на коленях у собственного парня, и вдруг, без малейшего предупреждения, наклонилась ближе: сначала чмокнула в одну щёку, затем в другую, после чего прижалась губами к его носу, заставив его почти застонать от перегрузки. Но кульминацией стал мягкий, тёплый, чуть наивный поцелуй в губы — такой буднично-влюблённый, что у Джорджа внутри всё заискрило. Он не дрогнул, не испугался, не растерялся — наоборот, лишь крепче притянул её к себе за талию, будто напоминая себе, что имеет полное право на это чудо у себя на коленях. “Да кто я вообще такой, чтобы отказывать этой ведьме в поцелуях в заброшенном кабинете?” — пронеслось в голове, прежде чем он, не теряя ни секунды, углубил поцелуй, властно, но осторожно сжимая её колено ладонью, будто закрепляя момент в памяти. — Ты меня поцеловала, — пробормотал он, всё ещё с расширенными от шока глазами. — Прямо вот так. Сама. Без того, чтобы я умолял, читал тебе сонеты, прыгал с Астрономической башни или… Лисса фыркнула, откидывая его волосы со лба и смотря на него с тем самым утомлённо-влюблённым выражением. — Я же сказала, что люблю тебя, Уизли. Что тебе ещё нужно? Салют над Хогвартсом? — Ну… Он на секунду задумался. — Это было бы неплохо. Лисса смерила его взглядом — тяжёлым, молчаливым, со всей мощью “Во-мне-течет-кровь-рода-Блэков”. Он тут же сжался. — Нет, нет, извини. Всё отлично. Я — отлично. Ты — вообще шедевр. Я тебя люблю. Он выдохнул и, почти шёпотом, добавил, глядя на неё с абсолютным обожанием: — Ты такая красивая, когда грубишь мне. — Заткнись, Джордж. — Так точно, мэм. Ты правда меня любишь? — выдохнул Джордж почти шёпотом, едва повернув голову, будто боялся спугнуть ответ. Лисса медленно вздернула брови, не с раздражением, а с тем спокойным, ласковым выражением, которое он видел нечасто, но которое каждый раз било по сердцу без промаха. — Серьёзно, Джорджи? Опять? Он только пожал плечами, глядя на неё с такими глазами, что любой нормальный человек тут же бы прижал его к себе и не отпускал до утра, все еще поглаживая ее коленку большим пальцем. — Мне просто… нравится это слышать, — пробормотал он. Она не ответила сразу, только потянулась рукой, снова убрала выбившуюся прядь с его лба, провела тыльной стороной пальцев по щеке — так осторожно, будто он был фарфоровым. — Люблю тебя, Уизли, — тихо произнесла она, с такой уверенностью, будто говорила это себе самой. — Всем сердцем. До самой последней клетки. Она наклонилась чуть ближе, тепло коснувшись его виска. — И можешь перестать спрашивать уже? Я никуда не уйду. Хватит с меня прятаться, коситься в коридорах на тебя с Элизой, как какая-то героиня дешёвого романа с трагическим прошлым. Он моргнул. — Погоди… кто такая Элиза? Лисса расплылась в самой самодовольной ухмылке. — Вот именно. Он тут же выпрямился, абсолютно серьёзный: — Нет, вообще не помню такого имени. Никогда не слышал. Я, между прочим, способен выносить только одну девушку в этих стенах. Он на секунду задумался, потом добавил: — Ну… Джинни и мама не в счёт. Они — семья. Посчитал на пальцах. — И Гермиона — она же, типа, эмоциональный костыль моего брата, так что тоже семья. А все остальные… — он сделал широкое, неопределённое движение рукой. — Пустота. Туман. Пыль. Только ты — настоящая. Лисса, наконец, устроилась еще удобнее, прислонившись к его плечу, с тем редким, глубоким чувством, что бывает, когда тебя поняли до конца. — И правильно. Я бы тебя всё равно ни с кем не поделила, красавчик. У Джорджа будто бы взорвался мозг. Он резко поднял голову, как будто кто-то бросил в него конфетти из радуги. — Она назвала меня красавчиком. О Мерлин. Он схватился за грудь, как будто там действительно быстрее забилось сердце. — Она меня любит. Это официально. Мы теперь пара. — Мы два месяца как встречаемся, идиот, — хмыкнула Лисса. — Это все не в счет, пока не появляется прозвище. Теперь это по настоящему. Никнейм — печать любви. Она закатила глаза и фыркнула, спрятав улыбку в его плече: — Ты такой дурак. Они просидели в том заброшенном кабинете ещё какое-то время, прижавшись друг к другу так плотно, будто стены вокруг них были вовсе не из камня, а из лёгкого, тёплого воздуха. Джордж не мог насытиться этим моментом, этим теплом, этим «мы». Он проводил Лиссу до подземелий, получил от неё в щёку быстрый, ленивый поцелуй и, затаив дыхание, смотрел, как она исчезает за поворотом, прежде чем сам вернулся в спальню. Эйфория накрыла с головой — всё вокруг казалось чуть более ярким, чуть менее реальным, как после глотка сливочного пива натощак. Завтра был День всех влюблённых, и он знал: Лисса получит кучу валентинок, смелых приглашений, пошлых записок и даже, возможно, цветы. Они не скрывали своих отношений, но и не кричали о них на всю школу — и поэтому для кого-то она всё ещё оставалась «доступной». Точно так же, как несколько девушек до сих пор стреляли глазками в его сторону, считая, что Уизли всё ещё можно увлечь. И вот тогда, в глубине головы, как сорвавшийся бладжер, пронеслась мысль — быстрая, крошечная, но хищно цепкая: а что, если завтра кто-то окажется лучше него? Умнее, красивее, интереснее? Что, если Лисса вдруг посмотрит на кого-то другого с тем же выражением, с каким сегодня смотрела на него? — и от этой мысли в груди у него неприятно потянуло. Он сидел на полу у кровати, окружённый обрывками пергамента, нитками, крошечными стеклянными бусинами и каким-то проклятым клеем, который намертво схватил его пальцы друг с другом уже второй раз за вечер. Покупать подарок было не на что — всё ушло на дурацкий ингредиент для зелья и новый набор перьев, — и он, не особо умея, но с бешеным желанием, решил сделать что-то сам. В итоге на свет появилось крошечное ожерелье с кулоном, внутри которого он вставил вырезанный вручную свёрнутый свиточек — с чарой, что его можно будет прочитать только Лиссе. На нём было написано: “Если ты всё ещё не уверена, кто безнадёжно тебя любит — носи это ближе к сердцу.” Сам кулон был запаян стеклянной магией, чуть кривоватый, но тёплый, домашний, как сама любовь Джорджа: несовершенная, но настоящая. И он смотрел на эту штуку, криво улыбаясь, думая, что, возможно, она засмеётся. А может — улыбнётся в ответ. Он выскочил в коридор с этим крошечным кулоном в руке, почти на бегу перехватил первого попавшегося слизеринца — какого-то перепуганного первокурсника, едва не потерявшего ботинок от неожиданности. Джордж без лишних вступлений схватил его за ворот мантии, сунул вещицу в ладонь и, понизив голос до устрашающе-серьёзного, велел: “Пойдёшь в гостиную, положишь это в ящик для валентинок. Понял? В ЯЩИК. Аккуратно. Уронишь — будешь дышать через жабры.” Мальчишка, не отрывая взгляда от кулона, только энергично закивал и исчез за углом. Джордж же остался стоять посреди коридора на секунду дольше, чем планировал, чувствуя, как грудь сдавливает чем-то неудобным, глухим. Он не купил цветов. Не заказал шоколад. Не нашёл ничего, что выглядело бы достойно девушки, которую он любил до ломоты в костях. Всё, что у него было — это немного магии, немного страха и его собственные дрожащие руки. Возвращаясь в спальню, он уговаривал себя, что главное — не цена, а смысл. Только почему-то внутри всё равно было очень, очень тревожно. Уизли лежал на кровати, уставившись в потолок, и всё внутри у него сжималось от той знакомой, едкой тревоги, которая не отпускала с самого детства. Лисса Блэк была из тех девушек, которым шли дорогие вещи — не по снобизму, а по достоинству. Она могла бы получать сотни букетов, носить самые красивые украшения, принимать подарки не с витрины, а по заказу, и никто бы не удивился. Сириус хоть и не купался в золоте, не отказывал своей дочери ни в чём — всё, что у неё было, было лучшим. А Джордж… Джордж мог предложить только себя. Свитера от мамы, собственноручно сделанные подарки, любовь до дрожи в пальцах и бесконечную преданность, но не галлеоны, не гламур, не комфорт, к которому она привыкла. Он не винил своих родителей — наоборот, знал, что вырос в настоящем доме, полном тепла, — но в такие ночи это казалось слишком ничтожным. Он уснул, свернувшись калачиком под одеялом, с ужасом, что завтра она просто поймёт: он — не для неё. Что он слишком прост, слишком беден, слишком… не из её мира. И тогда — выберет кого-нибудь другого. Кого-нибудь, кто действительно сможет дать ей всё.

***

Лисса проснулась ещё до звонка, потянулась, зевнула и, не раздумывая, натянула старые зелёные тапки с вышитыми змеями, которые ей подарил Сириус в каком-то умилительном порыве. Она прошмыгнула мимо сонных слизеринок, подняла воротник на пижаме и почти бегом понеслась к тому самому почтовому ящику, куда с вечера уже начали складывать валентинки и презенты. Вокруг него, как водится, уже толпились девчонки — шелест пергамента, запах духов и шоколада витал в воздухе. Лисса не стала ждать милости — уверенно распихала локтями двух третьекурсниц, чуть не сбила какую-то старшекурсницу, и начала с азартом рыться в куче писем и мешочков. Вот открытка от Тео Нотта — с приятной каллиграфией и банальной фразой. Мило, но банально. Вот мешочек с конфетами от Забини — изысканно, как всегда, и с претензией. Эта розовая, приторная — явно от кого-то из младших курсов, судя по подписи. А вот эта, кажется, от Гарри — почерк знакомый, простой, почти братский, с пожеланием «держать себя в руках хотя бы один день». Лисса фыркнула, не глядя сложила всё в охапку, и, не удосужившись даже прочитать остальные, развернулась на пятке и направилась обратно в спальню — как будто ничего из этого не имело значения. Она вывалила всё содержимое мешочка на свою постель — открытки, ленты, сладости, мешочки с лавандой, бантики, пергаментные свертки с душещипательными признаниями — и, закатав рукава пижамы, принялась разбирать это хаотичное романтическое месиво. По соседству на кровати её однокурсница возилась со своей, ещё более внушительной коллекцией — судя по всему, половина Хогвартса решила, что одинокая девушка на День всех влюблённых — это почти приглашение. Один ухажёр подарил ей серебряный браслет с подвесками в виде черепов и роз, другой — дорогой флакон духов с пыльцой ночного шиповника, кто-то приложил свои фото, кто-то — ключ от «места для будущих встреч». Лисса лишь хмыкала, выуживая из груды мишуры очередной подарок, но вдруг пальцы наткнулись на свёрток, подписанный слишком знакомым почерком. “Для Лиссы Блэк.” Без изысков, без прикрас, но с той самой неуклюжей честностью, от которой у неё каждый раз сладко ныло в груди. Сердце пропустило удар. Она застыла, держа его в руках, будто это было что-то хрупкое, как память, как чувства, как сам Джордж. Лисса аккуратно вытащила из мешочка простенький, но трогательный кулон с бусинами на нитке — ожерелье, которое Джордж, судя по всему, сделал своими руками, и в ту же секунду весь остальной романтический хлам вокруг потерял всякую ценность. Браслеты, духи, записки — всё это стало лишь шумом на фоне одной вещи, в которую он вложил не деньги, а себя. Она примерила украшение, подойдя к зеркалу — и, к своему удивлению, обнаружила, что оно не только не выглядело кустарно, но и прекрасно ей шло: тепло, искренне, по-настоящему. Разве что длина была немного неудачной — если надеть под школьный свитер, оно будет болтаться слишком низко. Лисса сняла его, села на край кровати, пару секунд подержала кулон в ладони, как будто передавая в него что-то важное, затем резко поднялась, переоделась в форму, схватила подготовленный для Джорджа подарок, и, прежде чем выйти из спальни, щёлкнула пальцами. — Кикимер! — Домовик появился мгновенно, с привычным скрипучим бормотанием, но она, не вдаваясь в обсуждения, протянула ему ожерелье. — Найди семейного ювелира, скажи, чтобы укоротил на пару дюймов. Срочно. Тот лишь буркнул нечто одобрительно-снисходительное, и исчез. А Лисса, не теряя темпа, вышла из комнаты, намеренно направляясь в поисках одного конкретного рыжего Уизли. Она заметила его сразу, как только вышла из-за угла: Джордж шёл по коридору с остекленевшим выражением лица, будто то ли не выспался, то ли провалился в самую глубину своих мыслей, и даже не смотрел под ноги — просто шагал вперёд, рассеянно крутя в руках край мантии. Рядом с ним болтался Фред — сияющий, довольный, вечно говорящий на повышенных оборотах, — и как раз в этот момент взахлёб рассказывал, что Беатрис Ханикотт, та самая хаффлпаффка с косичками и глазами, как у совы, о которой он мечтал с четвёртого курса, вручила ему… флягу с инициалами и подписью «Чтоб не сгореть от страсти», наполненную сливочным ромом. Джордж вяло усмехнулся, не вслушиваясь, и тут к ним буквально влетела Лисса — прямая, как стрела, с волосами, подпрыгивающими от скорости шага, и самой нелепой, глупо-счастливой улыбкой на лице. Она ничего не сказала, не показала ни намёка на восторг, хотя внутри её до сих пор колотило. Она решила сыграть холодно. Пока. Позже он узнает, насколько сильно она прижимала его подарок к груди, прежде чем отдать его Кикимеру. — Ну что, Уизли, — протянула Лисса, останавливаясь прямо перед ним, скрестив руки на груди и приподняв бровь так, что воздух вокруг мгновенно похолодел, — прогулялся уже по аллее позора, где влюблённые вручают друг другу безвкусные открытки с сердечками и фразами уровня «ты — моя мантия счастья»? Фред фыркнул, не удержавшись, но Джордж не ответил сразу. Его улыбка была едва заметной, и без привычной дерзости. — Я… ну, я старался как мог, — пробормотал он, не глядя ей в глаза. — Наверное, надо было… ну, не знаю. Купить что-то нормальное. Или не дарить ничего вообще. Он почесал затылок, явно растерянный и слишком спокойный для обычного Джорджа, и в этот момент Фред, приподняв руки в комически миротворческом жесте, начал пятиться назад: — Ну, раз тут пахнет эмоциональной бурей и возможным насилием, я, пожалуй, вас оставлю… Удачи, братец. И, бросив на Лиссу взгляд «пощади его, пожалуйста, он хрупкий», растворился за поворотом, оставив их вдвоём. Она без особых церемоний подхватила его под локоть, словно он был не Джордж Уизли, а вечно опаздывающий принц, которого нужно тащить к здравому смыслу. Обычно он бы отозвался какой-нибудь шуточкой или попытался увернуться с театральным оханьем, но сегодня — только сжал губы и пошёл за ней молча, с потупленным взглядом и краской на щеках, будто каждый шаг был ещё одним доказательством его никчёмности. И это встревожило Лиссу. Что-то в его тоне — тихом, почти смиренном — било не в её раздражение, а куда глубже, в то место, где давно уже пульсировало имя Джордж. Они поднялись на среднюю смотровую площадку Астрономической башни — не самую вершину, но достаточно высоко, чтобы чувствовать себя вне времени. Там, под дугой арки, стояла старая лавочка, украшенная подушками — профессор Трелони однажды обустроила это место для «вдохновлённого уединения», и с тех пор студенты время от времени использовали его как убежище. Лисса села первая и слегка потянула его за мантию, жестом приглашая рядом, но Джордж сел с видом человека, которого только что списали в эмоциональный утиль. Он тяжело вдохнул, будто собирался нырнуть с головой в ледяное озеро, а не в разговор, и, не глядя на неё, пробормотал: — Я… знаю, что это глупо. И, наверное, вообще не стоило… ну, в смысле, я же не какой-то богач, чтоб дарить серьги из золота или цветы, что поют твоё имя, когда их поливаешь. Я просто… я сделал то, что мог. Что придумал. И да, это, наверное, не лучшее, не самое красивое, не то, что ты заслуживаешь… но я старался. Целую ночь. И, знаешь, ты даже не надела его. Даже не сказала ничего. Я понимаю, наверное, ты не хотела меня обидеть. Или не знала, как сказать, что оно тебе не понравилось. Или — хуже — ты вообще не думала, что это от меня. И теперь я сижу тут, как полный идиот, потому что опять, как всегда, оказался не на высоте. Он провёл рукой по лицу, стиснул зубы, не давая себе выдать ни дрожащего голоса, ни горечи, которая нарастала в груди. — Прости. Просто… наверное, не стоило ждать чуда. Это ты. А я — просто Джордж Уизли. Выражение лица Лиссы менялось медленно, как небо перед грозой — сначала тонкая тень непонимания легла на лоб, затем в глазах вспыхнула привычная злость, колкая, как иглы, но за ней быстро проступило что-то гораздо болезненнее. Что-то, от чего ей захотелось одновременно обнять и врезать ему по лбу. Перед ней сидел Джордж Уизли — человек, ради которого она училась сдерживать свои язвительные комментарии, ради которого позволяла себе быть не только колкой, но и тёплой; тот, ради кого она бы надела каблуки и терпела бы боль, если бы он сказал, что ему не нравится ходить рядом с гремлином, тот, ради кого она бы красила чёртовы ресницы, если бы заподозрила, что он засматривается на девушек с глазами, как у Гермионы после бессонной ночи. Этот самый Джордж, с руками, в которых было тепло и надежность, с сердцем, которое она уже давно считала своим, — он всерьёз сидел сейчас перед ней и думал, что в этой куче ненужных, одинаковых, бездушных подарков его единственный, тёплый, сделанный дрожащими пальцами кулон — просто потерялся. Что он был недостаточно хорош. Что он — не был замечен. И это осознание больно кольнуло Лиссу в самое сердце. — Рыжик, — наконец выдохнула она, опускаясь чуть ниже, чтобы быть на уровне его взгляда, и голос её прозвучал не привычно резко, а удивительно мягко, с тем самым оттенком, который он слышал от неё только в моменты, когда она позволяла себе быть настоящей, — я не просто оценила твой подарок. Я даже не посмотрела остальные. Перерыла эту чёртову розово-ароматизированную кучу валентинок, как угорелая, и вытащила его первым. И всё. Других не было. Всё остальное — пыль. А вот ты, конечно, мастер инженерной мысли, — и тут голос её стал привычно колким, но не обидным, — сделал ожерелье длиной как будто я не девушка ростом с буфетную полку, а полноценный сраный жираф. Я не знала, носить его на шее или на поясе. Но оно чудесное, Джордж. Потому что оно — от тебя. И потому что в нём есть душа. А это единственный подарок за весь день, у которого она вообще есть. Он уставился на неё, нахмурившись, словно она заговорила с ним на языке троллей. Его глаза сузились, губы дрогнули в недоверчивой усмешке, и, качнув головой, он выдохнул с какой-то горькой усталостью: — Вот только не надо, ладно? Если тебе не понравилось — скажи. Я же знаю, ты умеешь. Ты же никогда не… ну, не говоришь таких вещей просто так. Я же тебя знаю, Лисса. И вот тогда она резко выпрямилась, словно эти слова ударили в солнечное сплетение. — Ты сейчас серьезно? — голос её задрожал не от слабости, а от ярости, той, что копится долго, а потом вырывается сразу лавиной. — Ты думаешь, я — та, кто соврёт, чтоб тебя пожалеть? Что я сижу тут и придумываю милости ради, чтоб ты, бедняжка, не расплакался? Ты правда веришь, что я — из тех, кто подбирает слова, когда не считает их искренними? В эту же секунду, словно по команде судьбы, рядом с лавкой с громким пух появился Кикимер, вызывающе закатив глаза к звёздам, будто не одобрял ни обстановки, ни её эмоционального накала. Он протянул Лиссе аккуратный мешочек с тем самым ожерельем, теперь укороченным, как она и просила, и проворчал своим фирменным тоном, одновременно брюзгливым и ядовито-надменным: — Кикимер, конечно, всего лишь старый эльф, но читать умеет. Прочитал записку. Укоротил. Сделал как надо. Хотя не уверен, зачем юная мисс Блэк носит безделушки, сделанные школьниками из мусора. Но если юная мисс Блэк настаивает — Кикимер исполняет. Кикимер волнуется, конечно, но вмешиваться не станет… Он бросил взгляд на Джорджа с таким видом, будто хотел предложить ему уроки жизни или хотя бы мастер-класс по самооценке, и исчез с тем же пух, оставив после себя лёгкий запах лаванды и ощущения, будто тебя отчитал преподаватель древнерун за неоправданную орфографическую дерзость. Лисса сжала мешочек в ладони, чувствуя через ткань гладкую поверхность кулона, и на секунду её взгляд стал мягким — почти нежным. Она развернула записку, ожидая увидеть ту самую дурацкую фразу Джорджа про “пускай будет хоть что-то, но от души”, но вместо этого в чётком, кривоватом почерке стояло: “Я люблю тебя, Лисса.” Без лишнего пафоса, без восклицаний, но настолько искренне, что сердце у неё дёрнулось. Это был не почерк Джорджа. Это был Кикимер. Маленький засранец, приложивший свою лапу к магии момента. Она усмехнулась и наконец посмотрела на Джорджа, который всё ещё сидел с видом растоптанного совёнка, пережившего эмоциональный ураган. — Я просто… попросила Кикимера укоротить его, потому что ты, мой любящий гений, сделал ожерелье, как будто я представительница фауны заповедника и шея у меня в два оборота. Она вздохнула, слегка пожимая плечами: — А ты сразу — в истерику. В драму. В “меня никто не любит, я всё делаю не так”. Я даже не успела подарок вручить, а ты уже похоронил отношения. Она шагнула ближе и, не давая ему ни секунды на оправдания, вручила мешочек с ожерельем прямо в ладонь, словно намекая ему, чтобы он сам проверил подлинность ее слов. — Так вот. Прими это как извинение за то, что ты влюбился в эмоциональную катастрофу. Но учти — катастрофа тебя очень любит. Лисса вздохнула, будто собиралась сказать ещё что-то язвительное, но вместо этого просто сунула руку в карман мантии и вытащила узкую, чёрную коробочку, обтянутую матовой кожей. Без банта, без рюшечек — всё в её стиле: строго, сдержанно, но со вкусом. Она вложила её ему в ладонь с тем же хладнокровием, с каким обычно раздавала подзатыльники. — Это тебе. Не думай, что ты единственный романтик в этом замке. Джордж осторожно открыл коробочку — внутри, на тёмной бархатной подложке, лежали запонки. Не простые, не пестрые, а элегантные: из полированного серебра, с вырезанным на каждой маленьким символом — одной буквой “Д”, другой — “К”. Небольшой изумруд был встроен рядом с инициалом Лиссы, а рядом с его — крошечный рубин. Просто. Но так… по-личному, что он на миг забыл, как дышать. — Ну ты же у нас весь из себя взрослый, седьмой курс, практическая магия в качестве основного предмета на программе расширенного образования, будущий герой эпохи… Вот. Теперь у тебя есть запонки, достойные статуса. — Она хмыкнула. — И попробуй только потерять. Я тебя прокляну. Джордж замешкался, не в силах ни заговорить, ни выдохнуть, а затем его накрыла такая яростная, почти детская волна паники, будто он вновь стал четырнадцатилетним мальчишкой, влюбившимся по уши и стоящим перед той самой девчонкой, у которой сердце бьётся как у дракона, а взгляд — как у кометы. Он вдруг понял, как сильно ошибался: зная Лиссу наизнанку, до последнего саркастичного звука её голоса, он почему-то допустил глупую мысль, будто она, выросшая в обеспеченной семье, не способна оценить что-то простое, сделанное руками, с дрожью в пальцах и любовью между строчек. Но это было далеко не так. Подарок, который она ему вручила, был не просто дорогим — он был личным, настоящим, выбранным с мыслями о нём. И всё же ничто не могло сравниться с тем, как сияли её глаза, когда она касалась бусин на своём ожерелье, освещённом февральским солнцем. В этот момент он понял: может, сейчас в его карманах не звенят галлеоны, но в его сердце было больше богатства, чем во всём Гринготтсе. И он поклялся себе — однажды она получит всё, что заслуживает. И не потому, что она Блэк, а потому что она — его. Джордж затряс головой, как будто хотел вытрясти из ушей собственные мысли, и вдруг забормотал с такой скоростью, что сам себя еле догонял: — Нет-нет, подожди, Лисса, я… я идиот, правда. Я кретин, у меня мозг размером с драже “Берти Боттс”, да ещё и с вкусом козьих соплей, я вообще не то хотел сказать, я не думал, что ты… в смысле, я думал, но не так, ну, то есть я вообще не думал, и— Он с ужасом вцепился в запонки, будто те могли его защитить от позора. — Просто я волновался, что ты… ну, что тебе не понравится, и я буду выглядеть, как… как я и выгляжу. Вот. Ржавый огрызок на фоне этих всех “аристократических” ухажёров. Блин. Я подарил тебе верёвку с бусинами, Лисса! А ты — запонки. Блестящие. Серебряные. С инициалами. Я проиграл! Он развёл руками, но по выражению лица было понятно — внутри у него происходил полный крах цивилизации. — Я сдаюсь. Я… не знаю, как ты ещё меня терпишь. Но если хочешь, я могу компенсировать это поцелуем. Или двумя. Или… — он наклонился поближе, озорно подняв брови, — обещанием вести себя максимально достойно в течение… полутора дней. Это мой предел, дальше идёт безумие. Лисса не дала ему договорить. Ни слова, ни вздоха, ни панического бормотания. В следующую секунду она уже оказалась у него на шее — буквально повисла, вцепившись пальцами в его волосы, и с такой решимостью впилась в его губы, что у Джорджа подкосились колени. Это был не просто поцелуй, а удар молнии — властный, страстный, без тени сомнений. Она не спрашивала разрешения, не раздумывала, просто подчинила себе момент, язык скользнул в его рот с тем самым сладким, головокружительным вызовом, от которого у него всерьёз закружилась голова. Он инстинктивно обнял её за талию, притягивая ближе, теряя нить мыслей где-то между её дыханием и пальцами, сжимающими его рубашку. И если до этого он ещё сомневался в чём-то — то теперь нет. Эта девушка не просто любила его. Она намеревалась это доказывать так часто, как потребуется, и, похоже, — с каждым разом всё яростнее. Джордж с трудом оторвался от её губ, задыхаясь и чувствуя, что ещё немного — и у него либо откажут колени, либо он совершит нечто, за что Сириус проклянёт его до седьмого колена. Он упёрся лбом в её висок, прижимая к себе ещё крепче, и пробормотал срывающимся, почти взволнованным шёпотом: — Если ты не прекратишь вот так на меня вешаться, Лисса… то, ну… придётся, наверное, жениться. И завести ребёнка. Прямо сейчас. Немедленно. На этом полу, к чёрту Трелони. Я уже морально готов. Идеальные гены, знаешь ли. У нас будут взрывчатые дети. Такие же упрямые, как ты, и рыжие, как я. Только скажи слово, и я начну их планировать. Со списками, таблицами, диаграммами. Я… боже, я жду не дождусь, когда мы начнём “пытаться”, понимаешь? Он едва не всхлипнул от внутреннего восторга и ужаса одновременно. — Это… это же была шутка. Наверное. Может, нет. Я не уверен. Я под угрозой вымирания прямо сейчас. Сразу после уроков, едва толпа студентов начала рассасываться по коридорам, Джордж и Лисса, почти не переглядываясь, как будто заранее всё решили, направились в сторону Хогсмидской улочки, где уютно приютилась одна из самых приторно-романтичных локаций — кафе Мадам Паддифут. Лисса, конечно, была из тех, кто смотрел на рюшечки с таким презрением, будто они лично её оскорбили, и кружевные скатерти вызывали у неё стойкое желание сжечь заведение дотла. Но в этот раз — она даже не фыркнула. Сидела за столиком у окна, с его ладонью в своей, и выглядела абсолютно довольной. Улыбалась чуть шире, чем обычно. Отвечала на поцелуи с ленивым удовольствием, словно демонстрируя всему кафе, кто здесь королева драмы и чьё сердце давно уже не принадлежит ей самой. Джордж был в раю. Он ел пирожное, в котором было глазури больше, чем теста, и смотрел на неё с таким видом, будто рядом с ним сидела не просто девушка, а сама звезда с фамилией Блэк, только более дерзкая и бесконечно его. Когда они вернулись в замок, Лисса, как водилось, притормозила у входа в гостиную — не из-за смущения, а, скорее, из тихого упрямства: если уж быть счастливой, то на полную катушку и с правильным акцентом. Их новая любимая привычка — целоваться в каждом укромном уголке Хогвартса — стала чем-то вроде личной традиции, тайной игры, в которой не было проигравших. Прикосновения были её языком любви, и Джордж это знал: его пальцы скользили по ткани мантии на её талии, пока она сама не направила их чуть ниже, сначала к нижней части бедра, а затем Лисса повела его руку выше, так, что у нее слегка задралась юбка, но его ладонь оказалась прямо там, где ей и хотелось. Она делала это, позволяя себе близость, которой раньше стеснялась. Её грудь прижималась к нему, дыхание становилось прерывистей, взгляд — томнее, а ладонь Джорджа упиралась в холодный камень стены за её спиной, создавая иллюзию, будто этот момент можно заморозить и сохранить навсегда. Но, несмотря на то, как сильно его тянуло к ней — всем телом, каждой клеткой — он не торопился. Он хотел, чтобы всё было по-настоящему. Без суеты, без навязанных правил, без стыда. Потому что она была Лисса. Его Лисса. А с ней торопиться было грехом. — Знаешь, Уизли, — выдохнула Лисса ему в губы с тем самым своим полушепотом, от которого у него каждый раз отказывало логическое мышление, — если бы ты думал хоть на четверть так хорошо, как выглядишь в этой рубашке, возможно, ты бы не был таким идиотом. Она обвила его шею чуть крепче, словно уговаривая не обижаться, хотя в её взгляде не было ни капли раскаяния — только лукавая, блестящая влюблённость, прячущаяся за острым языком. Джордж, ошеломлённый, как всегда, когда она переходила от романтики к убийству за одну реплику, только глупо улыбнулся и мечтательно прошептал: — Ты такая красивая. Поругай меня ещё, пожалуйста. — Ты болен, Джордж, — пробормотала она, но уже не отстранилась — наоборот, зарылась носом в его ключицу, и он точно знал: диагноз ей нравился. Отлипли они друг от друга нехотя, с тем самым выдохом, в котором смешались и жажда продолжения, и внезапно вспыхнувшее осознание реальности. Джордж вернулся в спальню, всё ещё оглушённый теплом её губ и нахальством её усмешки, но в голове у него уже зрела идея, что требовала немедленного воплощения. Он достал пергамент, перо и чернила, уселся за стол, чертыхнулся оттого, что руки дрожали, и начал писать письмо — не кому-то из друзей, не брату и не родителям. Нет. Он писал Сириусу Блэку. Писал со всей серьёзностью, на какую только был способен: просил одолжить немного денег, не на что-то великое или безумное, а на цветы — для его дочери, которую, как он честно признавался в письме, любил как полный дурак. Пусть звучало это и глупо, и слегка жалобно — но Джордж был уверен, что если кто и поймёт его, то именно Блэк. Засунув письмо в лапки их старой совы, он шепнул: «На Гриммо», — и проводил взглядом, пока та не исчезла за окнами Хогвартса, надеясь, что ответ придёт раньше, чем Лисса успеет сказать: «А цветы-то где, романтик ты мой рыжий». Утром, едва рассвело, в окно спальни Джорджа постучала сова с видом такого делового профессионала, будто доставляла не письмо от будущего тестя, а ультиматум от самого Министерства. Джордж поспешно распахнул окно, впуская в комнату прохладный утренний воздух и пернатого посланника, который, фыркнув, уселся на подоконник и вытянул лапку. К ней был привязан небольшой, но удивительно увесистый мешочек, звякнувший галлеонами при приземлении, а рядом — аккуратно сложенная записка на плотном пергаменте. Сердце у Джорджа затрепетало: он боялся, что Сириус просто проигнорирует письмо или, хуже того, разозлится. Но нет — раз мешочек здесь, значит, всё не так плохо. Он развязал верёвку, аккуратно снял записку и, глубоко вдохнув, развернул её, готовясь ко всему.       «Джордж.              Не думал, что ты когда-нибудь назовёшь меня подходящим человеком для подобных просьб… но, признаться, это приятно.              Цветы — дело нужное. Особенно, если они для моей дочери. Возьми вот — не разорюсь. Выбери самые красивые. Или самые громкие, если такие существуют. Возвращать ничего не надо.              Считай, что это моя инвестиция в будущих внуков.              Удачи, сынок.              — С. Б.              P.S. Если ты ее обидишь, я тебя похороню. Нет, это не метафора.»        Денег, которые передал Сириус, с лихвой хватило бы на что угодно — от банальных роз до пафосного букета с волшебной пыльцой, но Джордж знал точно, чего хочет. Он хотел сиреневых лилий. Тех самых, что продавались у лавки у самого входа в Хогсмид, вязанками, источающими чуть терпкий, прохладный аромат — не приторный, как у роз, не резкий, как у нарциссов, а ровно тот, что ассоциировался у него с её духами, с её шарфом, с ней. На улице была суббота, и это было благословение: ни занятий, ни толп учеников, только лёгкий иней, свежий воздух и дрожащие от предвкушения пальцы. Он оделся потеплее, сунул руки в карманы, прошёлся до деревни и, особо не торгуясь, купил ровно пятьдесят одну лилию — не округляя, не прибавляя для симметрии. Потому что это было про неё. Потому что она — такая же: немного неправильная, острая, хрупкая, как стекло, и нежная до ужаса, если суметь её понять. Когда Джордж толкнул дверь библиотеки, аккуратно пряча за спиной охапку сиреневых лилий, сердце у него колотилось так, будто он собирался на поле битвы. Но ни одно из его опасений не могло сравниться с тем зрелищем, что ждало его у дальнего окна: Лисса сидела за столом, склонившись над книгой, а рядом — слишком близко, чересчур уверенно — располагался тот самый Адам. Тот самый блондинчик из Рейвенкло, который однажды уже позвал её на бал, а потом передумал, и тем самым сэкономил Джорджу как минимум пару литров ревности. Внутри у него мгновенно вспыхнуло пламя — глухое, кипящее, привычное. Он видел, что Лисса не выглядела ни особенно довольной, ни особенно раздражённой — скорее, усталой и дипломатичной. Видимо, слишком вежливой, чтобы просто ткнуть парня в глаз палочкой и шепнуть что-то в духе «Круцио, но по моральному достоинству». И это, наверное, злило его больше всего. Он подошёл к ним медленно, с самым невозмутимым лицом на свете, пряча охапку сиреневых лилий за спиной, будто это был не романтический жест, а оружие массового поражения. Остановившись прямо за спиной Адама, Джордж наклонился к Лиссе и с той самой ленивой полуулыбкой, от которой у неё каждый раз дёргался глаз, произнёс так, чтобы слышали все ближайшие стеллажи: — Любимая, ты же говорила, что сегодня поможешь мне выбрать интерьер для нашего будущего совместного дома. Или я что-то путаю? Лисса едва заметно хмыкнула, не поднимая глаз от книги, а Адам чуть не поперхнулся собственной челюстью. Джордж, ни на секунду не теряя ехидного выражения лица, повернулся к нему и добавил уже более дружелюбным, но не менее язвительным тоном: — Адам, дружище, рад видеть. Не знал, что ты теперь курсы по воровству чужих дам ведёшь. Или ты всё ещё пытаешься вернуть баллы за прошлую неудачную попытку? Он протянул Лиссе букет, как ни в чём не бывало, будто это была самая обычная суббота и вовсе не день, когда он готов был наброситься на каждого, кто приблизится к ней на расстояние вытянутой руки. Адам неловко прокашлялся, убрал руку с подлокотника, как будто вдруг осознал, что Лисса вообще-то не его и никогда не была, и, растерянно хлопая глазами, выдавил: — А… так вы, то есть… вы встречаетесь? Джордж даже не моргнул. Он будто только этого и ждал. Вся его натура расправилась, как крылья гиперактивного павлина в брачный сезон, и он, сияя до ушей, выстрелил скороговоркой: — Встречаемся? Боже, да. Это моя девушка. Моя с ног до головы. Моя будущая жена, мать моих детей, разрушительница моего психического здоровья. Лисса Блэк, несчастье всей моей жизни, за которое я благодарю каждый проклятый вечер. Она целует меня, когда злится, и убивает взглядом, когда я счастлив. Это любовь, приятель. Тяжёлая, как валун, но я с ней и помирать согласен, честно. Он выдохнул, будто пробежал марафон, а Лисса наконец-то подняла глаза от книги, смерила Адама взглядом, который мог бы обуглить пергамент, и сухо добавила, подперев подбородок рукой: — Подтверждаю. Всё вышесказанное — абсолютно, катастрофически, безнадёжно верно. Он об этом, знаешь ли, не шутит. Джордж заморгал. Остановился. На лице — выражение человека, у которого в голове только что упала операционная система. — Подожди. Что? Ты серьёзно? Ты… согласна стать моей женой? Лисса чуть склонила голову, прищурилась с тем самым хищным полушепотом: — Со временем. Ты достаточно симпатичный для этого. Джордж резко обернулся к Адаму, сияя так, будто проглотил три Петарды Флоббер-червя за раз: — Слышал? Всё. Можешь уходить. А мы идём обедать. Пошли, любовь моя. Моя жена проголодалась. Лисса, не отпуская его руки, уже уводила его прочь, а потом, склонившись ближе, с еле заметной усмешкой прошептала: — Ты ведь теперь никогда это не забудешь, да? — Ты предложила мне пожениться в библиотеке, — с благоговейным шёпотом ответил Джордж. — Я буду жить на этих словах вместо топлива до самой старости. Она шла по коридорам, держа его за руку — крепко, уверенно, так, как будто именно он был её якорем в этом странном, шумном мире. Вторая рука обнимала охапку лилий, таких огромных, что они почти скрывали её лицо, и от этого она то и дело фыркала от смеха. Джордж, разумеется, был абсолютно доволен собой, раздувшись от гордости так, будто лично одолел крестраж или хотя бы убедил Сириуса в своей добропорядочности. — Не представляю, как ты дотащишь это до подземелий, — сказал он с нарочитой озабоченностью, чуть наклонившись к её щеке. — Хотя, если что, могу тебя нести. С букетом. Как в брачную ночь. Репетировать всё равно когда-то надо. Она дернулась локтем, но хохотнула — а потом, не глядя, пнула его в голень. — Сказал жених, который ещё ни разу не проводил невесту домой без этих своих пошлостей, — проворчала она с улыбкой, но руку не отпустила.