Очевидно, мисс Блэк

Когда Джорджа перевели на восьмой курс, всё казалось удивительно на своих местах: с Фредом они уже запустили собственный магазин, и, как бы ни пыталась его мать оспаривать «серьёзность» их предприятия, дела шли в гору. Отношения с Лиссой тоже стали крепче — они были именно такими, какими должны быть: язвительно-нежными, насыщенными случайными поцелуями, ленивыми прогулками и теми самыми вечерами, когда кто-то из них говорил «спать», а в итоге разговор затягивался до рассвета. Теперь, когда Лисса была выпускницей и ей исполнилось восемнадцать, над их головами повис главный вопрос: а что дальше? Сириус то и дело подкидывал варианты — артефатология, глубокое изучение зельеварения, хоть и с прищуром намекал, что дочь его всё-таки по интеллекту ближе к практической науке, а не к кабинетной скуке. Сама же Лисса всё чаще поглядывала в сторону боевой магии, с тем самым горящим взглядом человека, который хочет защищать, сражаться, решать. В глубине души Джордж подозревал, что её всерьёз тянет в аврорат, и даже если он сам не горел желанием иметь девушку-аврора, он прекрасно знал: огонь не в праве останавливать ураган, если уж он его полюбил. Магазин приносил неплохой доход — достаточный, чтобы Джордж теперь мог не только без зазрения совести устраивать Лиссе мини-праздники с букетами, ужинами и сладостями, но и снять вместе с Фредом крошечную комнатушку над лавкой. Это был их общий «мужской штаб», но в последние месяцы атмосфера там претерпела значительные изменения. Не то чтобы Лисса жила с ними — нет, она появлялась лишь проездом, но её присутствие ощущалось в каждой мелочи: то заколка на подоконнике, то парочка серёг в сахарнице, то целый шарф, небрежно брошенный на спинку дивана. А ещё — неизбежные чёрные волосы в ванной, которые ни один из близнецов так и не научился замечать первым. Комната постепенно превратилась из холостяцкого хаоса в нечто среднее между берлогой и территорией, на которой теперь явно правит женщина — строгая, саркастичная и абсолютно незаменимая. Джордж называл её «нашей прекрасной диктаторшей», а Фред начинал подозревать, что ему срочно нужно найти свою квартиру, иначе его самого выдворят жить в складское помещение. — Я выхожу из ванной, — начал Фред с таким выражением лица, будто только что пережил личную войну, — и знаешь, кого я вижу, Джордж? Нет, не маму. Не тебя. Каэлиссу. Кассиопею. Блэк. Стоит посреди комнаты, как у себя дома, в МОИХ носках и с ТВОЕЙ зубной щёткой во рту, будто так и надо. Он вскинул руки, глядя на брата так, будто искал поддержки у стен. — А ещё она вчера СЪЕЛА ЦЕЛУЮ ПАЧКУ моего любимого печенья. ЦЕЛУЮ, Джордж. Даже не одну печеньку оставить — нет, мисс Блэк не так воспитана. Сожрала всё и ещё сверкала глазами, как будто я её за диваном держу и кормлю объедками! Джордж лишь хихикал в ответ на возмущённую тираду брата, привычно отмахиваясь, но внутри прекрасно осознавал: пора что-то менять. Да, пока что их двоих с Лиссой устраивала эта тесная, почти студенческая обстановка, где она могла ночевать на их диване, воровать носки и обустраиваться в их ванной так, будто родилась там. Но скоро всё изменится. Через год Лисса пойдёт на восьмой курс, начнётся новая взрослая глава, и они оба заслуживали чего-то своего, личного — не с приставкой «сосед», а с полным правом быть только друг для друга. Сириус, конечно, уже не раз подкидывал прозрачные намёки, что всегда готов помочь им с жильём, и наверняка с радостью это сделает. Но Джордж не хотел принимать деньги просто так. Он хотел доказать себе, ей, да и мистеру Блэку тоже: он способен сам позаботиться о своей жизни и о ней. Он хотел быть не просто весёлым Уизли с парой шалостей в кармане, а мужчиной, на которого можно положиться. Близнецы Уизли справлялись с этим сумасшедшим ритмом удивительно легко — по крайней мере, со стороны казалось именно так. Утром они учились, после уроков спешили в магазин, вечером возвращались к домашкам и заказам, а по ночам — к новым идеям, от которых загорались глаза. Но они не были одни: Лисса не раз залипала за стойкой, сверяясь с накладными, Рон помогал с доставкой, Гарри притаскивал нужные ингредиенты, Джинни тестировала новые бомбочки, а Гермиона — как ни странно — помогала с бухгалтерией. Никто из них не ждал за это благодарностей или процента с выручки — им просто нравилось быть рядом, видеть, как из шуток рождается бизнес, как Фред и Джордж наконец-то владеют чем-то настоящим, своим, не делят койку в башне, а создают реальное будущее. К сожалению, с открытием их маленького, но уже невероятно живого бизнеса Джорджу все чаще начинало казаться, что он теряет самое дорогое — время с Лиссой. Формально всё оставалось как прежде: она приходила в магазин, помогала, сидела на подоконнике с книгой, иногда даже заказывала кофе для всех, но всё чаще это было мимолётно, наспех, между её занятиями и их графиками. Пропали те самые встречи — запретные поцелуи в заброшенных кабинетах, случайные свидания под звездами, воскресные прогулки по Хогсмиду. Джордж знал: она не жаловалась. Всегда поддерживала, говорила, что если это — дело его жизни, то она может подождать. Но с каждым днём внутри него разрасталась мысль: а что, если она и есть это самое дело жизни? Не лавка, не прибыль, не сбывшаяся мечта, а именно она — Каэлисса Кассиопея Блэк, с её злыми репликами, мягкими руками и невыносимо правильным местом в его сердце. В один из тех дней, когда лавка была закрыта на техническое обслуживание, Джордж, перебирая товары в кладовке, вдруг понял, как безумно устал — не физически, а от самого факта, что дни проходят без Лиссы рядом. Всё стало будто бы правильно, взрослым, стабильным, но отчего-то слишком быстро потеряло прежнюю магию. Поэтому он, немного смущаясь, попросил у Фреда одну небольшую услугу — остаться ночевать в Гриффиндорской башне. «Ну просто, знаешь, там ещё кровать есть, и вообще, ностальгия, всё такое…» Фред сначала сделал театрально драматичную паузу, а потом, закатив глаза, сказал: «О, конечно, вернись к своей жене-не-жене, наш бесценный полуродственник.» И, хоть Джордж и не умел организовывать гламурные свидания или делать идеальные жесты, он точно знал одно: любить Лиссу — это его талант. Поэтому он не хотел просто один вечер. Он хотел дать ей вечность. Ну а пока — хотя бы ночь, вырванная из бесконечного расписания, где они смогут снова быть просто юными и влюблёнными, как в тот день, когда всё только начиналось. Он не был мастером лжи, но на этот раз соврал настолько уверенно, что Лисса даже не заподозрила подвоха — сказала, мол, ну если тебе опять влетело от МакГонагалл, ладно, давай повторим теорию. На самом же деле Джордж всё подготовил заранее и тщательно: выпросил у домовиков скатерть и посуду, пронёс в гостиную небольшой складной столик, украсил всё магическими фонариками и, конечно, поставил свечи — обычные, не летающие, чтобы не отвлекали, но создающие мягкий тёплый свет. Купил у старшекурсника букет сиреневых хризантем — не лилии, но зато с намёком на уют и нежность. В сумке за диваном лежал аккуратно завернутый в бумагу крошечный подарок — не золотой и не роскошный, но от души. Ему хотелось, чтобы этот вечер стал для неё доказательством: даже если сейчас всё внимание уходит на магазин и дела, она для него всё ещё главное, и всегда будет главной. — О, Мерлин, — протянула Лисса, оглядывая декорации и поднимая бровь, — скажи честно, Джордж, ты кого-то убил и теперь отчаянно пытаешься загладить вину? Или это твоя новая стратегия: романтический ужин вместо извинений за то, что снова забыл о свидании? Он, конечно, даже не подумал обижаться — напротив, сияя до ушей, встал с места и с широченной улыбкой распахнул перед ней руки, как будто встречал свою единственную после многолетней разлуки: — Нет-нет, моя леди, я просто решил наконец начать вести себя как достойный мужчина. Ну, или хотя бы как минимально обученный ухажёр. И вообще, если ты продолжишь меня так язвительно разбирать на части, мне придётся жениться на тебе прямо сейчас. Со всеми этими свечами — идеальная обстановка. — Бедный ты идиот, — пробормотала она, пряча улыбку в плече, — даже не знаешь, насколько ты был близок к успеху. Готовить Джордж действительно умел: ещё в детстве они с Фредом частенько дежурили на кухне у Молли, то нарезая овощи, то следя за временем выпечки, и эти навыки не раз выручали его в жизни — особенно сейчас. Ужин вышел простым, но по-домашнему уютным, с золотистой запеканкой, сладким тыквенным пюре и даже маленьким пирогом на десерт, который он испёк сам, подглядывая в кулинарную книгу вполглаза. Лисса сначала ехидно заметила, что вино, конечно, было бы кстати, но съела всё подчистую — и именно это красноречивее всяких слов говорило о её впечатлении. Цветы она взяла молча, но аккуратно расправила каждый лепесток и поставила букет в вазу, которую сам же Джордж заранее выпросил у Гермионы. Он ничего не спрашивал и не ждал похвалы — достаточно было видеть, как она, вроде бы рассеянно, всё чаще задерживает на нём взгляд, мягче улыбается и невольно касается его руки между делом. Когда с ужином было покончено, и Лисса, аккуратно сложив салфетку, перешла на диван, устроившись на нём с ленивой, почти кошачьей грацией, Джордж вдруг ощутил, как всё внутри у него нервно дернулось. Она смотрела на него снизу вверх — прищурившись, с этой своей мечтательно-хищной улыбкой, от которой у него начинало барахлить всё: дыхание, речь, логика. Лисса вытянула ноги, закинула одну на другую и, облокотившись на подлокотник, произнесла с ядовитой лаской: — Хитрый ты рыжий кот, Уизли. Значит, учиться, говоришь, позвал? Репетитор по Трансфигурации, ага? Он почесал затылок, выдав кривую, виновато-влюблённую улыбку, и пробормотал: — Ну, технически… свечи тоже трансфигурированы. Из моих нервов. В прямом эфире. — Угу. Только вместо учебников — цветы, вместо пергамента — пирог, — кивнула она на опустевший стол, — а вишенка на торте — ты, красный как помидор. Очаровательно, Джордж. Джордж опустился рядом с ней на диван так, будто делал это впервые — медленно, с каким-то трепетным почтением, хотя знал её уже, казалось, до последней родинки на шее. Он сел вплотную, но не навязчиво, обняв Лиссу за плечо и притянув чуть ближе, мягко, будто проверяя, позволено ли. Конечно, ему хотелось большего — не только поцелуев украдкой в коридорах или ленивых объятий в библиотеке, но и той настоящей, взрослой близости, которой, как он знал, у Лиссы ещё не было. В отличие от него — у Джорджа уже был опыт, не слишком обширный, но достаточный, чтобы понимать: всё должно случиться тогда, когда она будет готова. Не раньше, не на эмоциях, не из-за романтической обстановки или красивых слов. Он не торопил, никогда — даже если внутри у него бушевало желание, он всегда выбирал быть рядом так, как ей комфортно. Сейчас же он сидел, сдержанно, крепко прижимая её к себе, и думал лишь о том, насколько ей доверяет, насколько она для него важна, и как бы ему не хотелось испортить этот вечер чем-то поспешным. Она встала плавно, будто беззаботно — стянула с себя жилетку, небрежно бросив её на спинку кресла, затем медленно расстегнула верхние пуговицы рубашки, открывая тонкую линию ключиц, но глаза не поднимала — делала вид, что ей просто душно. Джорджу же стало жарко так, будто его засунули в котёл с зельем живого огня: сердце громыхало в груди, рубашка словно прилипла к спине, а брюки, кажется, стали маловаты ровно за одну секунду. Он не мог отвести от неё взгляд, как загипнотизированный, и всё внутри сжалось, когда она, уже вернувшись на диван, поджала под себя колени, обернулась и наклонилась к нему — медленно, с намерением, с намёком, с вызовом. Этот поцелуй был мучительно нежным, неприлично сладким, вызывающим до предела. Её язык разомкнул его губы с такой настойчивостью, будто бы он принадлежал ей с рождения. А он — он не сделал ни шага назад. Просто позволил. Позволил вести, позволил дразнить, позволил ей всё. Потому что если это была игра — то проиграть в ней хотелось с треском. — Это вообще… входит в программу? — тихо поинтересовался Джордж, боясь нарушить момент. — Конечно, — ответила Лисса, едва отстранившись, — Магия смущенных прикосновений. Факультативно, только для Джорджа Уизли. Она не стала долго тянуть — или наоборот, тянула это мучение с особым удовольствием, в своем фирменном стиле — когда, перекинув ногу через его бедра, легко и будто бы давно к этому привыкнув, устроилась у него на коленях. Джордж едва не застонал, но сдержался, потому что если сейчас сорвется — точно потеряет над собой контроль. Она обвила его шею руками, прижалась ближе, и их губы снова слились — так жадно, будто прошла вечность с последнего поцелуя. Его ладони легли ей на бёдра осторожно, почти благоговейно — не выше, не дерзко, не с нажимом, а так, словно он благодарил за каждый сантиметр близости, просто продлевал ласку. Он подыгрывал ей, поддавался в ритм, чувствовал её дыхание, тон кожи под пальцами, тяжесть её тела на себе — всё это действовало опьяняюще. Он то и дело наклонял голову, углубляя поцелуй, сильнее, смелее, будто хотел на уровне поцелуя показать: я здесь, я с тобой, и я хочу тебя так, как никогда не хотел ничего в жизни. Но насыщение не приходило — напротив, с каждой секундой хотелось её всё больше, как если бы дыхание и пульс теперь зависели от неё. Он отстранился в тот самый миг, когда её пальцы потянулись к пуговицам рубашки — не резко, не испуганно, а с той самой бережной решимостью, в которой был весь Джордж Уизли. Его ладони мягко, но уверенно сомкнулись на её запястьях, остановив движение, и в этот момент он сам себе показался героем: удержать такую Лиссу — раскрасневшуюся, с чуть растрепанными волосами, пылающими глазами и губами, просящими продолжения — было настоящим подвигом. Он смотрел на неё так, будто это был последний раз, когда он её видит, но всё же держал себя в руках. Потому что да, ему хотелось её до дрожи — хотелось ощутить каждый изгиб, провести губами по шее, пересчитать поцелуями родинки и шрамы, уложить всю любовь на её кожу, но прежде всего он хотел быть уверен, что она не просто увлечена моментом. Он хотел, чтобы это было её решение, её желание, её уверенность, а не порыв. — Я тебя остановил, не потому что не хочу. А потому что хочу… слишком сильно. И не хочу ничего испортить. — Он провёл пальцем по её щеке. — Хочу, чтобы ты была уверена. Не просто в моменте. Я не хочу делать ничего, что тебе будет потом некомфортно вспоминать. Лисса прикусила губу, не сводя с него взгляда. — Я бы не полезла на тебя, будь это просто… момент, — пробормотала она, почти шепотом. Она чуть отвела взгляд и поправила волосы, пряча смущение в самых кончиках ушей. — У тебя… у тебя ведь уже было, да? — выдала она вдруг. — Ну… всё это. Джордж кивнул, не делая из этого спектакля: — Было. Пару раз. Но… ни разу не было так. Он подался чуть ближе, понизив голос. — Не с тем, кого я люблю. Не с тем, кому я вот так… доверяю. Лисса судорожно выдохнула, отводя взгляд. — А у меня — нет. Ни разу. Ничего. — Я знаю, — сказал он мягко. — И это не делает тебя ни хуже, ни лучше. Это просто факт. Но я тебе обещаю — я не тороплю. Никогда не буду. Всё будет, когда ты сама захочешь. И ровно так, как ты захочешь. Мне не нужно больше. Я просто хочу быть с тобой. Она тихо рассмеялась, не насмехаясь, скорее просто от какого-то опьяняющего счастья, а потом, всё ещё не глядя, буркнула: — Я… я хочу. Просто… я, возможно, вообще ничего не умею. — Глупенькая ты, — пробормотал он, притянув её ближе, чтобы коснуться лбом её лба. — Тебе не нужно ничего уметь. Совсем. Мне не нужны навыки, движения, сценарии из книжек. Мне нужна ты. Такая, какая есть. С этими глазами, с этим ртом, с этими резкими смешками, от которых у меня сердце барахлит. Он нежно провёл ладонью по её щеке, задержался пальцами на виске. — Я тебя так сильно люблю, Лисса, что, клянусь, если ты просто будешь рядом, дышать и смотреть на меня — мне уже будет хорошо. Всё, чего я хочу сейчас, — это сделать, чтобы тебе было хорошо. Потому что если тебе будет… хоть на грамм, я, наверное, просто взлечу. Она поерзала у него на коленях, устраиваясь как дома — как будто это и было её место всегда. Джордж зажмурился, проглотив стон, слишком глубокий, чтобы его не заметить, и лишь сдавленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Щёки горели, будто кто-то зашвырнул в камин полено с надписью «терпи». Её губы — припухшие от поцелуев, те самые, которые он раньше видел только в самых безумных фантазиях — теперь были рядом, настоящие, зовущие. Расстёгнутая рубашка на её плечах лишь подчёркивала эту невозможную, восхитительно живую картину: Лисса Блэк, его Лисса, в полупрозрачном свете заколдованных свечей, такая живая, свободная, уверенная. Аромат её кожи сбивал с толку, лишал разума, заставлял забыть, как дышать. Он не знал, чем она пахнет — жасмином? дождём? грехом? — но теперь этот запах навсегда станет его любимым. Она не сказала ни слова — просто улыбнулась, тихо, по-кошачьи, и потянулась к его губам снова. А потом её пальцы неторопливо расстегнули первую пуговицу на его рубашке, затем вторую, и Джордж понял: это был её ответ. Самый честный, самый нежный, самый дерзкий из всех возможных. Когда рубашка с шорохом упала где-то сбоку, Джордж затаил дыхание — её пальцы, тёплые и мягкие, касались его груди с какой-то почти благоговейной неторопливостью, будто она пыталась выучить его наизусть, линию за линией. От этого прикосновения у него по телу прокатилась дрожь, и когда её руки медленно скользнули к его ремню, он, сжав челюсть, мягко перехватил её запястья. Голос его прозвучал хрипло, но с доброй, нежной усмешкой: «Давай лучше наверх, Лулу. Там удобнее. И кровать огромная — обещаю, тебе понравится». Лисса не стала спорить — только кивнула быстро, почти по-детски, не глядя ему в глаза, но пальцы крепко сжали его ладонь, будто боялась потерять равновесие не телом — сердцем. Джордж встал, аккуратно потянул её за собой, и они почти без слов, как-то особенно трепетно, поднялись по лестнице, ступень за ступенью, к тому моменту, которого, кажется, оба ждали дольше, чем готовы были признать. Лисса села на край кровати, слегка откинувшись назад на ладони, и тихо выдохнула, будто пытаясь унять волнение. Щёки горели алым, взгляд метался, будто не знал, где безопасно остановиться — то на его ключицах, то на линии живота, то снова вверх, на лицо. Джордж, уже избавившийся от остатка одежды и, кажется, всякого самообладания, замер в шаге от неё, и вдруг очень тихо спросил — почти неуверенно: — Всё в порядке? Ты… не передумала? Она молча покачала головой. Ни страха, ни сомнения — только сбившееся дыхание и лёгкая дрожь в пальцах, когда она потянулась к пуговицам собственной рубашки. Джордж мягко перехватил её руки, обвил ладонями запястья и, заглядывая в её глаза с такой теплотой, будто готов был сложить на алтарь всю свою жизнь, произнёс: — Позволь мне. Я хочу, чтобы ты просто была со мной. Ничего не бойся. Я ни за что не сделаю тебе больно. Ни сейчас, ни когда-либо. Голос его был едва слышен, почти шёпот, но в этих словах не было ни капли показного геройства — только нежность, искренность и трепет, с которым он смотрел на неё так, словно держал в руках не просто тело, а всю её хрупкую, бесценную суть. Рубашка упала на пол с шелестом, за ней — юбка, колготки, всё остальное. Лисса легла на кровать, доверчиво, будто под ней не матрас, а облако, а Джордж, нависая сверху, удерживал в руках не тело, а стеклянное сердце, которое нельзя было ни уронить, ни торопливо прижать к себе. Он не спешил — не потому что боялся, а потому что хотел всё сделать правильно. Медленно. Почтительно. С нежностью, что прожигает кожу сильнее любого желания. Когда его пальцы потянулись к её белью, она почти невольно прикрыла грудь руками. Не от стыда, не от игры — от той тонкой, упрямой уязвимости, что жила в ней, наверное, с самого детства. От тех голосов в голове, что шептали глупости, будто ей нужно стыдиться. Джордж замер, взглянул — и едва не рассмеялся от обиды за неё и любви одновременно. Потому что не понимал, на чём, чёрт возьми, эти комплексы вообще могли быть построены, если перед ним лежала не просто красивая девушка, а целая вселенная в одном теле: с изгибами, от которых сходят с ума, с кожей, что будто создана для поцелуев, и глазами, в которых можно утонуть. — У тебя такие формы, что я до сих пор не понимаю, как твое тело вообще может существовать в этом мире. Ты даже не представляешь, насколько ты идеальна. Не прячься от меня. Я хочу смотреть, хочу трогать, хочу чувствовать тебя — всю. Я хочу сойти с ума от тебя. И сойти с ума в тебе. Лисса отвернулась, но руки всё же убрала, открывая Джорджу такой вид, что у него перехватило дыхание. Черное кружево белья резко выделялось на фоне её светлой кожи, и в ту же секунду он начал запоминать: каждую родинку, линию ключиц, то, как под его взглядом вздрагивает и поднимается грудь, как она неловко отводит глаза, будто впервые сомневается в себе. Это новое выражение на её лице — смущённое, почти покорное — волновало сильнее, чем вся нагота мира. Он знал Лиссу дерзкой, язвительной, с острым языком и боевым настроем, но сейчас перед ним была другая она. Уязвимая, настоящая. И это сводило с ума. Он провёл ладонью по её животу — медленно, почти благоговейно, словно касался не тела, а тёплого дыхания жизни, и наблюдал, как под его прикосновением кожа покрывается дрожью. Нижняя часть белья легко соскользнула на пол, и Лисса, набравшись храбрости, сама стянула с себя верх. Джордж чуть не прикусил щеку, чтобы не выдать того, насколько обезоруживающим был этот миг. Он даже не дотронулся как следует — только взглядом скользил по её телу, будто хотел выучить его, как язык, на котором собирался говорить всю оставшуюся ночь. Пальцы лишь изредка касались её — осторожно, невесомо, будто проверяя, где она затаит дыхание, где напрягутся мышцы, где сердце стукнет быстрее. Всё в ней было слишком красивым, слишком настоящим, чтобы торопиться. Джордж склонился к ней, губами касаясь линии плеча, чуть ниже — на ключицу, туда, где чувствительность особенно сильна, где каждый поцелуй отзывался дрожью под кожей. Он не торопился, не навязывался, просто обнимал дыханием, будто спрашивал разрешения самим телом, не произнеся ещё ни слова. — Мне с тобой говорить… или молчать? — прошептал он, скользнув губами к шее, где биение пульса предавало её волнение. — Направлять тебя… или ты сама разберёшься, как тебе хорошо? — очередной поцелуй упал ей под ухо. — Ты скажешь, где можно касаться, а где нельзя, да? Я хочу, чтобы тебе было приятно. Он смотрел в глаза, не отводя взгляда, и в этом взгляде не было ни капли похоти — только уважение, трепет, и та самая любовь, которую не нужно было доказывать словами. Лисса не сразу решилась ответить. Несколько секунд молчала, прикусывая губу, будто пытаясь подобрать слова, которые не выдали бы всего, что у неё внутри. Щеки пылали, взгляд метался где-то в районе его ключиц, но потом она всё-таки выдохнула, тихо, почти неуверенно, но с той искренностью, от которой у Джорджа мгновенно сжалось сердце. — Не молчи… пожалуйста, — прошептала Лисса. — Мне нравится, когда ты со мной разговариваешь. А в остальном… делай как считаешь нужным. Я тебе доверяю. Сказала — и тут же зажмурилась, будто боялась собственного признания. Но в этих словах не было ни показной наивности, ни притворства — только доверие. Настоящее, редкое, почти священное. И Джордж понял, что бережнее этого момента у него в жизни не было ничего. Его движения были почти медитативными, будто он писал на её теле симфонию — поцелуй за поцелуем, вздох за вздохом, каждый касался её не просто кожи, а самой сути. Когда пальцы скользнули между её ног, он двигался осторожно, будто спрашивал каждым прикосновением: «Так? Здесь?» — и тело Лиссы отвечало лучше всяких слов. Джордж целовал её грудную клетку, ощущая, как быстро и сбивчиво под ней стучит сердце, а потом сдвинулся немного в сторону, задержавшись губами у соска, коснулся — сначала мягко, втянул в себя, лаская языком, и когда она изогнулась под ним, всхлипнув почти в отчаянии, понял: он всё делает правильно. Её пальцы вцепились в его волосы, дыхание сбилось, бёдра чуть подались вперёд — она растворялась в ощущениях, а он хотел запомнить каждую секунду. Пальцы медленно ласкали клитор, иногда спускаясь немного ниже, ко входу, двигаясь легко, круговыми движениями, как будто настраивая её ритм под собственный, подстраиваясь, чувствуя, как внутри поднимается волна. Джордж не спешил — он хотел, чтобы она была готова, чтобы каждое касание приносило ей удовольствие, чтобы момент, к которому они оба приближались, был не просто физическим актом, а чем-то более глубоким — связывающим. — Я… — Джордж отстранился на секунду, всё ещё касаясь её бёдер, но теперь взгляд его стал серьёзнее, мягче. — Есть одно заклинание. Аегида Аморис. Всё-таки чему-то же нас учат в школе, кроме приколов и проказ. Он улыбнулся краешком губ, провёл ладонью по её бедру, а потом, немного нахмурившись, добавил почти шёпотом — осторожно, чтобы не испугать: — Оно действует шесть-восемь часов, предотвращает… всё, что может быть преждевременным. И… если ты вдруг переживаешь, — он провёл носом по её щеке, — оно защищает и от остального. Инфекции, ерунда всякая. Ну и, говорят, чуть повышает чувствительность. Так, бонусом, от изобретателей. Думаю, они знали, что делают. Лисса фыркнула, прикрывая лицо ладонью, а потом приподнялась на локтях, глядя на него с неожиданным смешком, будто на мгновение проснулась её обычная, колкая, уверенная в себе сторона: — Это было… вообще не сексуально, Уизли. Про инфекции мог и опустить. Прямо обволакивающе романтично, спасибо. Он смутился было, но она, чуть склонив голову набок, добавила с кривой полуулыбкой: — Накладывай уже своё супер-пупер заклинание и не тяни. Или я передумаю, и тебе придётся доводить меня до греха вручную ещё часа два. Он потянулся за палочкой, тихо выдохнул заклинание, и едва различимый голубой свет мягко окутал их тела, вспыхнув тонкой вуалью на коже — тёплой, почти ласкающей. Лисса затаила дыхание, наблюдая, как свет погасает, оставляя после себя лишь легкий шлейф магии в воздухе, как послевкусие. Джордж отложил палочку, вновь вернулся к ней, и, глядя в глаза, мягко коснулся её коленей, чуть надавив — не требовательно, а с мольбой, в которой было больше любви, чем желания. Лисса послушно раздвинула ноги, дрожа от волнения, и он тут же склонился, чтобы поцеловать её — глубоко, полно, как будто хотел выговорить этим прикосновением всё, что чувствовал. Одна ладонь легла ей под затылок, пальцы зарылись в волосы, вторая осталась ниже — осторожно, терпеливо, чуть дрожащей рукой он помогал себе войти, медленно, будто боялся разрушить момент. Не торопясь, не жадно — с благоговением, с теплотой, с той самой нестерпимой нежностью, от которой её глаза заслезились, и она прижалась к нему крепче, позволяя всему этому случиться. Она зажмурилась лишь на мгновение — не от боли, а от волнения, от всей полноты момента, что прижалась к ней, как тепло одеяла. Джордж не торопился ни на долю секунды: касался её лица губами, шептал в уголок рта, в щёку, в висок, перебирая её волосы, словно заглядывал в самую душу. Его голос был низким, хриплым, но удивительно нежным: «Всё хорошо? Не больно? Удобно?..» — с каждой новой фразой он будто раздвигал для неё границы страха. Когда он оказался в ней полностью, её тело отреагировало инстинктивно — мышцы сжались, и Джордж замер, позволяя ей привыкнуть, давая ей время и пространство, как будто бы он и был этим пространством — защищающим, принимающим. Несколько секунд — дыхание, взгляд, всё остальное отошло на второй план. А потом Лисса медленно, почти неуловимо, подалась бёдрами вперёд, её колени разошлись чуть шире, и в этом молчаливом движении было больше доверия, чем в любых словах. Джордж сжал зубы, сглотнул, стараясь не дать себе сорваться, потому что то, как она открывалась ему, как принимала его без остатка, с полным, тотальным доверием — это было прекраснее всего, что он когда-либо знал. — Ты восхитительна, — хрипло пробормотал Джордж. — Мне нравится видеть тебя такой открытой. Темп нарастал не спеша — ровно настолько, чтобы дать ей прочувствовать каждое движение, каждую вспышку, расползающуюся от поясницы по телу. Он двигался сдержанно, будто выстраивая между ними мост из дыхания, трения и полузабытых вздохов. Но стоило заметить, как Лисса начинает привыкает к ощущениям — как пальцы сжимаются в простынях, как бедра едва слышно подаются навстречу, — Джордж усилил напор. Становился глубже, точнее, как будто на слух улавливая тот самый звук её стона, в котором дрожала просьба не останавливаться. Иногда он чуть менял угол, чуть выжидал, чуть отступал — всё, чтобы поймать, нащупать, выучить её удовольствие и сделать его безупречным. — Не отворачивайся, прошу, — его голос звучал хрипло, прямо у её уха, пальцы мягко скользнули по её щеке. — Не сдерживай себя. Я хочу слышать, как тебе хорошо… Это лучшие звуки в мире. И видеть тебя — всю, открытую, настоящую… когда ты кончишь, прямо со мной, пока я ещё внутри. Мне нужно это. Ты — моё самое красивое зрелище. Убедившись, что Лисса чувствует себя увереннее, Джордж чуть приподнялся, сменив угол, крепко подхватив её под колени — так, чтобы входить глубже, точнее, чтобы попасть именно туда, где её дыхание сбивалось, а пальцы судорожно цеплялись за его плечи. Его большой палец продолжал уверенно стимулировать клитор, доводя её до предела, пока бедра подрагивали от напряжения. Стоны стали громче, отчаяннее, почти жалобные, и Джордж знал: слышно наверняка всему кварталу, но в этот момент ни ему, ни ей не было дела. Только их движения, слияние, этот ритм, в котором не было ни времени, ни стыда. — Ты умница, Лисса… Клянусь, еще один такой стон, и я надену тебе кольцо на палец прямо сейчас, на этой кровати. Ты совершенство. Стоны становились всё громче, пока в какой-то момент Лисса не выгнулась, сжавшись на нём изнутри, словно пытаясь удержать его внутри себя навсегда. Пальцы судорожно вцепились в простыни, по телу прошёл болезненно-сладкий спазм, и Джордж, глядя на это, лишь выдохнул с дрожащей усмешкой — ничего прекраснее в жизни он не видел. — Вот так, да. Хорошая девочка. Боже, ты просто прекрасна. Это чувство потянуло за собой и его: он вышел в последний момент, помог себе рукой и кончил, тяжело дыша, где-то в районе её живота, стараясь сохранить контроль, которого давно уже не было. Он медленно опустился немного ниже, благоговейно поцеловал её колено, словно отдавая дань чему-то большему, чем просто телу. Его взгляд невольно опустился ниже — и то, что он увидел, лишило дара речи: влажная, пульсирующая от следов их близости розовая плоть, распахнутая, будто ещё не готова отпустить. Вид, от которого кровь стучала в висках. Он потянулся за салфетками к прикроватной тумбочке, осторожно, бережно стер с её живота следы их слияния — почти со святой заботой, как будто боялся нарушить хрупкую границу этого момента. Затем вернулся к ней, улёгся рядом, обнял за талию, притянул ближе, и прижался лбом к её виску. Его рука скользнула по её спине, обняв крепче, будто подтверждая самому себе: она здесь, рядом, настоящая. В груди расправилось какое-то огромное, невыносимо тёплое чувство — то ли благодарность, то ли восторг, то ли любовь, слишком глубокая, чтобы её можно было выразить чем-то другим, кроме тишины. Он целовал её плечо, волосы, лоб — словно по одной точке за раз хотел запомнить всю её, и больше никуда не спешил. Только быть рядом. Только остаться. — Я не переборщила?.. — шепнула Лисса, не открывая глаз, её голос был едва слышным, будто прятался за остаточным эхом собственной неуверенности. — Это не было… странно? Неловко? Джордж молча развернулся к ней, приподнялся на локте, уткнулся носом в её висок и, не сразу, но с тем тоном, в котором чувствовалась почти благоговейная искренность, прошептал: — Ты была совершенна. До последнего вздоха, до дрожащих пальцев, до красных щёк, от которых у меня буквально съезжала крыша. Ты не представляешь, как выглядела в тот момент, когда задыхалась от наслаждения, сжималась на мне и прижималась ближе, будто я был тебе нужен не телом, а до самого сердца. Ни одна картина, ни одна сцена, даже самая безумная в моей голове, не сравнится с тем, что только что произошло между нами. Ни в чём не сомневайся, Лулу. Я бы убил за то, чтобы каждый раз видеть тебя вот такой — раскрасневшейся, смелой, настоящей. Лисса, вполне удовлетворённая его признанием, прижалась к Джорджу ещё ближе, уткнулась лбом в его шею, а затем лениво, с кошачьей грацией, скользнула указательным пальцем по его груди, очерчивая едва заметные круги, будто бы гипнотизируя сама себя. Её голая нога без стеснения закинулась ему на бедро, будто она имела на него такое же право, как и на воздух, которым дышала. — Мне… — начала она, но голос предательски дрогнул, и лишь спустя паузу добавила чуть тише, с улыбкой, пряча подбородок в его плечо: — Мне нравится, когда ты… ну… говоришь такие вещи. Хвалишь меня. Джордж фыркнул, даже не пытаясь скрыть лукавства, склонился ближе и с самым опасным, обволакивающим шёпотом произнёс: — О, значит, тебе нравится, когда тебя называют хорошей девочкой? Когда говорят, что ты совершенна, что всё делаешь правильно, что твоё тело сносит мне крышу, а ты сама — моя личная зависимость? — Джордж! — Лисса пискнула, покраснев до кончиков ушей, и шлёпнула его по животу ладонью, — Не смущай меня, придурок! — Когда ты станешь чуть-чуть раскованнее… — протянул Джордж, наклоняясь к её уху, голос опустился на почти угрожающе-хриплый шёпот, от которого по спине Лиссы тут же побежали мурашки, — я расскажу тебе ещё больше. Всего. И возбуждающего. И совсем неприличного. Чтобы ты краснела даже в мыслях. Он коснулся носом её щеки, затем лёгким поцелуем — уголка губ, и уже с мягкой усмешкой добавил: — Мне безумно нравится этот контраст. Ты — такая жёсткая, дерзкая, готовая перегрызть кому-то глотку, если нужно… и такая робкая со мной, в этих моментах. Знаешь, Лисса… мне кажется, мы идеальные половины. Ты управляешь миром, а я… хочу, чтобы ты позволяла мне управлять тобой. Они вместе приняли душ — не с намёками, не ради продолжения, а просто чтобы смыть остатки жара, соли и напряжения, оставив только ленивые поцелуи и касания, от которых больше не сносило крышу, но всё ещё замирало сердце. Вернувшись в постель, Лисса устроилась у Джорджа на груди, притихла, и уже почти закрыв глаза, невинно — слишком невинно, чтобы верить в это — прошептала, мол, а вдруг… второй раунд? Джордж усмехнулся, поцеловал её в висок и покачал головой. — Угомони свою сладкую коварную душу, Блэк. На сегодня ты уже победила. Лисса удобнее устроилась на его груди, обнимая его за талию, вся такая довольная, теплая, умиротворенная — но не до конца спокойная. Несколько минут она молчала, словно что-то обдумывая, пальцем рисовала круги у него на животе, потом вдруг тихо, почти шепотом, проговорила: — Джордж… я тут подумала. Ну, есть… одна штука, которую… я бы хотела попробовать. Но только если ты тоже… не против. Она не смотрела на него — уткнулась носом в его шею, будто надеялась спрятаться от самой себя. — Это… эм… не совсем то, что мы делали. Ну, то есть. Это всё ещё «это», но… немножко иначе. Языком. Типа… с моим. И с твоим. Оба варианта. В смысле… — Лисса запнулась, окончательно зарывшись в его ключицу. — Блядь, я просто хотела сказать, что… интересно. Ну ты понял, да? Только не смейся! Джордж не рассмеялся. Но усмехнулся — так, что ей захотелось одновременно провалиться сквозь землю и затащить его под неё. Его рука легла ей на поясницу, а голос был низким и совсем не издевательским: — Понял, Лулу. Очень даже понял. И поверь, я абсолютно не против. Я готов умереть с моим лицом между твоих ног и даже не просить о пощаде. А вот ты? На коленях? С моим ч— — НЕ ДОГОВАРИВАЙ! — шикнула она, тут же запрыгнув на него и стукнув кулачком в грудь, второй — в плечо, третий — куда попало, лишь бы остановить этот тон и эту фразу. — Господи, Уизли, ну зачем ты всё портишь?! Джордж захохотал, искренне, шумно, задыхаясь от смеха, пока она отбивала по нему свою партию возмущения, и при этом даже не пытался защищаться. — Ну извини, Лисса, но это был просто пас, — выдавил он сквозь смех. — Ты подала, я добил. Всё честно. — Подавись ты, добивальщик, — буркнула она, но уголки губ всё равно начали предательски подрагивать. — Следующий раз, как только ты рот откроешь, я буду первая, кто скажет что-то неприличное. Утро выдалось неожиданно тихим и почти домашним: Джордж проснулся первым, любовался ею пару минут, пока она не почувствовала на себе его взгляд и не зашипела, как кошка, пряча лицо в подушку. Фред вернулся в самую неловкую минуту — они как раз разогревали вчерашний завтрак и оба были с лицами людей, переживших бурю чувств и бессонную ночь. Он молча глянул на них, прошёл мимо, буркнул что-то про «надо меньше читать по ночам, а то вы оба как совы из пивной» — и удалился в спальню, которую, к счастью, те успели тщательно вычистить от любых компрометирующих следов. Лисса почистила зубы, быстро причесалась, поругалась в зеркало на красные щёки и покрасневшие губы, надела форму и отправилась в замок. Джордж провёл её до двери, поцеловал в висок, будто не виделся с ней год, и остался на месте, пока её фигура не исчезла из вида. День обещал быть обычным, но внутри него всё пело. В лавке он возился с новыми образцами шуток, приводил в порядок витрину, распаковывал ингредиенты, проверял поставки, но всё равно мысленно возвращался к прошедшей ночи. К тому, как она шептала ему на ухо, как смеялась, как доверчиво сжимала его руку. И если раньше он знал, что любит её, то теперь он точно знал, что не может без неё. Лисса подошла к двери в свою спальню, чуть потянула за ручку, но замерла, заметив у порога аккуратно поставленный букет — не огромный, не вычурный, а именно такой, каким должен быть букет после ночи, которую не хочется называть просто «первой». Сиреневые лилии, перевязанные лентой в цвет её свитера, и сложенная вчетверо записка, запихнутая между стеблями. Она огляделась — будто Джордж мог прятаться за ближайшей статуей — затем взяла цветы, проскользнула внутрь комнаты, села на край кровати и развернула клочок пергамента. Едва пробежав глазами по строкам, губы её дрогнули от усмешки, щеки моментально заалели, а пальцы, сжимавшие бумагу, с предательской нежностью её прижали к груди. Этот идиот. Этот обожаемый, влюблённый, бесстыдный рыжий идиот. «Спасибо за лучший секс в моей жизни. Обращайся, когда решишь, что готова к той самой идее с языком. Люблю тебя больше жизни, тыковка. Постскриптум: если кто спросит — это ты меня соблазнила. А еще ты забыла учебники. Пожалуйста, заканчивай скорее с занятиями, я уже соскучился. — Д.»