Очевидно, мисс Блэк

Джорджу уже немного перевалило за двадцать, когда у Лиссы началась практика в Аврорате на восьмом курсе, и пусть он всеми силами гордился ею — сжималось сердце при мысли, как мало времени они теперь проводят вместе. Он снял маленькую комнату в Хогсмиде, чтобы больше не мешать Фреду, но даже там — в их условном “доме” — они почти не пересекались. Лисса возвращалась поздно, уставшая, с глазами, потемневшими от стресса и недосыпа, а иногда и вовсе не приходила, оставаясь на ночных дежурствах. Джордж, в свою очередь, все глубже увязал в лавке: их продукция разлеталась по Хогсмиду, совы не умолкали, счета росли, как и ответственность. Он знал — она не станет тушить его амбиции. И сам не имел права мешать ей следовать мечте. Они были взрослыми, они понимали: любовь — это не всегда обнимашки и поцелуи в заброшенных кабинетах. Но, чёрт побери, как же он скучал. По тому, как она царапала его щёку, как ругала его ласково, как спала, обняв его за шею, вжавшись носом в ключицу. Он скучал по ней не как по событию, а как по состоянию. По жизни, в которой она была рядом. Лисса училась на отлично, уверенно шагая по пути к мечте стать Аврором — сильной, незаменимой, необходимой. Но была и другая мечта, куда более хрупкая, куда более живая — Джордж. Рыжий, шумный, вечно разлохмаченный Джордж, чьи глаза заставляли её забывать заклинания, а прикосновения — забывать обо всём, кроме него. Она знала, что сама отдалилась, что учеба и практика стали её приоритетом, и каждый раз, когда закрывала за собой дверь, оставляя его на пороге с поцелуем в висок и торопливым «увидимся вечером», сердце ныло от вины. Она любила его до безрассудства — до дрожи, до глупых улыбок, до жажды прикасаться, но в этот самый момент всё чаще ловила себя на мысли, что эта любовь постепенно становится чем-то жертвенным. Ложась поздно, просыпаясь в одиночестве, ощущая тепло его рук только во сне, Лисса впервые испугалась: а не предает ли она его, выбирая мечту, в которой всё меньше места для них двоих? Обычно Лисса не подслушивала. Она даже не собиралась сейчас — просто так получилось. Уставшая после смены, в ссадинах и с тяжестью под веками, она вернулась домой раньше обычного, бросила пальто у входа, не зажигая лишний свет, и уже собиралась направиться в спальню. На кухне она заметила Фреда и Джорджа, но не окликнула — в такие моменты братьев лучше не тревожить. Её шаги были бесшумны, намерения просты, но когда она поравнялась с дверным проемом, случайно зацепившись взглядом за свет из кухни, её остановили слова, сказанные слишком усталым, слишком тихим голосом, чтобы в них не вслушаться. Она не разобрала всего, не уловила сути, но то, как говорил Джордж — с той тяжестью, с которой он обычно признавался в самом главном — сбило дыхание. Лисса не стала дослушивать, не стала дышать громче, не заглянула в кухню. — Я правда… всем сердцем, — голос Джорджа звучал глухо, и Фред впервые за долгое время не перебивал, просто сидел напротив, крутя в руках остывшую чашку чая. — Но мне просто… тяжело, Фред. Постоянно. Я не сплю нормально, не отдыхаю. Всё идёт наперекосяк. И я не говорю, что не люблю это… я люблю, но это выматывает. Думаю, мне нужно с этим закончить. Но я просто понятия не имею, как подойти к этому и сделать всё правильно. Не хочу подставить никого. Лисса не стала дослушивать — сердце уже сжалось так сильно, что каждый вдох давался с трудом. Торопливо захлопнув за собой дверь спальни, она рухнула на край кровати, сжимая руками покрывало и стараясь не разрыдаться в голос. Конечно, это была её вина. Она так рьяно гналась за своей мечтой, за доказательством самой себе, что достойна большего, что сможет, что справится, — что напрочь перестала замечать, как всё рушится вокруг. Джордж молчал, не звал её поговорить, не просил остановиться, и, возможно, именно потому, что уже всё решил. И если он выбрал уйти — она не станет стоять на пути. Она не станет просить остаться, если он больше не хочет оставаться. Где-то в кухне, вдали от тонких стен спальни, разговор всё ещё тек неторопливо — с тихими вздохами, глухими голосами и звонкой ложкой в кружке, которую Джордж машинально мешал вот уже пятую минуту подряд. Он даже не подозревал, что на другом конце дома, за закрытой дверью, его девушка сжимает подушку с мокрыми от слёз глазами. — Брат, — наконец сказал Фред, взвешивая каждое слово. — Если ты хочешь отдохнуть — ну так отдохни. Возьми на себя меньше, я не упаду. У меня есть Рон — мы вдвоём прекрасно справимся. Бизнес растёт, сам видишь. Всё идёт в гору. Прибыль делим так же, об этом не думай. Он поставил кружку на стол с мягким стуком и, не дожидаясь ответа, добавил: — У тебя назревает семья, Джордж. Лисса идёт к своей мечте, хочет быть Аврором. А вот Би, наоборот, согласилась остаться — будет помогать нам в лавке, бухгалтером. Всё идёт своим чередом, просто в другом темпе. Не думай, что, если ты отпустишь вожжи, всё развалится. Не развалится. Джордж, не говоря ни слова, просто протянул руку и похлопал брата по плечу — крепко, с благодарностью, в которой не было пафоса, но было всё остальное. У него будто камень свалился с груди, и впервые за долгое время он почувствовал, что дышит немного легче. Он поблагодарил Фреда коротко, но по-настоящему — с той теплотой, что бывает только между близнецами, понимающими друг друга без слов. Потом оба встали, как по команде, собрали вещи и направились обратно в лавку, потому что Джордж был уверен: Лисса всё ещё в школе или на практике, а значит, дом пуст — и нет никакого смысла засиживаться там в ожидании. Он вернулся только под утро, усталый, но довольный — впервые за долгое время, казалось, что все наконец-то стало на свои места. Но едва он переступил порог, как его сердце сжалось ледяной, всепоглощающей хваткой. В коридоре не стояла пара её любимых ботинок, тех самых, что она терпеть не могла, но всё равно носила, потому что Джордж когда-то сказал, что они ей к лицу. Он прошёл в спальню, и мир рухнул. Пропало всё: её одежда, расчески и заколки из ящика, её зубная щетка — зелёная, с золотистыми полосками, что идеально совпадали с цветами факультета. Не было её украшений, браслета с подвеской в форме звездочки, который он ей подарил на первую годовщину. Исчезла целая коллекция шарфов, шапок и перчаток, вечно сваленная в углу, и даже та нелепая, глупо милая сова из керамики, которую она однажды нашла в лавке в Хогсмиде и поставила на прикроватную тумбу с фразой: «Пусть следит, чтобы ты не храпел». Исчезли даже следы. Он опустился на кровать, как будто кто-то выбил воздух из его груди. Всё, что он сделал — ради них, ради её будущего — и он ещё даже не успел рассказать. А она уже ушла. Просто. Без слов. Без объяснений. Только тишина, тяжёлая, как траур. Обиднее всего было то, что Лисса приняла это решение без него, в одиночку, будто он — не равный партнёр, а незначительная деталь в их общей истории. Она просто ушла, словно всё, что было между ними, — сотни вечеров, первые неловкие поцелуи, бессонные ночи, смех, прикосновения, слёзы, обещания — ничего не стоило. Ни записки, ни фразы, ни прощального взгляда. Он бы хотел хотя бы поговорить с ней напоследок, обнять крепко, вдохнуть запах её волос, попросить остаться — или хотя бы понять. Но теперь всё, что у него осталось, — это тишина и разорванное сердце. Джордж сидел на краю кровати, не в силах ни пошевелиться, ни выдохнуть, и когда слёзы покатились по щекам, он не стал их сдерживать. Потому что Лисса Блэк, любовь всей его жизни, решила уйти. Молча. Без него. Потому что он опоздал. Потому что выбрал слишком поздно. Он знал: их жизни всё равно будут переплетаться. Гарри теперь почти официально часть семьи, встречается с Джинни; Фред по-прежнему дружит с Лиссой, даже если Джорджу от этого хотелось кричать; Молли и Сириус стали почти роднёй друг другу, а Беатрис, девушка брата, — её подруга. Он будет видеть Лиссу на праздниках, за одним столом, возможно, с чужой рукой в её — и его будет тошнить от одной этой мысли. Джорджу предстояло учиться жить без неё: просыпаться, работать, дышать, смотреть в зеркало — и не искать её в каждом звуке, в каждом отблеске. Он не держал зла. Это не было предательством — она просто выбрала себя. А он, как и всегда, выбрал её. И будет выбирать, даже если её рука больше никогда не коснётся его щеки. Прошла неделя, за ней вторая, затем целый месяц, и Джордж перестал различать дни — они слились в одно непрекращающееся, глухое существование, в котором он не жил, а выживал. Он возвращался в пустую квартиру всё так же поздно, и никто не встречал его ни у двери, ни в кухне, ни в постели. Утром не было нежного “пока”, не было поцелуев, не было запаха её шампуня в ванной, не было Лиссы. И легче не становилось. Он знал, что Фред всё видит, что Гарри, наверное, хочет спросить, но молчит, а Беатрис изо всех сил делала вид, что всё в порядке, хотя каждый её сочувственный взгляд обжигал сильнее, чем молчание. Он запретил себе говорить о ней, думать о ней, спрашивать о ней, как будто игнорируя — сможет вытравить любовь. Он вник в работу с фанатичной настойчивостью, был в лавке с самого утра до закрытия, а когда и покупателей не было, всё равно оставался, сидел за стойкой, перебирал бумажки, пялился в одну точку, потому что не мог вернуться туда, где всё напоминало о ней. О каждой минуте, в которой он ещё был счастлив. Он даже не знал, что в эти же ночи, когда сам сидел на полу магазина, прижимая к груди подушку с еле уловимым запахом её духов, в поместье Блэков на Гриммо 12, в тишине огромного старого дома, на краю кровати сидела его Лисса — согбенная, потерянная, с обхваченной руками грудной клеткой, будто так она могла удержать сердце от разрыва. Она смотрела в одну точку, вслушивалась в гул крови в ушах и чувствовала себя самой жалкой девчонкой на свете — не потому, что он ее бросил, нет. А потому что она дала ему повод подумать, что с ней трудно. Что она требует слишком многого. Что ее мечты и стремления оставляют для него слишком мало места. И пусть Джордж никогда этого не сказал, она считала это своей виной. Она никогда бы не позволила себе потребовать, чтобы он изменился ради неё, и он, она знала, никогда бы не попросил от неё отказаться от своей карьеры. Вот только теперь, когда их больше не было, всё это не имело смысла: ни Аврорат, ни учеба, ни ожидания — потому что её не встречали дома теплые ладони, потому что больше не было «любимая», не было глупых букетов, завтраков в постель, даже их ссор, не было ничего. Только бесконечная, выжигающая изнутри тишина. А она всё равно любила. Так сильно, что от этого нельзя было не задыхаться. Но если он сказал Фреду, что не может, что устал, что хочет уйти — значит, это решение. Значит, она больше не имеет права бороться. Лисса медленно спустилась по ступеням, будто каждая из них отнимала у неё силы, которых и без того не осталось. На кухне было тихо, но запах свежезаваренного чая и поджаренного хлеба говорил, что здесь уже кто-то был. Сириус сидел за столом, газета осталась нетронутой — он только смотрел на дочь, и взгляд его был не осуждающим, не вопрошающим, а чисто отцовским: тревожным, тёплым и болезненно понимающим. Он кивнул, призывая её сесть, и в этот момент Тисси уже металась между плитой и подносом, звеня чашками, предлагая чай, тосты, сливки — всё на свете, лишь бы мисс Блэк снова улыбнулась, но та только молча махнула рукой и опустилась на стул рядом с отцом. Щёки её были бледны, тени под глазами глубоки, а под глазами — едва заметно проступала тонкая пудра, не до конца скрывающая следы бессонных ночей. Она не произнесла ни слова, только сцепила пальцы в замок на коленях и отвела взгляд, чтобы не расплакаться прямо при нём. Сириус ненадолго отвёл взгляд, будто давая себе секунду на вдох, а потом развернулся к ней, сложив руки на столе и заглянув в её лицо тем самым внимательным, почти рентгеновским взглядом, от которого у Лиссы в детстве начинали подгибаться коленки. Он не повышал голос, не давил — говорил спокойно, но в его тоне чувствовалась сталь: — Значит, он тебе сердце разбил? Лисса усмехнулась — коротко, криво, почти горько, и мотнула головой: — Нет, пап. Никто ничего не разбивал. Просто… у нас теперь разные пути. Разошлись — и всё. Бывает. Сириус надолго замолчал. Его пальцы сжались в замок, взгляд стал чуть мягче, но не менее сосредоточенным. — Лисса… Я был там, когда вы впервые поругались из-за фигни, когда ты ревела в подушку, потому что он съел твой последний кусок торта, когда ты читала его записки с такими глазами, будто тебе целый мир подарили. И я смотрел, как он на тебя смотрит. Ни один парень не смотрит так, если он не влюблен по уши. Он не идеальный, но он тебя любит. И ты его любишь. Я не слепой. Он откинулся на спинку стула и вздохнул: — Не лезу. Ты взрослая. Но ты — не просто моя дочь, ты моя девочка. И когда моя девочка сидит передо мной с глазами, как у подстреленной совы, и говорит, что «всё хорошо», я, знаешь ли, начинаю переживать. Она поцеловала Сириуса в щеку — быстро, крепко, с той особенной нежностью, которую всегда оставляла только для него, и пошла завтракать, стараясь не встречаться с ним взглядом, потому что знала: стоит лишь задержаться на пару секунд — и слёзы снова подступят к горлу. Потом накинула мантию, поправила волосы и направилась в Хогвартс, где факультативные занятия хоть ненадолго позволяли отвлечься от этой удушающей пустоты в груди. Она вчитывалась в законы, тренировала заклинания, проходила построения и училась ставить щиты — вокруг тела, вокруг сознания, вокруг сердца. А когда наступал вечер, наступала и её практика, с дежурствами, патрулированием и новыми задачами от наставников Аврората, где Лисса надеялась, что напряжение, дисциплина и чёткий порядок заглушат разрыв внутри. Но этого не происходило. Сердце продолжало болеть — как от ожога, который слишком давно не промыли, и теперь он пульсировал, напоминая о себе каждым движением. Шли месяцы, и хотя раны больше не кровоточили, они так и не зарубцевались. Джордж привык засыпать в одиночестве, привык готовить завтрак на одного, привык к тому, что больше никто не забирает у него одеяло ночью и не пихается в бок. Лисса стала сном, привидением, которое он нес в себе, не в силах отпустить. Он не писал ей — не потому что не хотел, а потому что не знал, с чего начать. «Прости» было слишком мало, а «я скучаю» — слишком болезненно. Всё, что у него оставалось, — это воспоминания и маленькая деревянная коробочка, которую он прятал в верхнем ящике комода. Он не открывал её месяцами, но когда Билл, с гордой улыбкой, сообщил о своей свадьбе с Флёр, Джордж не сдержался: закрылся в комнате, достал коробочку и долго сидел в полной тишине, сжимая её в ладонях так, будто это была последняя ниточка, что связывала его с Лиссой. Глаза предательски слезились. Он хотел быть первым. Хотел, чтобы Лисса шла к нему в белом, чтобы на пальце у неё блестело кольцо, которое ему вручили с такой надеждой. Он хотел обнимать её всю ночь, видеть, как она смеётся, как целует Молли в щёку за вкусный торт, как закатывает глаза на его глупые тосты. Но теперь ему оставалось быть просто гостем. Смотреть, как чужие женятся, как кто-то другой будет целовать Лиссу в будущем, а он — всего лишь один из Уизли в общей массе гостей. Мама кольцо не забирала. Молли не говорила ничего, только смотрела на него с тем особым, материнским взглядом — будто знала, что внутри него давно всё сломалось. Джордж потерял надежду. Но хуже всего было то, что он даже не знал — потерял ли он Лиссу навсегда. Лисса не планировала сталкиваться с ним — наоборот, она выстроила маршрут визита в Нору с точностью до секунды, лишь бы не встретиться взглядом с тем, о ком до сих пор мечталось по ночам. Но судьба, как обычно, посмеялась. Она уже разворачивалась к двери после короткого, тёплого «спасибо, миссис Уизли», как в прихожую вошёл Джордж. Уставший, будто за плечами не день, а год непрерывной работы, с потухшим взглядом и опущенными плечами, он даже не сразу заметил её. А Лисса застыла. Просто стояла, сжимая в пальцах ручку сумки, не в силах вымолвить ни слова. Сердце забилось где-то в горле, дыхание стало неглубоким и неровным. Он был — живой, настоящий, такой родной, что больно. А она смотрела на него, как на призрак, которого вызывала каждую ночь и от которого так и не смогла отказаться. Словно вся она — из сдержанности и гордости, а внутри — из одних обломков и любви. Она поджала губы, чтобы не сказать лишнего, не броситься к нему, не выдать, как сильно он всё ещё ей нужен. Джордж едва не оступился, когда поднял глаза и увидел её — ту, кто снилась ему каждую ночь, кого он искал взглядом в толпе, даже не надеясь найти. Лисса стояла на пороге, такая родная и при этом незнакомо отчуждённая, сжав губы и глядя мимо него, будто их ничего не связывало. А его сердце, уставшее быть сильным, вдруг сжалось с такой силой, будто вот-вот взорвётся. Он едва не шагнул к ней, едва не сказал: “Чёрт с ним, с гордостью, с болью, с твоей карьерой и моей лавкой — только вернись”, но вместо этого проклятая комната стала тесной, голос дрогнул, и всё, что он смог выдавить: — Привет, эм… Рад тебя видеть. Слишком просто. Слишком поздно. Слишком мало. Лисса, не встречаясь с ним взглядом, едва заметно кивнула, как будто каждое слово давалось с боем, и тихо ответила: — Привет, Джордж. Затем отступила к двери, пальцы дрожали, но спина оставалась прямой. — Ну, я… пошла. И, не дав себе оглянуться, просто вышла, унося с собой всё, что когда-то было домом. Возможно, если бы она тогда не испугалась, если бы не застыли в горле слова о том, что она изменила всё, отложила практику, что теперь большую часть времени проводит за бумагами и лишь иногда выезжает в дежурства — может быть, всё повернулось бы иначе. Может быть, они бы поговорили. Может быть, обнялись. Но теперь это были лишь «может быть», запоздалые, горькие, бессмысленные. Осталась только тишина между ними, заполненная несказанным. А впереди — свадьба, на которой он, вполне возможно, появится не один, а она… Она будет стоять в стороне, сдержанно улыбаться, держать бокал шампанского, поздравлять счастливую пару и делать вид, что не ищет его глазами каждую секунду. Потому что, какой бы сильной она ни была, она всё ещё любила его. Не вчерашней любовью, не из памяти, не по привычке. А безусловно. Всей собой. С тех самых пор, как ей было семнадцать. И — до последнего вздоха. Лисса искала платье без особого энтузиазма — листала вешалки с тем же выражением, с каким иногда заполняла отчёты в Аврорате. И всё же, когда взгляд зацепился за сиреневое платье с длинным рукавом, простое, мягко облегающее фигуру, не в пол — как раз, чтобы не затмить собой невесту — она поняла: вот оно. Сердце едва дрогнуло, но она уже знала — купит его, не думая. И пусть самой себе она твердила, что выбрала цвет «по настроению», внутри знала правду: сиреневый стал её любимым только потому, что он был любимым у Джорджа. Лисса не ожидала, что будет так тяжело дышать от одного только взгляда. Платье — то самое, сиреневое, чужое и родное одновременно — вдруг стало казаться чересчур откровенным, слишком эмоциональным, слишком… его. Она держалась — ровно до того момента, как увидела его в дверях: высокий, вытянутый, как всегда, немного сутулый от вечной спешки, но аккуратный, в новом коричневом костюме, с короткой стрижкой, которая будто обострила черты, сделала лицо еще взрослее, еще красивее, если это вообще было возможно. И даже уставшая тень под глазами не испортила картину. Рядом шёл Фред, громкий, сияющий, живой — но она его почти не видела. Лисса смотрела на Джорджа, замирая от боли, похожей на первый вдох после долгого молчания. Она надеялась, что на этой свадьбе ей удастся расслабиться, отвлечься, хотя бы на вечер забыть, как сильно разбито её сердце. Но когда он вошёл — весь такой знакомый, любимый до безумия, но уже не её — внутри всё рухнуло, как карточный дом. Джордж старался не смотреть. Он правда пытался — сосредоточиться на празднике, на брате, который наконец-то нашёл ту самую, на Флер, которая сияла в свадебном платье как звезда в ясном небе, на родителях, на друзьях. Он смеялся, когда Гарри что-то бормотал о том, как неудобны новые туфли, с радостью потанцевал с Джинни, которой нравилось быть в центре внимания, болтал с Гермионой, которая всё ещё неловко ловила взгляды Рона, но всё это было как фон — как попытка спастись от собственных мыслей. Потому что взгляд то и дело возвращался к Лиссе. Она стояла немного в стороне, с бокалом в руках, в сиреневом платье, и выглядела так, будто сошла со страниц какого-то изысканного журнала — зрелая, красивая, будто выточенная временем. Брови сдвинуты, губы поджаты, как будто она тоже борется с чувствами, и от этого становилось только хуже. За эти полгода он не разлюбил её. Ни на грамм, ни на вдох. Она стала для него ещё важнее — воплощением того, чего нельзя коснуться, но что всё ещё держит тебя за сердце крепче любых обещаний. Беатрис села рядом с Лиссой легко, почти на подлёте, как солнечный луч, пробивающийся сквозь утренние занавески. Её щёки горели от недавнего танца, а глаза сияли так ярко, что Лиссе на секунду стало завидно — так хочется иногда светиться изнутри, а не сгорать. — Ну? — Беатрис с улыбкой ткнула её локтем. — Чего такая скучная сидишь? Свадьба, между прочим! Цветы, шампанское, дурацкие тосты, танцы до утра… всё как ты любишь. Вон, Перси один сидит — у него, конечно, ноги как у лягушки, но танцует, говорят, прилично. А вот тот — коллега Билла. Не в твоём вкусе, зато свободен. Или ты, как всегда, ждёшь своего рыжего? Ну знаешь, того, который идёт в комплекте с копией и вечной потребностью спасать мир? Она хитро прищурилась, подавая ей бокал шампанского. — Лисса, родная, ты же знаешь, я всё понимаю, но можно хотя бы сегодня… просто быть счастливой? Без тоски, без ожиданий, без если. Просто — сейчас. Потанцуй. Или посмотри на него не так, будто тебе надо его воскресить. Он, между прочим, живой. И точно так же пялится в твою сторону, хотя притворяется, что смотрит на торт. Лисса фыркнула, сделала вид, что рассматривает узор на бокале, хотя пальцы чуть дрожали. Взгляд всё-таки предательски скользнул в сторону Джорджа — и да, тот действительно смотрел в сторону торта… но явно не на торт. — Не говори глупостей, Би, — язвительно, но беззлобно отмахнулась она, — ничего он не ждёт. У него и так всё прекрасно: бизнес, брат, семья, толпы поклонниц и, возможно, кто-то, кто не сбегает посреди ночи с чемоданом и не превращает жизнь в эпилог трагикомедии. Она сделала глоток шампанского и с силой выдохнула. — Так что давай без этих романтичных теорий. Мы взрослые, умные, всё упустили нахер — и теперь мило улыбаемся на свадьбах других. Лисса едва держалась на ногах — не от шампанского, а от жары, духоты, и кома в горле, который никак не проходил. Лёгкое головокружение стало лишь поводом вырваться наружу, на балкон, где, как она надеялась, будет свежий воздух и тишина. Она приоткрыла дверь, вышла, и замерла. У перил, опершись локтями, стоял Джордж. Его узнаваемая, немного взъерошенная рыжая макушка была слишком знакома, чтобы спутать: Фред держался иначе — громко, расправив плечи, с постоянной полуулыбкой. А этот силуэт был другой: чуть сутулый, уставший, задумчивый. Лисса встала как вкопанная, вжимая пальцы в прохладный металл дверной ручки, боясь сделать лишний шаг и разрушить момент. Но сердце уже начало биться сильнее, словно знало, что назад дороги нет. — Эм… прости, что… побеспокоила, — тихо выдохнула Лисса, делая полшага назад, будто собиралась сразу же убежать обратно в зал. — Я просто… мне подышать нужно. Я тут в уголке постою, не мешаю. Джордж чуть повернул голову через плечо, не сразу, будто слова её дошли до него с задержкой, и едва заметно улыбнулся уголком губ. — Всё в порядке, — сказал он спокойно, мягко, как-то даже слишком спокойно, чтобы не выдать себя. — Место общее, дыши сколько хочешь. Лисса подошла ближе, словно медленно стирала границы между ними, и встала рядом, облокотившись на перила. Ком в горле уже не давил — он распух, раскалился и врос в неё, не давая дышать. Она не смотрела на него, боялась, что если их взгляды встретятся, все рухнет. Джордж первым нарушил тишину: — Ну как тебе свадьба? — спросил, будто бы между делом, но голос чуть дрогнул. — Молодожёны такие… отвратительно счастливые. Прямо мерзость какая-то. Хоть плачь, хоть пиши балладу. Лисса хмыкнула, ни капли тепла: — Разве не мило? Он — красавец с внешностью обложки с “Чары & Вы”, она — воплощение французской сказки. Они идеально красивы и раздражающе влюблены. Пару раз даже захотелось вызвать у себя рвотный рефлекс. Думаю, это и есть любовь. Он рассмеялся — так звонко, так по-настоящему, что у Лиссы перехватило дыхание. Это был тот самый смех, с которым он врывался в её жизнь с первого дня, наполняя её шумом, светом, теплом, разгоняя внутренние тучи. И в этот миг ей показалось — он всё ещё любит. Её. Такую упрямую, колкую, сложную, потерянную. Сердце предательски дрогнуло, будто напоминая: вот он, самый любимый звук во вселенной. Никакая музыка, никакие аплодисменты, никакие признания в любви не звучали для неё слаще. Но потом — тишина. И они стояли молча, как два призрака прошлого, слишком уставшие, чтобы уйти, и слишком гордые, чтобы приблизиться. Воздух между ними был наполнен всем несказанным, каждым «прости», которое не прозвучало, и каждым «останься», что они так и не решились прошептать. — Это могли бы быть мы, — вдруг сказал он, почти между делом, будто бы просто продолжая разговор, не глядя на неё, наблюдая, как лёгкий ветер колышет огоньки, развешанные над садом. Лисса нахмурилась. — Что? Он повернул голову, усмехнулся. — Ну, мы же могли бы сыграть свадьбу раньше, чем Билл и Флер. Если бы ты, конечно, не решила внезапно меня разлюбить, собрать вещи и уйти. — Его тон был лёгкий, почти насмешливый, но в глазах что-то слишком больное скользнуло — и исчезло. — Не то чтобы я не мечтал, знаешь ли. Но, видимо, у тебя были дела поважнее… спасать мир, быть взрослой, игнорировать меня. Лисса застыла. А потом в груди всё закипело. — А ничего, что это ты хотел разойтись?! — резко выдохнула она, повернувшись к нему. — Это ты не смог больше со мной быть, Джордж! Это ты сказал, что тебе тяжело, что не знаешь, как с этим жить! Это ты начал разговор с Фредом, вместо того чтобы поговорить со мной! Так кто из нас ушёл первым, а?! Он резко повернулся к ней всем корпусом, как будто не выдержал, как будто долго сдерживал эту бурю внутри и теперь она вырывалась наружу, но пока ещё не кричала — только глухо гудела в голосе, тяжёлом, будто налитом свинцом. — Как, по-твоему, я мог хотеть с тобой расстаться, — выговорил он, по слогам, медленно, почти шепотом, — если я планировал уйти из магазина и сделать тебе предложение? Лисса отшатнулась, как будто он её ударил. — Что?.. Он выдохнул сквозь зубы, усмехнулся безрадостно и опустил взгляд на собственные руки, словно не верил, что проговорился. — Ну да, — пробормотал, — мама дала мне кольцо. Фамильное. Сказала: «Я хочу, чтобы его носила именно она». Он снова поднял глаза, и в них плескалась вся боль полугодового молчания. — А я хотел, чтобы ты была моей женой, Лисса. Разговор с Фредом? — голос Джорджа задрожал, но теперь не от боли, а от едва сдерживаемой злости. — Он был именно об этом. О том, что я… — он махнул рукой, будто пытаясь сдуть из воздуха остатки неловкости, — что я обожаю эту чертову лавку, но тебя я любил больше. Намного. Он шагнул ближе, не угрожающе, но с тем отчаянием, что прорывается наружу, когда держать больше невозможно. — Я был готов уйти. Совсем. Мы с Фредом обсуждали, как он справится сам, что я возьму на себя меньше, чтобы… чтобы быть с тобой. Чтобы жить с тобой. Чтобы, может, наконец сделать это предложение, построить семью. Но ты? Ты даже не спросила. Ты не подошла. Просто услышала половину и решила, что тебе важнее уйти. Быть великой. Быть важной. Аврором. Черт, может, ты и права. Умнее меня, перспективнее. Конечно, карьера важнее. Он выдохнул, но не отступил: — Я бы нашел компромисс, Лисса. Я искал его. Я выбрал бы тебя. Лисса будто оглохла на несколько секунд. Смотрела, как будто не видела. В груди её что-то сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Она вздрогнула. — Я перевелась, Джордж! — вырвалось у неё, громче, чем она хотела. — Ты понял? Я перевелась. Я теперь сижу с девяти до пяти, перекладываю бумажки, занимаюсь отчетами и административной чушью. Потому что хотела… — она осеклась, — потому что хотела быть с тобой. Больше, чем работать. Больше, чем всё остальное. Она сглотнула. Сделала шаг назад. Потом вперёд. — А потом я услышала, как ты говорил Фреду, — голос её сорвался, — и просто… решила, что ты меня бросаешь, что решил сказать ему раньше, чем мне! Пауза повисла между ними, натянутая, как тетива, дрожащая от невидимого напряжения. Лисса опустила глаза, её плечи заметно поникли, как будто весь вес сказанного рухнул на неё одной волной. Она пыталась выровнять дыхание, но вместо этого — только жалкий, сдавленный выдох, в котором смешались отчаяние, осознание и надвигающееся сожаление. Воздух вдруг стал тяжёлым, и казалось, что даже слова больше не помещаются в лёгких. Она не поднимала взгляда, потому что знала — если посмотрит на него сейчас, то сломается. Но слёзы уже стояли в глазах, и в её голосе звучало не сожаление — раскаяние. — О боже… — Подожди… — голос Джорджа сорвался, он уставился на неё, будто впервые увидел. — Ты что? Лицо его резко изменилось: от растерянного шока — к осознанию, от осознания — к эмоциям, которые он не мог больше сдерживать. Он отпрянул на шаг, словно воздух вокруг стал слишком плотным, словно реальность внезапно треснула по швам. — Ты перевелась? — он повысил голос, но не в гневе — в абсолютной, невыносимой, оглушающей смеси боли и любви. — То есть… ты просто отказалась от мечты, ради которой шла всю жизнь, потому что я?.. Потому что я, рыжий, тупой дебил, оказался у тебя приоритетом?! Он провёл рукой по волосам, взъерошил их в истерике и засмеялся — коротко, сухо, как будто не знал, плакать ему или смеяться. — Ты не… ты не разлюбила меня, да? — прошептал он тише, голос задрожал. — Ты просто услышала тот чертов разговор. Вот и всё? Вот и всё?.. — Как я могла тебя разлюбить?! — голос Лиссы взлетел до отчаянного крика, и слёзы, которые она сдерживала всё это время, хлынули градом. — Как?! Джордж, я всю жизнь выбирала себя — школу, оценки, статус, амбиции, — но впервые, впервые, я была готова отказаться от всего, только не от тебя! Она сжала кулаки, как будто это могло сдержать дрожь в руках, но она всё равно тряслась — от ярости, боли, любви, запоздалого осознания. — А потом я… я услышала, как ты буквально говоришь, что не знаешь, как всё закончить. Я подумала — всё, всё, я тебе больше не нужна. Я — обуза, я — сложная, я — эта сраная, язвительная слизеринка, которая тебе надоела, которая никогда не будет как Би или Джинни, которая не умеет быть лёгкой. Я думала, что ты просто устал, что не хочешь больше… меня. Что я всё испортила. Что выбрала не тебя… Она сделала шаг вперёд, дыхание сбивалось, голос сорвался на рыдание: — Но это было не так! Никогда не так! Я больше жизни хотела быть с тобой, Джордж. Больше всего на свете! А потом… — она замолчала, резко вдохнув, и выдохнула дрожащим голосом, — Господи… что же мы наделали… — Ты думаешь, я хотел этого?! — взорвался Джордж, и голос его тоже надломился, хриплый от напряжения, как будто вся боль за эти месяцы прорвалась наружу. — Ты правда думаешь, я хотел, чтобы мы расстались?! Что мне было легко?! Он провёл руками по волосам, шагнул к ней, почти дрожа. — Я даже Сигил не убрал, Лисса! — выкрикнул он. — Даже не думал об этом! Потому что не мог представить, что на моём запястье будет чьё-то другое имя, кроме твоего! Меня тошнило — буквально тошнило — каждый раз, когда кто-то флиртовал со мной или пытался сблизиться. Я не мог! — Твоя мать… — Лисса вытерла слезу с щеки тыльной стороной ладони, — …которая обожает меня, как родную дочь, отдала тебе фамильное кольцо и по сути сказала: «Женись уже на этой змее из Слизерина». И ты не подумал, что это вообще-то важно?! Джордж виновато пожал плечами. — Я был немного занят мыслями о том, что ты меня ненавидишь, — выдохнул он, слишком тихо. — Я не ненавижу тебя, Джордж, — прошептала она. — Никогда не ненавидела. — Да? — хрипло усмехнулся он. — А по крикам и пощёчинам можно было подумать иначе. Лисса хмыкнула, губы задрожали, но в них было что-то другое — то самое, давно забытое. Он рассмеялся. Горько. Слишком громко для шепота, слишком тихо для крика. — Я на тебе женюсь. — Он выдохнул, почти срываясь. — Хочешь ты того или нет. Потому что я больше не могу полюбить кого-то ещё. Не после тебя, Лисса. Это как… пытаться дышать под водой, когда уже знаешь, каков на вкус воздух. Лисса сделала шаг назад, потом ещё один, пока её ноги не наткнулись на лавку позади — она села, почти обрушилась, как будто подломились внутренние опоры, на которых она так долго держалась. Джордж метнулся следом, опустился перед ней на корточки, едва касаясь земли, как будто боялся, что если оторвёт взгляд — она снова исчезнет. Он положил ладони ей на колени, осторожно, почти благоговейно, как будто прикасается к чему-то священному, и пытался заглянуть в глаза, а там — буря, хаос, разбитая нежность, смущение, любовь, страх, горечь и что-то ещё, слишком хрупкое, чтобы назвать это словами. Сердце у него билось так громко, что, казалось, она может его услышать, и он всё ещё не знал, она сейчас убежит — или останется. Она сжала пальцы на лавке, почти до побелевших костяшек, опустила взгляд, как будто боялась, что в его глазах найдёт подтверждение самому страшному. Голос прозвучал тихо, срываясь, будто вопрос вырывался не из уст, а из самого сердца, растерянного, испуганного и всё ещё любящего: — Ты… ты всё ещё любишь меня? Джордж посмотрел на неё так, будто все стены рухнули разом, будто не существовало ни боли, ни расстояния, ни этих дурацких месяцев врозь. Он не дал ей повиснуть в тишине, не заставил ждать. Просто кивнул и прошептал хрипло, искренне, до дрожи в груди: — Да. Люблю. Никогда не переставал. И не перестану. Лисса разрыдалась прежде, чем поняла, что делает — она рухнула ему на шею, прижалась всем телом, пряча лицо в изгибе его плеча, шепча дрожащими губами: — Прости… прости… я скучала, я всё это время… я только тебя… мой любимый рыжик… — выдохнула она, всхлипывая, пряча лицо у него на плече. — Ненавижу тебя за то, как сильно люблю. Это всё было невыносимо. Я каждую ночь засыпала и просыпалась с мыслями о тебе. Всё, что я делала, — для тебя. А потом думала, что ты просто… решил, что я тебе больше не нужна. И я не могла ничего с собой поделать. Я злилась. На тебя. На себя. На всё. Она сглотнула, крепче вцепившись в его пиджак. — Мне казалось, что я сильная, но без тебя я просто развалилась. Я не знала, что с этим делать. Всё было впустую — учеба, работа, аврорат этот сраный — если дома тебя нет. Джордж обнял её крепко, намертво, гладя по спине, как будто пытался стереть каждый её страх, каждую бессонную ночь. Он закрыл глаза и тихо прошептал в её волосы: — Всё хорошо, Лисса. Теперь всё хорошо. Не плачь, пожалуйста. Джордж терпеливо ждал Лиссу у двери уборной, прислонившись к стене и всё ещё до конца не веря, что она действительно вернулась к нему — в каждом смысле. Когда она вышла, приведя себя в порядок и ловко маскируя следы слёз, они обменялись лишь взглядами и едва заметной улыбкой. Они договорились: никаких громких жестов, никаких признаний посреди зала — не сегодня. Это был день Билла и Флёр, и отбирать его у них они не собирались. Но он не был бы Джорджем Уизли, если бы, проходя мимо закутка коридора, не втянул её туда за запястье и не припал к губам с таким отчаянным, голодным, бесстыдно сладким поцелуем, что у Лиссы перехватило дыхание. Она сначала дернулась — от неожиданности, от смущения, от полугодового воздержания от таких эмоций, — но через секунду уже тянулась к нему сама, обвивая шею руками, прижимаясь так близко, как будто и правда собиралась наверстать всё и сразу. Их пальцы спутались, дыхание сбилось, но вместо привычной спешки была только нежность — такая, какой она могла быть только у тех, кто уже однажды друг друга потерял. Теперь они знали точно: если хотят сохранить это, им придётся учиться. Разговаривать. Слушать. И держаться друг за друга крепко, как в этот самый поцелуй — без оглядки и до последнего вздоха. Когда они вернулись за стол, без следа прежнего напряжения, чуть ли не касаясь плечами и с тем самым выражением лиц, которое бывает только у людей, выживших после катастрофы под названием «любовь», никто из присутствующих не стал задавать лишних вопросов. Артур просто вздохнул с облегчением и молча похлопал Джорджа по плечу — крепко, как будто поздравлял с возвращением на родную землю. Сириус, едва взглянув на сияющую Лиссу, вскинул большой палец, едва сдерживая гордую улыбку. Гарри, не отрываясь от своего бокала с тыквенным соком, чуть наклонился к Лиссе и с притворно-снисходительным выражением прошептал: — Святая ты наша мученица… Неужели нельзя было просто сесть, поговорить и не доводить всё семейство до сердечного приступа последние полгода? Лисса лишь фыркнула и, не глядя на него, ткнула Гарри локтем в бок. Фред, не дожидаясь, пока кто-то ещё откроет рот, хлопнул Джорджа по спине так, что у того чуть не вылетел кусок торта изо рта, ухмыльнулся и фыркнул: — Ну, наконец-то. А то я уж начал думать, что мне придётся нанимать актёров, чтобы воссоздать вашу любовную драму на семейном вечере и хоть как-то добиться развязки. Спасибо, что сэкономили мне на костюмах.