Очевидно, мисс Блэк

Это произошло без пафоса, без фанфар и навязчивых речей, как всегда у Молли — просто и по-доброму. Она вручила Джорджу маленькую коробочку из потемневшего дерева, вытерев руки о фартук и посмотрев на него с той самой материнской мягкостью, от которой хотелось расплакаться. Сказала, что посоветовалась с Артуром, с Фредом, с Роном, даже с Биллом — никто не возражал. Что это кольцо — не просто реликвия, а символ: ею сам Артур когда-то сделал ей предложение, и с тех пор оно хранилось как частичка их счастья, их выбора друг друга. И вот теперь, по её словам, настал момент передать его той, кто должен продолжить эту линию. “Если кто и достоин носить это кольцо, Джорджи, — это она. Именно она. Я не говорю, что другие девушки были бы хуже, не подумай. Но ты же сам знаешь — с самого начала было понятно, что всё серьёзно. Что она твоя.” Он не придал этому никакого значения — не потому что ему было всё равно, а потому что Молли не торопила, не подталкивала, не ставила сроки. Он знал: кольцо — это просто символ, а не ультиматум. Ему вот-вот должно было исполниться двадцать, у них не было никакой срочности, не было давления — была лишь любовь, крепкая, проверенная временем, и умение быть вместе даже тогда, когда рядом не оказывалось физически. Лисса с головой ушла в подготовку к выпускным экзаменам, мечтая поступить на восьмой курс и специализироваться в боевой магии, а Джордж с утра до ночи пропадал в лавке, выжимая максимум из того, что у них с Фредом получилось построить. Времени вместе становилось всё меньше, но именно в этом заключалась их особая магия — они не теряли связи, не отдалялись, умели говорить и слушать, иногда спорить, чаще — смеяться, но главное — всегда находили способ напомнить друг другу: “Ты — мой дом”. В глубине души, конечно, Джордж надеялся, что Лисса однажды откажется от этой затеи с Авроратом — выберет что-то менее опасное, менее изматывающее, ближе к дому, к нему. Но он слишком хорошо знал, насколько это эгоистично, и потому никогда не позволял себе озвучить подобных мыслей. Она была не из тех, кого удерживают, и не из тех, кто поддается даже мягкому нажиму. Её мечты, её путь, её свобода — всё это было важнее его страха потерять. Он был готов идти с ней хоть на край света, и даже если однажды она решит, что в её мире больше нет места для него, он примет это. Но пока всё ещё было иначе — пока она всё ещё держала его за руку, пока в её поцелуях был смысл — он собирался быть рядом. Терпеливо. Без условий. Потому что единственное, чего он действительно хотел — это построить с ней что-то настоящее: общий дом, жизнь, в которой были бы место для семьи, для детей, для смеха и уюта. Но до того — были её мечты. И он всегда выбирал их. Когда Лисса ввалилась к ним с Фредом в квартиру, сбив с ног половину обувной полки и распугав сов, Джордж в тот момент даже не понял, что происходит — она сияла как рождественская гирлянда, размахивала письмом и, кажется, говорила одновременно на трех скоростях, но суть была проста: она сдала выпускные экзамены на отлично, и её официально приняли на выбранное направление — с боевой магией, как и мечталось. Его счастью не было предела. Он не просто радовался за неё, он чувствовал эту гордость до самых костей, как будто бы это он сам сейчас достиг какой-то вершины. Он подхватил её на руки, закружил по комнате, смеялся, задыхаясь от нежности. Джордж понимал, что для неё это важнейший шаг, и никакая часть его сердца не могла бы пожелать ей меньшего. Он сам окончил восьмой курс скорее из уважения к матери и преподавателям, чем из желания строить карьеру: всё, что он любил, уже было у него — лавка, Фред, чокнутые идеи, ежедневная магия, которая приносила радость. Но теперь он видел, что и у Лиссы всё складывается. Она к своему будущему шла иначе, шагами быстрее и порой резче, чем он, но именно это он и любил. Летние каникулы начались с тёплого ветра, запаха свежескошенной травы и давно запланированного визита к Сириусу Блэку, которого Лисса не видела уже почти полгода. Она буквально вылетела из камина первой, и Джордж едва поспевал за её взволнованным “Папа!”, разносящимся по всему дому. Конечно, он тоже скучал по родителям, но это было немного иначе — у Уизли была огромная семья, крики, суета, письма, совы, один за всех и все за одного, а у Лиссы — отец, который, несмотря на любовь и иронию, всегда оставался немного одиноким, и она чувствовала это остро. Джордж не стал спорить, кто нуждается в ком больше — пообещал Фреду, что вернётся побыстрее, чтобы дать ему возможность тоже махнуть в Нору, повидать родных и, наконец, познакомить их с той самой Беатрис Ханикотт, по которой он раньше только вздыхал, а теперь уверенно называл своей девушкой. Сириус и все четыре домовика уже давно воспринимали Джорджа не как гостя, а как полноправного члена семьи — с его шумным смехом, растрепанными рыжими вихрами и вечными попытками помочь на кухне, за что его регулярно отчитывал Кикимер. Мистер Блэк легко и непринуждённо шутил с ним, называл “рыжим прилипалой”, подливал огневиски по вечерам, когда Лисса уже спала наверху, и в такие редкие, почти отцовские часы у них завязывались по-настоящему взрослые разговоры — о жизни, о бизнесе, о будущем, о Лиссе. Он не скрывал тревоги: знал, на что способна его дочь, знал, как упряма она может быть, если решила идти в Аврорат, и хотя ему казалось это безумно опасным, он, как и Джордж, не смел подрезать ей крылья. Они оба понимали: её нельзя удерживать — её можно только поддержать. — Ну, сынок, — протянул Сириус, не отрывая взгляда от своего бокала, — насколько… всё серьёзно? Джордж, до этого момента смеявшийся над какой-то байкой о юности Сириуса, сразу стал более собранным. Он отставил стакан, выпрямился, взгляд стал твёрже. — Серьёзно, сэр. Очень. Это… навсегда. Сириус приподнял бровь, и в его взгляде промелькнула смесь удивления и чего-то почти одобрительного. Он слегка кивнул, будто ожидал услышать что-то подобное — и в то же время хотел убедиться, что это прозвучит вслух. — Так значит… ты собираешься на ней жениться? — Да, — Джордж не колебался ни на секунду. — Я… просто жду подходящего момента. И подходящей даты, — добавил он, улыбнувшись неловко. Сириус хмыкнул, отпил глоток и поморщился — то ли от вкуса, то ли от мысли. — Ну, только, пожалуйста, — он сделал выразительную паузу, — не дари мне внуков раньше, чем мне исполнится сто двадцать. Всё остальное — переживу. Но, клянусь, Уизли, в случае чего, я тебя кастрирую собственноручно. Джордж с шумом закашлялся, покраснел почти до цвета фамильного свитера и начал яростно мотать головой: — Нет-нет, господи, сэр, вы что… Всё под контролем, честно. Мы… аккуратны. Очень. Типа… чересчур, можно сказать. Сириус усмехнулся, явно наслаждаясь его смущением: — Вот и славно. А то я уже начал выбирать имя. “Огневиск Блэк-Уизли” звучит угрожающе. — Сэр… — Шучу. Почти. Они еще немного поболтали, пока Джордж, слегка потеплевший от огневиски и внутреннего спокойствия, наконец не поднялся наверх. Он открыл дверь спальни как можно тише, стараясь не потревожить Лиссу, но та уже мирно спала, свернувшись калачиком под одеялом, с волосами, раскиданными по подушке. Он быстро переоделся, тихо улегся рядом и, по обыкновению, обнял ее сзади, осторожно прижимаясь к ней — просто чтобы почувствовать тепло. Но стоило его руке лечь ей на талию, как Лисса пошевелилась, пробормотала что-то невнятное и повернулась к нему лицом, вслепую нащупала его щеку, сонно улыбнулась и поцеловала — так мягко, так нежно, что у него внутри все болезненно сжалось. Он на миг подумал, что она делает это машинально, во сне, как иногда бывало, но она распахнула глаза, встретила его взгляд и потянулась ближе, вдруг целуя не просто тепло — жадно, будто скучала по нему даже во сне. Джордж вздрогнул, выдохнул в ее губы и, не удержавшись, обнял крепче, рука его скользнула по тонкой ночной ткани по талии вниз, сжав пальцами, притянув ее к себе до предела — будто и не было уже между ними воздуха, времени, постороннего мира. Лисса снова устроилась у него под рукой, тяжело дыша и тихонько шевеля губами, словно то, что она собиралась сказать, было важно, но не для бодрствующего мира. Джордж уже почти закрыл глаза, когда услышал, как она пробормотала что-то совсем непохожее на свою обычную язвительную манеру — еле слышно, сонно, неразборчиво: — …мой любимый рыжик… мой… хороший, теплый… Он затаил дыхание. На языке вертелась глупая, победно-влюблённая реплика, но он даже не посмел её озвучить — только крепче обнял её, уткнувшись носом в макушку, и прошептал в темноту: — И ты… моя. Она ворочалась, чуть хмурясь, как будто что-то ей мешало, а потом внезапно, не открывая глаз, нашарила его руку и с неожиданной для полусонного состояния настойчивостью потянула к себе, обвивая бедро через его колени, закидывая ногу поверх, как будто всё ещё во сне искала привычное тепло. Губы её снова зашевелились, едва касаясь его кожи дыханием, и Джордж, затаив дыхание, услышал едва слышное: — …мой Джордж… самый любимый… не уходи… вкусный ты какой, зараза… Он не знал, то ли покраснеть, то ли рассмеяться, то ли начать благодарить все звезды на небе за то, что ему досталась такая вот сонная фурия. Лисса, всё ещё во сне, чуть крепче прижалась, почти уткнулась носом в его шею и добавила: — Завтра… если будешь хорошо себя вести… разрешу тебе снова поиграться языком. Где захочешь… Джордж застыл. — Ты бредишь, любовь моя, — прошептал он, не то умоляя, не то молясь. Она ворочалась у него в руках, закидывая ногу выше, пальцами сжимая его бедро, будто всё ещё во сне пыталась забраться внутрь него. Щека прижалась к его ключице, губы приоткрылись — и он услышал, как она, почти мурлыча, выдохнула с таким чувственным теплом, что у него перехватило дыхание: — Хочу, чтобы снова лежал подо мной… как послушный мальчик… Он шумно втянул воздух. — Сириус буквально внизу сейчас. Я стесняюсь. Мне жарко. Я умираю. Лисса лишь тихо хихикнула и продолжила тем же, дразнящим, томным голосом: — Если будешь таким же сладким… не выпущу тебя из кровати целый день. Даже воду буду приносить сама… — Сама?! — простонал Джордж, зажмурившись. — Нет, нет, хватит, мне нужен холодный душ и терапия. — Знаешь… — продолжила она, выгибаясь и прижимаясь бедром к его талии, — я уже решила, в какой позе ты будешь стонать первым делом утром… Он закрыл лицо рукой. — Я приличный человек. Я вырос в деревне. У нас так не делается… — Ты даже не представляешь, как красиво выглядишь, когда я сверху. — Всё. Хватит. Спать. Нам надо спать. Пожалуйста, не превращай меня в жалкое подобие человека прямо сейчас… Но она уже заснула, умиротворённо и беззлобно, всё ещё уютно устроившись у него на груди, как ни в чём не бывало, оставляя Джорджа Уизли с бушующим сердцем, ознобом, и полным отсутствием сна на ближайшие восемь лет. Он проснулся в пустой, уже остывшей кровати, и первым делом — даже не открыв глаз — нащупал рукой пустую подушку рядом, будто сомневался в том, что всё это действительно было. Лиссы не было. Ни её голоса, ни дыхания, ни лёгкой тяжести на груди, от которой он засыпал. Только еле заметный аромат её волос на простынях и разметавшееся одеяло, словно она встала в спешке. Джордж тихо рассмеялся, запрокидывая голову на подушку и прикрывая лицо ладонями, потому что память о ночи вспыхнула слишком отчётливо. Её голос — хрипловатый, сонный, ласковый и неприличный одновременно — всё ещё звучал у него в голове. Она шептала ему такое, от чего у него до сих пор подкашивались ноги и поднималась температура. Он был с ней уже столько времени, знал каждый изгиб, каждый нерв, но даже сейчас, после всего, стоило ей сказать что-то чуть более откровенное, чем её стандартное «ты идиот, Уизли», — и у него мгновенно загорались уши, сердце начинало колотиться, а язык прилипал к небу. Это было абсолютно нелепо и абсолютно прекрасно. Джордж спустился вниз, едва потягиваясь и зевая, здороваясь со всеми по пути — Винкл кивнул ему с важным видом, как и подобает старшему из домовиков, Мотти взволнованно замахал ручонками, Тисси нежно пожелала хорошего утра, а Кикимер что-то недовольно пробурчал насчёт опозданий к завтраку, но Уизли всё это уже считал своей привычной, уютной реальностью. В кухне он застал Лиссу — она сидела за обеденным столом, сгорбившись над стаканом минералки, а волосы её были собраны в небрежный пучок, и лицо откровенно страдало. Джордж усмехнулся, мягко подошёл сзади, обнял за плечи и, наклонившись, оставил поцелуй на её щеке, тёплый, сонный и очень домашний. — Доброе утро, принцесса, — протянул он с ленивой ухмылкой. — Выглядишь потрепанной. Все еще самая красивая женщина во Вселенной, кстати. — Я вчера перепила огневиски, — мрачно констатировала Лисса, не поднимая взгляда от стакана. — Не доставай меня, Уизли. — Малыш, ты сделала два глотка, — хмыкнул Джордж, прикусив внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться. — Даже Мотти больше выпил. И ничего, вон, бегает по всему особняку. Джордж сел напротив, подвинул ей стакан ближе, сам подтянул чашку кофе и, немного повозившись с ложкой, как будто это могло помочь собрать мысли, накрыл её руку своей ладонью. Он явно нервничал, пальцы невольно поглаживали её кожу, а взгляд то и дело соскальзывал в сторону, словно ему срочно нужно было изучить узор на скатерти. Он прочистил горло и выдохнул: — Слушай, я… тут подумал. Ну, вообще. Про нас. И… эм, про… безопасность. Лисса чуть приподняла бровь, с интересом глядя на его покрасневшие уши. — Есть, ну, один способ. Не обычный. Он… довольно редкий. Но… — он запнулся, затем всё же продолжил: — Если пара… ну, вместе. Серьёзно. Как мы. То можно… обратиться к заклинателю. Он ставит такие рунические чары. Они как… полупостоянные, почти как тату. Только магические. Он наконец-то взглянул ей в глаза, почти испуганно: — Эти знаки, они… появляются только во время, ну… близости. Как золотые кольца на запястьях или пальцах. Их нужно обновлять раз в год. Работают только если вы, ну… вместе. Типа официально. Он откинулся на спинку стула, уже мысленно готовясь к саркастичной буре. — Это просто идея. Я не настаиваю. Просто… вдруг тебе… ну, будет комфортнее так. Только если ты хочешь. Если нет — всё нормально. Правда. Джордж отвёл взгляд, постучал пальцами по столешнице и, чуть тише, но не менее серьёзно добавил: — Просто… это избавляет от необходимости каждый раз накладывать защитное заклинание. Ну, знаешь, это… менее стрессово. Да и безопаснее — эти руны очень точные, никаких сбоев. Работают только если оба хотят, так что никакой магии через силу. Он снова посмотрел на Лиссу, в глазах — немного тревоги, но больше надежды: — И… вообще, нам не нужно идти в Минздрав Магии или что-то такое. Эти чары может наложить кто-то сертифицированный. Папа… то есть Артур. Или, может, твой отец. С этими словами он поспешно добавил: — Только если ты захочешь. Если тебе это комфортно. Я не давлю. Просто… подумал, что мы могли бы обсудить. Лисса долго молчала, словно взвешивала всё внутри себя, делая очередной неспешный глоток воды, после чего тяжело выдохнула и, не глядя, накрыла ладонь Джорджа своей, такой же прохладной и тонкой, но уверенной. Посмотрела на него из-под ресниц — с тем выражением, от которого у него всегда немного тряслись коленки, и с полуусмешкой проговорила: — Ты всерьёз думал, что я откажусь от возможности заниматься с тобой любовью где угодно и когда угодно, не таская с собой палочку, как дура? — и, чуть наклонившись вперёд, с тем самым тоном, в котором сарказм и обещание были неразличимы, добавила: — Джордж Уизли, я планирую использовать тебя как минимум в трёх новых локациях и в пяти новых позах. Сегодня. Сириус вернулся домой с тем шумом, который мог устроить только человек, волокущий за собой несколько огромных бумажных пакетов, полных то ли еды, то ли каких-то странных мелочей — судя по выражению его лица, часть из них он купил вовсе неосознанно, поддавшись капризу дочери. Джордж и Лисса, по-осеннему притихшие за кухонным столом, подняли головы почти синхронно, вяло поприветствовав его, не отрывая рук друг от друга. Мистер Блэк бросил в их сторону косой взгляд, театрально вздохнул, разложил пакеты у плиты, потом направился в зал, не торопясь, будто бы собираясь подольше растянуть момент родительского наблюдения. Он оглядел их обоих — свою дочь и её рыжего напарника по жизни — с тем выражением, в котором читалась смесь недоверия, принятия и подозрительной отцовской гордости, и, не сказав ни слова, уселся во главе стола, сцепив пальцы в замок. Каэлисса скрестила руки на груди, одной бровью выразительно изогнулась вверх — классический взгляд «папа, ты сейчас охренеешь». — Пап, мне нужно кое-что спросить. И… тебе, возможно, стоит присесть. Сириус, уже настороженно поджав губы, опустился в кресло напротив, буравя дочь взглядом. — Только не говори, что ты беременна. — Мерлин, нет! — Лисса фыркнула. — Но… это близко по тематике. Сириус резко выпрямился: — Я весь внимание. — Мы с Джорджем хотим наложить Сигил. Ну, эти… магические руны. Защита от беременности. Чары активации. Светящиеся запястья, когда держимся за руки… — Стоп. Просто… пожалуйста, хватит. Я ненавижу каждое слово, что только что вылетело из твоего рта, юная леди, особенно “держимся за руки”, — он прикрыл глаза рукой. — Но, черт побери, я горжусь, что ты выбрала ответственного Уизли. Лисса расплылась в довольной хищной улыбке: — Так… это “да”? Сириус обречённо выдохнул: — Это «да, но только после того, как я сотру себе память и выпью весь огневиски в доме». Сириус подошёл к вопросу со всей возможной серьёзностью — несмотря на внутреннее сопротивление и желание просто убежать в Азкабан добровольно. Он очистил помещение, подготовил стол с артефактами, разложил руны, активировал защитный контур и, в абсолютной тишине, начал начерчивать знаки на запястьях дочери — тонко, аккуратно, словно создавая не просто защиту, а древний семейный оберег. Когда руны вспыхнули золотым светом, охватив её кожу мягким тёплым сиянием, Сириус скрестил руки и, не поднимая глаз, пробормотал: «За Джорджа пусть отвечают его родители. Мне и так хватит травмы на всю жизнь». — Ты в нём точно уверена? — хмуро спросил Сириус после затянувшейся паузы. — Потому что, Лисса, он краснеет, когда я произношу слово «проникновение». Мне просто нужно знать, что ты там не нянчишь его в постели. — О, пап, — Лисса лениво потянулась, усмехнулась и ответила совершенно невозмутимо: — Я делаю куда больше, чем просто нянчусь. — Всё. Стоп. — Сириус поднял руки, как будто сдавался. — Всё, у меня больше нет ушей. Этот разговор никогда не происходил. Я сейчас пойду и кинусь в Чёрное озеро. Последняя неделя перед отъездом в Нору прошла почти незаметно — между долгими вечерами на террасе, прогулками по саду и обниманиями под пледом с чашкой чая. А в “Норе” их встретил настоящий уизлиевский хаос: галдела Джинни, Гарри с набитым ртом пытался что-то объяснить Артуру про новый механизм в магловских машинах, Гермиона аккуратно поправляла Рону воротник и, кажется, уже не пыталась скрыть, что давно стала частью этой шумной семьи. Было душно, жарко — в духовке запекались пироги, на плите бурлили соусы, Молли то и дело хлопала кого-то по плечу, раздавая указания и прижимая к себе детей, а в глазах у неё светилось то самое материнское счастье: её сыновья, дочери и те, кого они выбрали сердцем, снова под одной крышей. И пусть Фред пока ещё был в лавке, обещав нагрянуть скоро, ощущение дома уже заполнило каждый уголок. Артур сидел в своём любимом кресле, спрятавшись за шуршащим выпуском Ежедневного Пророка, и Джорджу действительно повезло — рядом никого не было. Лисса увлечённо помогала Молли на кухне, и в этот момент у него был шанс. Он сглотнул, сел напротив и выдавил из себя, по сути, крик души: — Эм… мистер Уизли… то есть, папа… Артур. Сэр. Мне нужно поговорить. Артур даже не поднял глаз, лишь добродушно отпил чай: — Это насчёт Лиссы? — Мерлин всевышний, вы уже знаете?! Артур отложил газету, глядя на него поверх очков с лёгким смехом: — Джордж, ты такой же скрытный, как бладжер на чаепитии. Говори уже. Это ведь не какой-то твой очередной розыгрыш? Джордж замотал головой, отрицая все вышесказанное. — Нет. Никаких подушек-пердушек, никаких удлиняющихся ушей, никаких спонтанных взрывов. Обещаю. Я… Я хочу сделать Руническую связку. С ней. Сигил. Ну, это… серьёзно. И безопасно. И магически. И… ну, интимно. И, э… светится. Артур смотрел на него с той самой тихой отцовской мягкостью, которой Джордж не видел уже давно: — Ты любишь её. — Всем, чем только можно, — выдохнул он. Артур кивнул, улыбаясь: — Тогда я тебе доверяю. Но если я увижу, как у тебя светятся запястья за ужином — я наложу на тебя такое заклятие, что ты проснёшься во вторник следующей недели. Он медленно моргнул, словно переваривая услышанное: — …То есть вы… планируете всякое. Джордж немного съёжился, почесал затылок: — Ну… вроде как? Не прямо сейчас планируем, но… На уровне помолвки… свадьбы… и возможно… маленьких человечков, бегающих по дому. Артур наконец-то отложил газету окончательно, посмотрел на сына не просто с одобрением — с тем редким, глубоко отцовским выражением, в котором было всё: и гордость, и трепет, и понимание, и немного влаги в глазах, которую, конечно же, никто не собирался называть слезами. — Что ж… ты будешь хорошим мужем. Может, даже отличным отцом, — он вздохнул, улыбаясь теплее. — И спасибо тебе, Джордж. Что сказал. Ты всегда умел меня удивлять… но так — ещё никогда. — Я всё ещё жив, — облегчённо выдохнул Джордж. — Это хороший знак, да? Артур рассмеялся, хлопнул его по спине: — Просто не говори об этом Молли, пока я не выпью хотя бы один огневиски. А лучше — шесть. В Норе время текло по-семейному уютно и почти незаметно: за разговорами, вечерами у камина, бурными партиями в волшебные настольные игры и бесконечными перебранками, без которых не обходился ни один вечер — будь то спор о том, кто забыл выключить самоперемешивающийся чайник, или обсуждение, какой сорт варенья самый “традиционный” на Рождество. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и настал момент смениться с Фредом. Джордж с Лиссой собрали вещи, попрощались с родителями и уютом Норы, и отправились обратно в Хогсмид, где их ждал магазин, ответственность и, в каком-то смысле, взрослость. А Фред, сияя от счастья, взял на себя руль в этой неформальной эстафете — повёз Беатрис, ту самую Би, знакомиться с Молли и Артуром. Джордж с ехидной усмешкой пожелал брату удачи, зная по себе, насколько сложной и трогательной может быть встреча с семейством Уизли. Они шли по вымощенным камнем улочкам Хогсмида, словно никуда не торопились, как будто весь остальной мир замер в ожидании, пока Джордж нежно сжимал пальцы Лиссы в своей руке. Было что-то волшебное в этой простой близости — ни громких слов, ни обязательств, только пирожное в одной руке, его глупо-гордая улыбка и крохотный букет ромашек, который она держала другой, уткнувшись в него носом почти всю прогулку. Джордж знал, что для девушки с фамилией Блэк ромашки — не самый ожидаемый подарок, но именно поэтому они ей и понравились. Лисса казалась расслабленной, почти домашней, и, несмотря на шум, смех, голоса студентов и гул ветра, несущего запах ванили из кондитерской, казалось, будто Хогсмид живёт только для них двоих — просто потому что они идут рядом. Лисса внезапно застыла, как будто в нее врезался ледяной порыв ветра — лицо её стало холодным, неподвижным, взгляд застыл, и пальцы в ладони Джорджа на секунду сжались сильнее. Он не успел даже по-настоящему испугаться, как уже обернулся — и увидел, как к ним стремительно приближается женщина с ослепительной, почти показной улыбкой, губы безупречно выкрашены, кожа — будто фарфоровая, тонкая и бледная, как у куклы. Челюсть Лиссы чуть дрогнула, но она молчала, а у Джорджа внутри зашевелилось что-то нехорошее: эта незнакомка, кажется, знала Лиссу. И судя по выражению её лица — знала слишком хорошо. — Карин… — женщина чуть приподняла подбородок, будто не верила в происходящее, и голос её зазвучал с такой нарочитой теплотой, что Джорджу захотелось прижать Лиссу ближе — инстинктивно, защитно. — Ты только посмотри на себя… ты стала такой взрослой. Мерлин, я не видела тебя почти десять лет. Почти забыла, как ты выглядишь — ну, кроме глаз, конечно, они мои, — добавила она с легкой, будто бы материнской усмешкой, глядя на Лиссу с тем самым выражением, в котором пряталось слишком много под тонким слоем светской любезности. — А это кто у нас? — перевела она взгляд на Джорджа, будто оценивая не человека, а обстановку вокруг собственной особы. — У тебя появился кто-то, милая? Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть. Мы так много упустили. Букет едва не выпал из рук Лиссы, когда она услышала, как та называет её «Карин» — то имя, которое она терпеть не могла, потому что оно больше не принадлежало ей. Голос женщины был слишком ласковым, слишком сахарным, словно она пыталась замаскировать под фальшивую доброту то, что нельзя было загладить ни словами, ни улыбкой, ни временем. Внутри у Джорджа закипала ярость — не от злости, а от беспомощности, потому что он знал всю подноготную этой истории. Он знал, как восемь лет Лисса прожила с матерью, которая никогда не была ей настоящей — пока та, влюбившись в очередного ухоженного болвана, не решила, что дочь мешает. Как однажды она просто вручила ей записку и сказала, что нужно «передать её хозяину особняка», не объяснив, кто он, не объяснив вообще ничего. Маленькая девочка осталась на пороге дома, с мокрыми щеками и дрожащими губами, думая, что её бросили. А Сириус… Сириус всё это время жил в уверенности, что ребёнок умер при родах, и, когда Кикимер с трясущимися руками подал ему записку от «какой-то девочки на входе», он едва не сошёл с ума от шока. И теперь эта женщина, так беззастенчиво улыбающаяся, посмела подойти, назвать её «милая», и вести себя так, будто ничего из этого не было. Лисса не могла вымолвить ни слова — губы задрожали, глаза наполнились слезами, и Джордж почувствовал, как что-то ноющее, болезненно-глухое разрывает его изнутри. Он смотрел на неё, такую стойкую, несгибаемую, колючую, и вдруг понял, что все её шипы — это не защита, а рубцы. Это хрупкое, до ужаса нежное сердце не должно было пройти через то, через что оно прошло. Она не должна была в восемь лет стоять в одиночестве у закрытых дверей огромного холодного дома, с запиской в руках и разбитыми детскими иллюзиями. Она не должна была отчаянно пытаться поверить, что мужчина, которого она никогда прежде не видела, вдруг окажется тем самым, кто полюбит её по-настоящему. Но Сириус полюбил. Не потому, что должен был — потому что не смог иначе. Потому что, как только увидел её в дверях, с теми же глазами, что и у него самого, с той же сжатой челюстью и страхом во взгляде — он понял, что потерял восемь лет жизни. А она… она потеряла всё. И теперь эта женщина, эта предательница в красивом платье и с безупречной улыбкой, стояла перед ней и делала вид, будто не бросала, не предавала, не уезжала в ту самую ночь, оставив ребёнка как ненужный чемодан. Джордж сжал руку Лиссы, крепко, твёрдо, и подумал, что если та дрянь ещё раз скажет её имя, он не ручается за последствия. — Прошу прощения, мэм, — ядовито произнёс Джордж, сделав шаг вперёд, заслоняя Лиссу собой, — но, похоже, вы обознались. Здесь нет никакой Карин. Женщина на мгновение опешила, как будто её внезапно ослепили. Её нарочито дружелюбная улыбка дрогнула, застыв на грани раздражения, и лицо стало холодным, почти безжизненным. В её взгляде читалась такая снисходительность, будто Джордж был всего лишь уличной пылью, прилипшей к подошве её лакированной жизни. — Ты всегда была такая эмоциональная, дорогая… — выдохнула она, вытянув руку, будто собираясь коснуться щеки Лиссы, но едва пальцы приблизились, Лисса резко отшатнулась, глаза её сузились, как у раненого зверя. — Не трогай меня. — Голос её дрогнул, но был стальным. Не сломанным. Не сейчас. — Ни при каких обстоятельствах. Никогда больше. — Не надо вот этого, Лисса, — женщина вскинула руки, будто заранее защищаясь. Голос стал жалобным, с привкусом притворного раскаяния. — Были тяжёлые времена. Я не знала, как поступить. Мне казалось, так будет лучше для тебя… я не думала, что ты поймёшь это тогда. Не держи зла, милая, я ведь— — Не держи зла?! — голос Лиссы оборвался на резком смешке, сорвался в истеричный сдавленный хохот. — Ты СБАГРИЛА меня, как ненужную вещь! ПОДБРОСИЛА, как бездомную кошку! Даже не объяснила, К КОМУ. Ты заставила меня думать, что у меня НЕТ отца! Что я нежеланная, брошенная с обеих сторон, что весь мой грёбаный мир — это ошибка! А теперь стоишь здесь, десять лет спустя, и льёшь на меня жалость?! У неё тряслись пальцы, но голос уже звенел от ярости и боли, от того, что столько лет спрессованной тишины рвались наружу. — Ты лишила меня семьи, ты предала меня так, как даже враги не предают! А знаешь, что самое ужасное? Она шагнула ближе, и Джордж едва успел удержать её за руку, но не остановил. — Что я ВЫРОСЛА. Я выжила, я научилась смеяться, любить, драться за себя. И знаешь, почему? Потому что рядом со мной был папа. МОЙ отец. Сириус Блэк. Человек, который бы НИКОГДА меня не оставил. Он — моя семья. А ты? Её губы дрогнули в презрительной полуулыбке. — Ты просто та, кто случайно дала мне жизнь. Спасибо за биологию. Всё остальное я получила от него. — Сириус? — в голосе женщины резко прорезался тот самый холод, который мог ломать лёд. — Он тебе «отец»? Тот псих, что променял всё на свой грёбаный героизм? Убийца, предатель, марионетка этого мальчишки Поттера! Да он не человек — он ошибка с фамилией! Думаешь, он заботился бы о тебе, если бы не хотел отомстить мне? Он просто воспользовался тобой, Лисса. Он всегда был животным. И останется им. Джордж шагнул вперёд — резче, чем сам осознал. Его плечи напряглись, а в голосе впервые за долгое время не было ни намёка на юмор: — Вот это вы заговорили, дамочка, — выдохнул он, почти ядовито. — Прямо, как человек, которого давно никто не слушал. И правильно делали. Он глядел ей в лицо, не отводя взгляда, не пытаясь смягчить выражение глаз. — Я не знаю, что между вами было, и, честно? Меня не волнует. Но не смейте говорить о Сириусе Блэке в таком тоне, особенно в присутствии его дочери. Он был отцом ей в каждый момент её жизни, в котором вы — никогда не участвовали. Лицо Лиссы побелело до мраморной бледности, а пальцы, сжимаемые в кулаки, предательски дрожали. Джордж не успел даже выдохнуть после своей тирады, как она шагнула вперёд — медленно, почти с пугающим спокойствием, и со всего размаха влепила женщине пощёчину, хлесткую, звонкую, с такой силой, что та едва удержалась на ногах. Глаза Лиссы пылали не яростью, а ледяным, выжигающим гневом, и голос её, когда она заговорила, был не криком, не воплем — он был приговором: — Ещё одно слово про моего отца — и я забуду, что держу себя в руках. Сириус Блэк — человек, который спас мне жизнь. Он вытащил меня из ада, который ты с любовью называла «временем, когда было тяжело». Не тебе судить о том, кто он. Потому что ты никогда не знала его. Ты знала только себя. Себя и свою удобную жизнь, в которой я была помехой. Он учил меня магии. Он посадил меня на Хогвартс-Экспресс. Он держал мою руку, когда я впервые плакала из-за какого-то идиота. Он был рядом, когда я проваливала зачёт по трансфигурации. Он шутил со мной, когда я рыдала в подушку и хотела бросить школу. Боже, он даже носил мне отвары, когда я лежала скрюченная от боли, когда впервые стала девушкой, когда всё тело ломало, а ты была где-то — на тёплых курортах, с новым мужем. Папе не было стыдно, что он отец девочки. Он писал Молли и просил у нее советов по воспитанию, он спрашивал у Нимфадоры, что сейчас в моде и какую одежду купить мне в школу. Он плакал со мной. Он смеялся со мной. Она подошла ещё ближе, прямо к лицу женщины, дыша так тяжело, будто каждое слово выжигало ей лёгкие изнутри: — Для меня ты умерла в тот день, когда оставила меня с запиской на пороге. Я пережила это, я выросла. И теперь ты — просто тень. Пустое место. Не подходи ко мне. Не ищи меня. Не пытайся вернуться. Не вздумай даже мелькнуть рядом. Пауза. Ледяная, звенящая. — Потому что если ты это сделаешь, я докажу тебе, что мой отец воспитал не маленькую девочку… а ведьму, с которой лучше не играть. Лисса выпрямилась, дыхание сбивалось, щёки пылали, но взгляд был чистый, как огонь. — У меня есть Сириус Блэк. У меня есть сводный брат, Гарри, который стал ближе, чем кровь. У меня есть семья Уизли. У меня есть любовь, семья, дом, обед на кухне, где все говорят друг с другом, где нет секретов и боли. Где нет тебя. И запомни, — Лисса угрожающе подошла ближе, — Карин Уинтерхолм умерла вместе с тобой. Десять лет назад. А родилась другая — Каэлисса Кассиопея Блэк. Моя фамилия — Блэк. Моё имя — Лисса. Так что если уж ты собираешься плакать и жалеть о своём предательстве — делай это правильно. С именем Лисса на устах; с тем, что дала мне семья. Не ты. У Джорджа сжалось всё внутри — грудную клетку словно сдавило изнутри, как будто сердце не выдерживало этой смеси боли, гордости и почти священного трепета. Он смотрел на Лиссу, осознавшую, раскрывшуюся, сияющую в своей правде, и не мог не любить её ещё сильнее — за огонь в глазах, за дрожащие пальцы, которые всё равно сжимали его руку уверенно, за силу, с которой она вырывала своё имя у прошлого. Она вытерла слёзы одним резким движением, как будто это были не слёзы, а просто вода на лице, подняла голову, будто под ней был невидимый венец, и потащила его прочь — мимо женщины, мимо всего, что когда-то причиняло ей боль, с выражением лица, которое кричало: «Я больше не девочка. Я та, кто выжил. Я та, кто выбрала себя». И в тот момент Джордж понял: он не просто парень, не просто любовник или партнёр. Он — свой. Один из немногих, кому позволено прикасаться к самому сердцу Каэлиcсы Кассиопеи Блэк.