Вернёмся

На следующий день, вместо письма Кулеминой, Степнов пишет рапорт. Коротко, по делу, с полной хронологией произошедшего. «Ответственность за гибель красноармейца Кулагина и ранение, полученное ефрейтором Гуцуловым, беру на себя. Во время операции допустил просчеты, приведшие к тяжким последствиям. Готов понести наказание», — добавляет он в конце. Смерть Жени требует множества действий, от которых болезненно ноет под ребрами — подписать донесение о безвозвратных потерях, сопроводить характеристикой о поведении в последнем бою. «Героически закрыл товарища от пули, внес неоценимый вклад в получение ценных разведданных». Самое сложное — написать письмо матери Кулагина. И Виктор пишет, несмотря на разрывающееся сердце. Он прикладывает рапорт к документам, которые смог вынести Игорь, и отправляет их в штаб. Та папка оказывается важной находкой. Наверное, поэтому через неделю приходит ответ: выразить благодарность, представить к наградам, повысить в должностях, присвоить внеочередные звания. Это злит. Ему хотелось получить хоть какое-то наказание, но, видимо, придется довольствоваться обжигающим чувством вины. Пахнет влажной и прелой осенью, в лесу осыпаются листья. Гуцулов совсем выздоравливает и полностью приходит в себя. Ему присваивают лейтенанта и дают собственный разведотряд. Этому Виктор радуется — парень действительно заслужил. Семенов становится младшим лейтенантом и теперь командует отделением радистов. А сам Степнов получает звание капитана и всю их стрелковую роту в придачу. Это значит — больше людей, больше ответственности, меньше времени и еще больше бумаги. Но все же продолжать нести службу с проверенными людьми — приятно. В тот день Семенов уезжает в город за новым радиооборудованием, а возвращается с бутылкой водки. — Посидим вечерком? — спрашивает он, — Кулагину сорок дней сегодня. Собираются узким кругом — только Виктор, Игорь, Мишка и Андрей Лосев. В стороне от расположения, на берегу небольшого ручья они разводят огонь. Закуска скромная — немного хлеба, банка рыбных консервов… Степнов режет хлеб маленькими кусочками и выкладывает на них рыбу — изображает изобилие. — За Кулагина, — Лосев первым поднимает кружку, — Такой тихий был, но самый надежный, — пьют молча, не чокаясь. — Помните, как он в учебке ящик с припасами закопал? Мы полдня откапывали… — смеется Гуцулов. — Ага, — подхватывает Степнов, — Там метра два было, не меньше. Пару минут все смеются, а потом замолкают. Виктор достает из кармана гимнастерки пачку папирос и угощает друзей. Все не спеша закуривают. — Он ведь мне жизнь спас, — тихо говорит Семенов, — Только из-за него я до сих пор тут. — А мы с Игорьком тут из-за тебя и Лосева, — откликается Степнов, — Если бы вы не пришли, мы бы остались в том лесу. Все снова молчат, а затем он поднимает кружку: — Я горжусь вами, мужики, — говорит тихо, — Рад, что с вами оказался. Слова даются ему непросто. Несмотря на весь свой опыт и должность, предполагающую выступления перед бойцами, Виктор так и не научился говорить красиво. Особенно, когда речь заходит о чувствах. — И это целый капитан говорит, — улыбается Гуцулов после того, как все делают по глотку, — Не просто какой-то там школьный тренер. — А я, между прочим, целый младший лейтенант! — восклицает Семенов, — Лицо, облеченное властью! — он смеется, поднимает вверх указательный палец и становится поразительно похож на себя прежнего. — Ну уж, не настолько облеченное, как наш Виктор Михалыч! — Парни, — чешет затылок Степнов, — Давайте уже на «ты». Мы с вами столько прошли… — Наконец-то, — преувеличенно торжественно отзывается Мишка, — Я уж думал, ты никогда не предложишь, Витёк, — последнее слово он произносит подчеркнуто шутливо. — Михаил, ты давай-ка тоже, не забывайся, — строго отвечает Виктор, но в глазах — добрая усмешка. Ребята смеются снова. Слушают потрескивание дров, глядят в огонь. В темноте лица кажутся чуть старше, чем есть на самом деле, но глаза — по-прежнему молодые. — Нам бы песню, — вдруг говорит Лосев, — Гуцул, ты взял гитару? Игорь иронично наклоняет голову и берет инструмент, прислоненный к дереву. Поет своим красивым, немного высоким голосом. Что-то очень трогательное, о солнце, доме, простых мирных днях. Прохладный воздух наполняется светлой грустью. Когда последняя нота гаснет, остается только треск костра и шорох ветра в соснах. — Игорь, — нарушает тишину Степнов, — Эта песня… Если бы не почти распитая бутылка водки, никогда бы об этом не заговорил. Но тоска становится крепкой, физически ощутимой, и он все же решается. — Да, — не дослушав отвечает Гуцул, — Ее Ленка пела на выпускном. Все плакали, а ты стоял с каменным лицом. — Он плакал внутрь, — подсказывает Семенов и усмехается, не поднимая головы. — Угу, он вообще много чего — внутрь, — смеется Игорь, — Не отрицай, товарищ капитан, все давно в курсе. Кивает даже Лосев. Видимо, общительные ребята уже давно рассказали своему сослуживцу о личной жизни командира. — Она была ученицей, — глухо отрезает Степнов, но его голос на секунду перестает быть командным и становится очень человеческим. — Ключевое слово — «была», — с легким раздражением говорит Гуцулов, — Школу она вместе со мной закончила, я помню. — А как она сейчас? — снова подает голос Мишка. — Не знаю, — честно говорит Виктор, — За год ни одного письма. Хотя я сам об этом просил. — И все равно ждешь? — улыбается Семенов. Степнов только медленно кивает в ответ. К его удивлению, никто не осуждает и не смеется. Просто на какое-то время снова наступает молчание. Игорь поправляет дрова, снова трещит огонь. — Знаете… — говорит наконец Лосев, поднимая голову, — Я ведь иногда тоже надеюсь, что кто-то там, дома, помнит. Даже если не пишет. Просто верит, что мы вернемся. — Вернёмся, — отвечает Степнов. — Вернёмся, и не просто так, а с победой! Парни уверенно кивают и в последний раз за вечер поднимают свои кружки. Каждый думает о чем-то своем, но внутри у всех становится немного теплее. Голова по утрам снова гудит от недосыпа, в журнале потерь появляются новые имена, а списки продовольствия никогда не сходятся с реальностью. Но шаг за шагом, плечом к плечу они продолжают жить. Отряд Игоря приносит с боевых заданий самые нужные сведения. Болтливый Мишка находит способы связаться с самыми отдаленными участками фронта. Андрей дает самую точную статистику по боеприпасам. На них можно положиться, и это делает службу Степнова не такой одинокой. Жизнь продолжается. А потом приходит письмо. Не от нее — этот почерк он бы узнал сразу, но от деда. В тонком сером конверте с аккуратной подписью «П.Н. Кулемин». Письма от него приходят раз в месяц — как напоминание о том, что где-то там течет прежняя жизнь, в которой заваривают чай, гуляют по улицам, ждут новостей с фронта. Виктор открывает конверт и весь его мир сужается до нескольких коротких строчек: «Виктор, с прискорбием вынужден сообщить, что твой друг — Игорь Рассказов — погиб под Смоленском. Он пал смертью героя, вытаскивая боевых товарищей из горящей землянки, в которую попал фашистский снаряд». Степнов устало опускается на койку и трет лицо руками. Он ведь втайне надеялся, что интеллигентный Рассказов нашел себе место где-нибудь в штабе — перебирает себе бумажки и горя не знает. А вот, значит, как, Игорек? В самом конце письма его ждет еще один удар — отсутствие привычного привета от Леночки. Колет больно. Не так, как смерть друга, но тоже ощутимо. Впрочем, может, старый писатель забыл дописать эту строчку, пораженный судьбой Рассказова? Следующее письмо приходит через месяц. Без привета. Потом еще одно. И еще. Сначала он ждет. Потом надеется. Потом перестает открывать их сразу. Все ясно. Виктор решает просто — скорее всего, Лена вышла замуж. Теперь у нее новая жизнь и совершенно другие переживания, в которых нет места бывшему учителю. В конце концов, кто он такой, чтобы она его помнила и ждала? Степнов складывает письмо, прячет его в планшет и идет на построение. Потому что есть его рота, война и долг — все это продолжается, даже если приветов от Лены больше никогда не будет. Лето 1943 года начинается с проливных дождей. Холодные затяжные ливни превращают землю в вязкую кашу. На фоне новостей о коренном переломе в ходе войны это означает только одно — грядет большое наступление. Все чувствуют это по рваному дыханию штаба, молчаливой суете офицеров. Степнов — ощущает на себе и своих бойцах: сон стал тревожнее, разговоры короче. Все затаились, словно перед прыжком. И всем ясно — впереди настоящий бой: с артиллерией, танками, мясорубкой. И вот, когда воздух от тревоги становится до невозможного густым, наконец приходит приказ: рота Виктора, в составе всего батальона, пойдет на прорыв под деревней Осиновка. Цель — выбить немецкие силы, вернуть себе прилегающую территорию. Эту позицию удерживает хорошо укрепленный батальон вермахта с артиллерией и резервом в тылу. Там же находится наблюдательный пункт, откуда они контролируют дорогу. К вечеру всего этого остаться не должно. Передовой отряд должен одновременно наступить и в лоб, и со спины, обеспечив тем самым внезапность нападения. И правым флангом идет рота Степнова. Его бойцы проходят небольшой перелесок, чтобы ударить немцев сзади, пока остальные войска заходят с более очевидной стороны. — Командование обещало, что будет подкрепление, — задумчиво предупреждает Виктор, — В том числе медсанбат. Но вы все же будьте осторожны, мужики. — Есть, товарищ капитан, — на автомате отвечает Лосев. На рассвете все готово. — Пять минут, — говорит Степнов, сверяясь с часами, — Проверить оружие. Без самодеятельности. По сигналу — в атаку. — А какой сигнал? — растерянно переспрашивает Семенов. — Такой точно не пропустишь, Мишань, — улыбается Игорь и толкает друга локтем в бок. И точно — спустя минуту слышится грохот артиллерии. — Вперед! — кричит Степнов и первым несется в бой. Пули режут воздух. Земля под ногами не выдерживает и взрывается. Крики, дым и яркие всполохи перемешиваются так, что уже и не разобрать. Кажется, немцы были готовы, но натиск оказался слишком сильным. Виктор видит, как один из пулеметов дергается и замолкает — туда добежал отряд Гуцулова. Через мгновение перестает молотить другой — Лосев не отстает. Значит, все идет по плану, значит… Как в замедленной съемке он смотрит на взрывающийся минометный снаряд. Удар. Вокруг становится невероятно тихо. Даже воздух будто исчезает. Его швыряет куда-то в сторону — как тряпичную куклу. Резкая боль в боку — липкая, горячая. Он пытается подняться, но ноги совсем не слушаются, и он снова падает обратно в эту красную грязь. Закрывает глаза. И лежит так очень долго. И, наверное, в этот момент Степнов умирает. Иначе как объяснить, что, когда он открывает глаза, то сквозь дым и кровь, видит лицо Кулеминой? — Э-э-эй! — кричит кто-то. Звук — как из колодца. У бабушки в деревне был глубокий колодец, и маленький Витя любил слушать эхо, которое доносилось из него. — Сестричка-медсестричка, ты откуда здесь… Он хочет посмотреть по сторонам, но не может — его снова накрывает темнота. — Иди ужинать, ничего с твоим раненым не случится, — предлагает кто-то и получает в ответ хриплое «нет». Степнов очень хочет узнать, кому оно принадлежит, но темная пелена снова его забирает. — Помните, тогда, в походе, мы сидели почти до утра… — сбивчиво шепчет хриплый голос. Он пытается за него ухватиться, но голос все время ускользает. — Я так хотела, что бы вы меня поцеловали, но вы просто ушли спать… Виктор пытается закричать — нет, он не «просто» ушел, он так не хотел уходить. Он не хочет уходить сейчас. Но получается только какой-то жалкий хрип — тело совсем не слушается. — Все хорошо, — успокаивает голос, — Сейчас нужно отдохнуть. Степнов чувствует, как кто-то нежно касается его лба и снова погружается в темноту. Только теперь она другая. Не такая вязкая, как раньше — спокойная и безмятежная, как приятный сон. Когда он просыпается, вокруг темно. Только мягкий свет от фонаря, прикрытого шинелью, легко освещает помещение. Судя по всему — палатка полевого госпиталя. Виктор шевелит руками и ногами — фух, все явно при нем. Приподнимается на локтях — голова кружится, в боку резкая боль, но в остальном ничего — жить можно. Черт, и приснится же такое. Видел Ленку, как наяву. Слышал ее голос, цеплялся за него в полной темноте. Может, только благодаря этому и остался в живых — кто знает? Он оглядывается по сторонам — тяжелый же вышел бой, раз все койки заняты, даже в крошечном кресле кто-то спит, свернувшись калачиком. Чем бой закончился? Как там его парни? Сейчас ночь, даже спросить не у кого. Нестерпимо хочется пить. Нужно выйти и найти где-нибудь немного воды, иначе можно снова впасть в бред — уже от жажды. Степнов неловко поднимается на ноги, придерживается за стенку палатки и выходит в прохладу улицы. Перевязанный бок прилично ноет и не дает сделать глубокий вдох, но Виктор и без того чувствует, до чего прекрасен ночной летний воздух. Где-то далеко ухает филин, шелестят ветки деревьев. Он находит умывальник — благо он полный — и жадно пьет, набирая воду в ладонь. Напившись, оборачивается к палатке и слышит тихий шорох ткани. На пороге стоит Лена Кулемина. Все в голове снова перемешивается — умер, все еще спит, бредит? Степнов хватается за умывальник, чтобы не упасть. Девушка тут же оказывается рядом и подхватывает под руку. — Вы почему вышли? — строго шепчет она. — Я хотел пить, — Степнов просто отвечает на вопрос и хлопает глазами, уставившись на Ленку. На ней зеленая юбка, гимнастерка, черные сапоги, на голове платок, на руке –медицинская повязка. Нет, если бы это был предсмертный бред, он бы увидел Лену в легком светлом платье, как тогда, на вокзале, а не в этой солдатской форме. Она повзрослела. Не постарела и не стала выглядеть хуже. Просто в зеленых глазах появилась какая-то зрелость. И все-таки это она — упрямая, теплая, живая. — Вам нужно отдохнуть, — мягко выдыхает Лена и ведет его обратно в палатку. — Ложись, — он кивает на свою постель, — Я могу и в кресле. Кулемина качает головой. Тогда Степнов указывает на погоны — мол, старший по званию, положено слушаться. Лена закатывает глаза, сбрасывает сапоги и устраивается на краю его койки. Ложится на бок, немного отодвигается и хлопает ладонью по освободившемуся месту. Виктор смотрит на нее с минуту, а потом все же ложится рядом. Кулемина тихо прижимается лбом к его плечу. Он слышит ее ровное, усталое дыхание. Медленно тянется и находит ее ладонь — узкие пальцы кажутся такими знакомыми, будто он держал их всегда. Степнов тяжело вздыхает. Пытается поверить, что это на самом деле происходит. Что он жив. Что Лена, настоящая, из ниоткуда, взяла и появилась — прямо на поле боя. Что вытащила его оттуда — сама, вот этими маленькими руками. Он не спрашивает, как она тут оказалась. Не пытается вникнуть. Просто слушает ее сонный шепот, сжимает пальцы чуть крепче — и медленно погружается в теплую мирную темноту. — Платоныч, а это нормально, что он уже почти двое суток дрыхнет? — из сна его вырывает голос Гуцулова. — Смотри — уже не дрыхнет, — добрая улыбка Коли Платонова заставляет проснуться окончательно. Виктор приподнимается в постели и протирает глаза. Перед ним трое: Гуцул — живой и невредимый, улыбается, как всегда насмешливо; Коля — повзрослевший, с морщинками вокруг глаз и в белом халате — настоящий врач; и Ленка, такая красивая, что щемит сердце. Рядом уже пустые койки — неужели он и правда спал так долго? — Игорь, — выдавливает он первым делом, — Как бой? Как наши? — Мы их разбили, товарищ капитан, — улыбается парень, — Потери правда… есть. Но Лосев в порядке, Семенов в госпитале с осколочным. Колян его подлатал, но пришлось увезти… — Мишка поправится, — заверяет Платонов, — Вернется через несколько дней. Хочется назвать еще с десяток фамилий, но он молчит. Если бы было что-то важное –Игорь бы сказал. — Так это вас, значит, прислали на подмогу? — кивает он Коле. Надо бы подняться и вернуться к делу, но, когда Виктор пытается встать, его бок отзывается такой резкой болью, что приходится вцепиться в руку, которую вовремя подставляет Ленка. Надо же, ночью передвигаться было куда проще. — Нас-нас, — усмехается Платонов и укладывает его обратно в постель, — Анестезия уже отошла — теперь будет больно, так что лежите, пожалуйста. Его тон становится строгим, профессиональным. Степнов, несмотря на боль, еле заметно улыбается — приятно видеть, каким стал его ученик. Особенно приятно знать, что именно этот ученик спас ему жизнь. Вместе с Ленкой, конечно. — Виктор Михалыч, — добавляет парень, — Я вас по-человечески прошу — не геройствуйте. Если будете отдыхать, восстановитесь за неделю, а начнете вставать — швы разойдутся… — Ага, останешься калекой, — смеется Гуцулов, — Девчонки любить не будут, — он косится на Ленку, и Степнов закатывает глаза. — Ладно, Николай, — выдыхает Виктор и усаживается в постели, — Спасибо. И я очень рад, что ты здесь, — он протягивает руку, и Коля с видимым удовольствием ее пожимает, — Расскажи лучше — как ты сам? — Да как сам… — парень садится на табурет рядом с кроватью. Игорь и Лена опускаются на соседнюю койку. — Стал военным хирургом. Лейтенант. Год назад женился, сыну — три месяца, но я его еще ни разу не видел — уехал сразу после свадьбы, — он смущенно улыбается, — Правда Женька тут же приставила ко мне подругу, да, товарищ Кулемина? — А то ты не рад? — смеется Лена, — Сам же говорил, что я — лучшая медсестра в отделении. — Шучу, Ленка, — он добродушно усмехается, — Это правда, Виктор Михалыч, Лена из такого пекла бойцов доставала, что остальным и не снилось! Степнов морщится. Слышать такое про Кулемину — приятно. А вот знать, что она постоянно под огнем — тяжело. — Я верю, — просто отвечает он, — Знаешь, Коля, давай на «ты». Вы с Ленкой мне жизнь спасли, какой я вам Виктор Михалыч? Платонов кивает, а Кулемина бросает взгляд, в котором очевидно читается «мы об этом позже поговорим», и Виктор невольно улыбается. — Игорь, — вспоминает он, — Нужно составить списки погибших и раненых и заполнить журналы. Дай командирам распоряжение подготовить информацию по своим отделениям, а потом принеси все сюда. — Есть, товарищ капитан, — отвечает Гуцулов, поднимаясь на ноги, — Все сделаем, не переживай. — Кулемина, — Коля подхватывает рабочий настрой и тоже встает, — Нужно сделать Виктору перевязку. Здесь его приказы не действуют, несмотря на звание, так что проследи, чтобы оставался в постели. — О, она проследит, — ухмыляется Игорь уже у выхода из палатки, — Сомневаюсь, правда, что доложит… Парни добродушно смеются и уходят, а Виктор остается с Леной наедине. Какое-то время молча смотрят друг на друга — никто не решается заговорить. Потом девушка наконец встает, приносит чистые бинты и опускается на колени рядом с его кроватью. Работает сосредоточенно, каждое движение отработано и выверено — снять повязку, обработать, перевязать. Степнов сжимает челюсти, но молчит — терпит. — Прилично разворотило, — говорит он, когда Ленка заканчивает, — Шрам останется. — Ну и ладно, — тихо отвечает она, — У меня тоже есть, — расстегивает ворот гимнастерки и оголяет плечо. Там, на тонкой девичьей ключице широкий длинный шрам, а вокруг россыпь шрамов поменьше. — Полгода назад осколок прилетел, — Кулемина поясняет так буднично, словно говорит о походе за хлебом. — Что ты вообще забыла в медсанбате? — хрипло спрашивает Степнов, — Ленка, я ведь просил… Чтобы ты жила и радовалась. А ты что же? — он трет лицо рукой, — Почему с письмами — послушалась, а с этим — нет? И правда — лучше бы все было наоборот. Почему не могла она, как Женя Алехина или Полина Зеленова — как все остальные девушки, просто сидеть дома, строчить письма о мирной жизни, шить платочки, отправлять фотокарточки? Какого черта Лене потребовалось лезть в самое пекло? Степнов думает об этом, но уже знает ответ. Потому что это — его Кулемина. Сильная, стойкая, упрямая. Она никогда не боялась взобраться на самую высокую гору, даже, когда ее друзья дрейфили. И именно такую Лену он полюбил. Это слово отдается в голове звучным эхом. По-лю-бил. Впервые Виктор дал своему чувству определение, назвал вещи своими именами. — А сами как думаете? — девушка вторит его мыслям, — Я весь первый год провела дома, и чуть ни сошла с ума. Вы были здесь, все ребята — тоже. А я — чем хуже? — она садится на край его койки, — Поэтому в августе, когда Коля приехал в отпуск и рассказал, что ему нужны медсестры, я долго не думала… Даже дед спокойно отпустил — видел, что дома я задыхаюсь. В августе — как раз тогда пришло письмо о гибели Рассказова, первое без ее привета. Вот, почему дед перестал их передавать — Кулеминой просто не было рядом. Степнов медленно кивает. — Лена, прошу тебя, давай на «ты», — тихо просит он. — Нет, — девушка качает головой, — Виктор Михалыч, я скажу вам «ты», когда вы признаете, что я — не просто ученица, медсестра или внучка вашего друга. А пока — вы товарищ капитан, и я… Она говорит быстро, суетливо, но закончить не успевает — Степнов тянется к ее лицу и нежно обхватывает щеку рукой, проводит по скуле большим пальцем. Кулемина закрывает глаза, молчит. — Нет, Ленка, ты — не просто… — шепчет он. Одним движением Виктор притягивает Лену к себе и горячо целует. Все сомнения, до этого витавшие в воздухе — а вдруг она уже давно не ждет? вдруг любит другого? вдруг кто-то осудит? — мгновенно растворяются. Остаются только они двое да любовь, которую не смогла разрушить ни разница в возрасте, ни расстояние, ни война. — Люблю я тебя, Лена, — твердо говорит он, когда поцелуй прерывается. Кулемина улыбается так широко и ясно, что от радости хочется петь. — И я люблю… тебя, — выдыхает она и ласково гладит Виктора по голове. За тонкими стенками палатки медленно опускается закат. Теплый свет пробивается сквозь складки брезента, ложится на лицо Лены, на ее опущенные ресницы, на их переплетенные руки. Где-то вдали кто-то тихо смеется, шуршат колеса грузовика. А здесь — тихо. Степнов чувствует только ее ладонь в своей и удивительное спокойствие внутри. Впереди снова война — бои, приказы, потери и новая боль. Но сейчас, в эту минуту, он просто жив, ведь рядом с ним — она.