Вернёмся

Сегодня Лена Кулемина засыпает с улыбкой — рядом с любимым. Голова на его плече, пальцы переплетены. О большем военная медсестра и мечтать не смела. Лена полюбила Виктора еще в школе, лет в шестнадцать. Пока остальные девчонки строили глазки одноклассникам и бегали на танцы, она проводила дни в походах, в компании учителя и четырех парней, ставших ей настоящими товарищами. Конечно, у нее был тот короткий роман с Гуцулом в девятом классе, но это так, не серьезно — он донес ее ранец до подъезда, подержал за руку, неловко чмокнул в губы. В тот момент Кулемина поняла, что Игорь для нее близкий друг — практически брат, такой же, как Степа, Миша и Коля. Они ведь даже братались на крови в лесу за палаточным лагерем, пока Степнов разводил костер. Впрочем, она ходила в походы и занималась спортом не из-за Виктора. Совсем наоборот — это он понравился ей потому, что был отражением того, к чему она сильнее всего стремилась — сила, выносливость, безопасность. Кулемина знала, что честный и порядочный Степнов не откроет своих чувств школьнице (в том, что эти чувства были, девушка не сомневалась) — это грозило, как минимум, исключением из партии и, как максимум, статьей. В любом случае, от работы его бы отстранили точно. Поэтому она терпеливо ждала. Довольствовалась разговорами у костра, теплыми взглядами, неловкими касаниями при отработке приемов. Лена не жаловалась — это вообще было ей не свойственно — она чувствовала, что настанет выпускной, и вот тогда что-нибудь обязательно изменится. Это был тот случай, когда Кулемина была бы рада ошибиться. На следующий день после окончания школы все действительно изменилось — началась война. Девушка знала Виктора достаточно, чтобы понимать: он отправится на фронт в числе первых. Такой уж он был, и именно таким она его любила. После прощания на вокзале, Кулемина шла домой и впервые роняла горячие горькие слезы — почему же все так не справедливо? Не могли что ли эти проклятые немцы остаться дома и не рушить хрупкое счастье, которое только-только стало возможным? Понимала — это наивно и глупо, но ничего не могла с собой поделать. Отъезд мужчин дался ей очень тяжело. Она устроилась в цех — целыми днями шила шинели для бойцов и пыталась представлять, что вот — эта для Виктора, а эта — чуть поменьше и покороче — для Игоря или Белуты, а здесь рука чуть дрогнула и шов получился похож на улыбку — подойдет для Семенова. Но дни шли, и становилось только тяжелее. Она молчаливо пообещала не писать ему — и держала свое слово — то ли от гордости, то ли от глупости. В общем, спустя год, когда в отпуск приехал Платонов, она выглядела настолько измученной, что он сразу дал ей направление на трехмесячные медицинские курсы, а потом взял в свою часть. С тех пор, несмотря на все ужасы войны, ее жизнь стала значительно лучше — в ней появился смысл. Она вытаскивала бойцов с поля боя, видела их благодарные улыбки, и в ней расцветала глубокая любовь к самой жизни. В тот день, когда их направили помогать в бою под Осиновкой, Лена заранее знала, что встретит Степнова — Коля прочитал в документах фамилию командира роты. Поэтому среди остальных раненых и погибших, она выглядывала его лицо. Он лежал на боку, прижимая к животу колени, как ребенок. Вытащить его, наверное, было тяжело, но подробностей Кулемина не помнила — в памяти все стерлось, осталось только его лицо да хриплое «Леночка», которое он шептал, пока метался в бреду. Сегодняшний день — тот, в котором он признал свою к ней любовь — стал не чудом, а закономерным продолжением всех ее терзаний, терпеливого ожидания и риска в бою. И поэтому она засыпает с улыбкой. Спустя два дня Платонов находит Виктора достаточно здоровым, чтобы разрешить им вдвоем переехать в блиндаж Степнова. Все равно Кулемина будет рядом и сможет делать перевязки, как полагается — так зачем занимать койку в медчасти. Кажется, что сам фронт дает передышку — долгие две недели им не дают новых заданий, не отправляют на подмогу к другим частям. Виктор и Лена живут тихой, почти семейной жизнью. Кулемина стирает, штопает гимнастерки для него и Игоря, варит кашу — пытается навести хоть какой-то порядок и уют. Виктор много работает — после боя всегда ждут рапорты, отчеты, журналы. Лена видит, как тяжело ему даются письма матерям о погибших, и пока он пишет, молча гладит по волосам, целует в макушку. Через несколько дней в часть возвращается Мишка Семенов — вылезает из кабины грузовика хромая и опираясь на костыль. Ленка развешивает на улице белье и замечает его первой — худой, заросший, но сияющий — и тут же бросается обнимать. — Я тут, понимаете, раненый! — смеется парень, узнав обо всем, что пропустил, — А они романтику крутят! Тем же вечером собираются у костра, как в старые добрые времена. Только теперь Степнов, не смущаясь, обнимает Ленку за плечи и периодически наклоняется, чтобы поцеловать в висок. — Хорошо сидим! — протягивает Коля, — Белуты только не хватает. — Я за него, — улыбается широкоплечий Андрей Лосев. — Как он сейчас? — задумчиво протягивает Игорь, — Кто-нибудь знает? — А вы разве не в курсе? — спрашивает Платонов, — Он жив, — добавляет парень, увидев тревогу в глазах друзей, — Но был серьезно ранен. Вернулся домой почти слепым — на фронт уже не годен. Лена крепко сжимает руку Вити — знает, как болезненно он переживает такие новости, но в этот раз Степнов держится. — Спасибо, что живой, — просто говорит он, поднимая кружку с чаем. Все согласно кивают и повторяют его жест. — А помните, как, когда он пришел в наш класс, я ему кнопку на стул подложил? — смеется Мишка. — Это когда он тебя носом об парту треснул? — подхватывает Гуцул, — Такое забудешь. — Да, — Семенов продолжает хохотать, — Дружба у нас не сразу задалась, зато потом… Все весело смеются, вспоминая чудесные школьные годы. Лосев делится похожими воспоминаниями из своего прошлого, в огне потрескивают дрова, Степнов ни на минуту не отпускает Ленкину руку — вечер получается удивительно теплым. — Кулемина, спой-ка нам про платочек, — просит Коля, и девушка в шутку закатывает глаза — это любимая песня Платонова, и он заказывает ее каждый раз. Она берет гитару Гуцулова, подкручивает колки, и запевает своим хрипловатым голосом: «Синенький скромный платочек падал с опущенных плеч». Коля и Игорь тихонько подпевают, а Витя смотрит такими любящими глазами, что сердце вот-вот выпорхнет из груди. Когда она заканчивает, Степнов просто встает, берет ее за руку и под смешливые взгляды друзей уводит куда-то в лес. Судя по звукам, у костра гитару берет Гуцулов — тихо и нежно поет «Темную ночь». Виктор заправляет волосы девушки за ухо и крепко целует — наверстывает то, что не мог сделать в их далеких школьных походах. Через две недели наступает неизбежное прощание — отделение лейтенанта Платонова переводят дальше по линии фронта. В их блиндаже Виктор обхватывает лицо Ленки ладонями, медленно целует лоб, веки, щеки и губы — будто пытается выучить каждую черточку ее лица. Кулемина отвечает тем же. — Когда встретимся в следующий раз, — шепчет он напоследок, — Я на тебе женюсь. — Смотри, я ведь запомню, — смеется девушка, — Писать-то тебе теперь можно, жених? — Нужно, — улыбается он, — И я тоже буду. Они выходят на улицу и прощаются с остальными. Обнимаются тепло, совсем по-братски. Никто не плачет — к этому моменту все были готовы. — Смотри, Николай, — полушутливо говорит Витя, — Береги Ленку. — А ты, — улыбается Кулемина, — Береги их, — она кивает на Мишу и Игоря. Потом они долго машут друг другу, а Семенов, прихрамывая, вдруг пускается за их грузовиком под дружный смех своих товарищей. К удивлению Ленки, первое письмо от Степнова приходит раньше, чем она успевает отправить свое. «Любимая моя Леночка, я начал писать это письмо сразу, как ты уехала», — читает девушка и расплывается во влюбленной улыбке, — «Я не шутил насчет свадьбы. Лена, будь моей женой». Она вскрывает уже запечатанный конверт и дописывает внизу «Получила твое письмо — согласна!». Следующие письма находят Кулемину везде — даже в самых отдаленных уголках фронта. Впрочем, сама она пишет Вите чаще и живее — рассказывает обо всем, что приключается с ней и Колей. В августе она рассказывает ему о маленькой девочке, которую Платонов, рискуя собой, вытащил из горящей избы. В сентябре — сокрушается, до чего же тяжело тащить бойцов по скользкой грязи. В октябре — о том, как молодой парнишка снес курятник, когда ночью ездил на танке в деревню к любимой девушке. В декабре — как они с другими медсестрами ставят сказку для детей из эвакуации. Степнов отвечает более сухо, приземленно. Но Лене достаточно и этого. К концу весны 1944 года армия движется все дальше — на запад, освобождая города и деревни. Медсанбат следует за ней неотступно. Письма все еще приходят, и Лена хранит их аккуратной стопкой. Самое первое носит с собой — в нагрудном кармане гимнастерки, как талисман. А потом вдруг случается, пожалуй, самый страшный бой за все два года ее службы. Грохот начинается еще на рассвете. Артиллерия работает по переднему краю — земля дрожит, будто живая, рвется, рассыпается. Лена нервно засовывает в сумку бинт, спирт — что-то нужное из аптечки. Рядом медсестры — Машка и Саня — крепкие, смешливые, с ними пройден уже не один тяжелый бой — тоже пополняют свои запасы. Грохоту орудий вторит гроза — черт, если пойдет дождь, то работать станет в разы труднее. — Девчата, — из палатки выныривает Платонов, — Бегом к лощине. Там раненые. — Есть, — чеканит Ленка, закидывает сумку за спину и срывается с места. Сам Коля несется куда-то вперед, еще дальше, и скрывается в сплошном черном дыму. На поле — натуральный ад. Крики, кровь, небо будто рвется в клочья и начинается хлесткий ливень — то, чего боялась Кулемина. Где-то сбоку рвется мина, земля с треском выворачивается наружу, и Лена машинально закрывает лицо — по щеке чиркает больно, но не кровь — просто грязь. Саня поднимает бойца, Лена накладывает жгут повыше раны, фиксирует бинт — резко, почти на автомате. Парень, какой-то смешной и лопоухий, хрипит, но жив. — Маш, тащи его, а мы — дальше, — кричит Кулемина и бросается вперед. Ливень усиливается, земля размокает и сапоги начинают противно хлюпать. Снаряды рвутся все ближе. Девушки ползут, почти не поднимая головы. Вокруг — гул, свист, шипение. Дышать становится тяжело — в горле першит от гари и копоти. — Еще один! — Саня указывает на раненого в метре от них, тот дергается, пытается подняться. — Вытаскивай! — орет Лена, перекрикивая шум, — Только аккуратно, поняла? И сюда не возвращайся. Подруга кивает, а Кулемина ползет дальше. Сама не понимает зачем, просто чувствует нутром, что ей нужно туда, где от черного дыма не видно даже на полметра вперед. В этой темноте она натыкается на тело — черное от сажи, на боку, в неудобной позе. Ранен или убит? Лена отмахивается от дыма рукой, кашляет, щупает пульс — живой. — Сейчас, потерпи, миленький, — шепчет она, хватает бойца за подмышки и тянет обратно, к свету. Тяжело. Руки дрожат, спину ломит, от кашля болезненно сжимается грудь. — Не вздумай помереть, понял? — кричит она ближе к палаткам. — Ленка… — хрипит в ответ боец. Она замирает, сердце проваливается куда-то вниз. Лица почти не видно — все в крови и копоти, но на руке повязка с красным крестом. Медик. И голос… — Коля? — от неожиданности она чуть ни роняет его на землю, но начинает упираться ногами сильнее, — Господи, Коленька… — Женьке скажи… Если вдруг… — он захлебывается. — Молчи, Платонов! — резко перебивает Лена, — Саня! — выкрикивает она в сторону палатки, — Беги за врачом, скорее! Саня кивает и исчезает в темноте. Кулемина затаскивает его в палатку, с помощью Маши поднимает на стол. Время тянется, как сироп. Коля теряет сознание. Проходит пять, десять, пятнадцать минут, и Лена понимает — ждать больше нельзя. — Маш, быстро — воду, спирт, бинты, — командует она, — Так не будет, Платонов, — шепчет сквозь зубы. Кулемина разрывает его гимнастерку, моет руки в мыльной воде, нащупывает рану. Сбоку — длинный рваный порез, почти как тогда у Степнова. Похоже, осколок прошел по касательной, но довольно глубоко. Вспоминает, как Платонов учил ее обрабатывать такие ранения — как бы между делом, когда пострадавших было немного, и благодарно кивает. Маша слушается безоговорочно — подает все, что необходимо. Лена промывает рану, накладывает швы. Кровь липнет к пальцам. Коля стонет, но не просыпается. Когда Кулемина делает последний виток бинта, за палаткой раздаются быстрые шаги, и только тогда она начинает дрожать. От страха, усталости и того, как близко все это было. Она не сомневается, что все сделала правильно — ее вело то же наитие, которое чуть раньше заставило ползти через дым, чтобы найти в нем Колю. Поэтому, когда через сутки он приходит в себя, она не удивляется. — Девчат, а кто меня так криво заштопал? Шрам же в два раза толще будет, — спрашивает он, изучая свою рану на первой перевязке. — Товарищ лейтенант, Ленка вам жизнь спасла, а вы жалуетесь, — укоряет его Саня. Платонов смотрит как-то совсем растерянно, словно не верит, что такое вообще могло произойти. Лена тоже смущается — не планировала напрашиваться на похвалу. — Ленка… Так это… Ты что ли? — сбивчиво выдыхает он, — И с поля меня вытащила… И зашила сама? Спасибо… — Мы не нашли врача, вот и… — протягивает Кулемина, — Короче квиты, Платонов, ты ведь тоже меня когда-то зашивал. Да и научил всему сам! Видишь, пригодилось? — улыбается она, и Коля отвечает ей тем же. Когда становится понятно, что самое страшное позади, Лена впервые за долгое время позволяет себе выдохнуть. Садится на перевернутый ящик за палаткой, накидывает шинель, закуривает и долго смотрит в чернильно-темное небо. Воздух все еще пахнет гарью и мокрой землей, но кажется родным, почти домашним. После всего пережитого даже этот неровный дым над лагерем не пугает — наоборот, напоминает, что она жива. Все живы. На следующее утро старший врач выслушивает сухой рапорт, качает головой и, вместо строгого выговора за самодеятельность, награждает Кулемину отпускным листом. — За отличную службу, — говорит он, но в его голосе слышится не протокольная формальность, а искреннее тепло. Она просит о небольшой отсрочке и сразу пишет письмо Вите — вдруг получится подстроиться? Ответ приходит быстро: «Разрешение получено. Убедил их формулировкой «в связи с предстоящим бракосочетанием». Через неделю Лена выходит на перрон Киевского вокзала и сумкой через плечо. Вокзал шумит, как улей — кто-то встречает, кто-то провожает, пахнет карболкой и свежей московской весной. Сердце в груди колотится, как перед первым выступлением на сцене — хотя, казалось бы, не в первый раз видятся. Только вот с расставания прошел уже почти год. Лена видит его и внутри все обрывается, кажется, что воздуха катастрофически не хватает. Он стоит чуть в стороне от людского потока — все еще в военной форме, сжимает в руке фуражку. Такой знакомый и все-таки чуть-чуть другой — щеки впали, глаза окружили новые морщинки, а взгляд стал строже. Но растерянная улыбка — та самая. Какой же красивый, хочется просто стоять и смотреть. Виктор тоже ее замечает. Не бежит — подходит быстро и немного неловко, будто боится напугать. И только когда оказывается совсем близко, обнимает крепко-крепко. Сумки глухо ударяются о перрон. Они молчат, наверное, минуту. — Привет, — выдыхает он ей в волосы и целует в макушку. — Привет, — отвечает Кулемина и смеется от того, как обыденно это звучит. Она прячет лицо у него на груди и слышит, как быстро стучит сердце. — Домой, — шепчет он, — Пойдём домой, Ленка. Через полчаса они уже на кухне у ее деда — в отдельной двухкомнатной квартире, где она и выросла. Пьют чай с вареньем, болтают о какой-то ерунде. Дед, по привычке хлопочет и кормит их всем, что только сумел достать за минувшую неделю. — Петр Никанорыч, — Степнов крепко сжимает руку девушки, — Наверное, нужно было заранее спросить… — он откашливается и продолжает, — Мы с вашей внучкой решили расписаться. — Леночка, внученька, — дед едва ли не хлопает в ладоши от радости, — Виктор! Какая чудесная новость, — улыбается он, — Я всегда знал, что у вас все сложится! Погодите, у меня где-то завалялась бутылка трофейного коньячка… Он уходит в комнату, а Степнов по-доброму усмехается, прижимает руку Лены к губам и качает головой. Весь день проходит в приятных хлопотах — дед решает, что свадьба — дело серьезное и берется за подготовку. Достает для себя и Виктора приличные костюмы, убеждается, что у Лены в гардеробе имеется подходящее светлое платье. Находит даже букет и бутылку шампанского — огромная редкость в военные годы. Для людей, которые только что вырвались с фронта, редкостью кажется такая штука, как водопровод, а вся эта праздничная суета выглядит излишней, но Лена ценит заботу дедушки. Он воспитывал ее один — практически всю жизнь был и за маму, и за папу. Своих родителей Лена толком не помнила: знала лишь, что они были врачами и были репрессированы в тридцатых. Дома об этом не говорили — деду было неприятно вспоминать. Да и опасно. В любом случае, Лена всегда его обожала. Вот и сейчас — не спорит, когда он пытается достать шоколад и печенье для праздничного стола. Только благодарно улыбается и виновато косится на Виктора. — Да-а-а, Кулемина, — сонно протягивает он, когда позже вечером, они укладываются в постель, — Судя по всему, нас ждет настоящая свадьба. Уже поздно. В комнате темнота — в Москве режим полного затемнения. Степнов лежит на спине, одна рука под головой, вторая — обнимает Лену, которая устроилась на его плече. Все вокруг кажется мирным, почти несбыточным. — Ты в курсе, что завтра я уже не буду Кулеминой? — смеется она. — В курсе, — задумчиво отвечает Степнов, перебирая ее волосы, — Но поверить до сих пор не могу. И в то, что мы оба здесь, а не там… — он, конечно, имеет в виду фронт, — И в то, что ты со мной. Лена ласково целует его куда-то в шею. Ей тоже не верится, что он настолько близко. Что жизнь дала им очередную возможность отдышаться. Что вокруг — чистота и свежесть мирной жизни, а не окопная пыль и блохи. — Как же я люблю тебя, Ленка, — шепчет Виктор, и ее сердце будто переворачивается, — Родная моя, хорошая. — Я тоже тебя люблю, — выдыхает она в его плечо, — Всегда бы так, да? Постельное белье, мягкий матрас… — И мы вдвоем, рядом, — он заканчивает ровно тем, что хотела сказать Кулемина, и девушка тихонько смеется, — Будет еще так, Лен, точно. Вот война закончится — и так будет каждый день. Ты еще от меня устанешь, — он тоже усмехается и целует ее в макушку. Свадьба проходит тихо, по-домашнему. В ЗАГС идут вчетвером: Лена, Виктор, Пётр Никанорыч и Женя Платонова — их свидетели. Военных сейчас расписывают быстро — без очереди, поэтому все мероприятие занимает от силы полчаса. — Да, — говорит он, не задумываясь. — Да, — отвечает она. Вечером праздник — дед говорит, что без друзей нельзя. Помимо Женьки, приходят Аня и Степка Белута — она держит его под руку, после травмы парень видит очень слабо. Их одноклассница Полина Зеленова, девушка Гуцулова, смотрит на остальных немного застенчиво — в школе они не дружили, но теперь, ради Игоря, готовы наладить отношения. Друг деда, Василий Данилыч, приносит старенький самовар и три вида варенья — «на всякий случай». Всем достается по бокалу шампанского. Они даже кричат горько, правда всего один раз — Степнов не любит такого внимания. Пьют чай, болтают о ерунде и смеются, как будто рядом нет ни войны, ни беды — только молодость, весна и любовь. Полина достает папин фотоаппарат и делает одно-единственное фото молодоженов — на фоне закатного света они стоят в обнимку, немного растерянные, но счастливые. Перед уходом гостей Ленка просто отдает букет невесты Зеленовой — других незамужних девушек здесь нет. Она благодарит, смущается и передает Степнову небольшую коробку — посылка для Игоря на фронт. Оставшуюся неделю проводят как во сне — теплом, долгом, будто взятым взаймы у другой, мирной жизни. Прогулки по московским улочкам, походы в кино. Много болтают, представляют, как сложится их дальнейшая судьба — там, уже после победы. Засыпают в обнимку. Наслаждаются каждой секундой, проведенной вместе. А потом наступает последний день. Дед провожает до вокзала, обнимает сразу двоих — порывисто, крепко, без лишних слов. У вагона Степнов целует свою жену и обещает писать так часто, как только сможет. И поезда увозят их в разные стороны. Фронтовые дни текут, точно такие же, как раньше. Платонов совсем оправился и радуется посылке, которую через Лену передали его близкие. Саня и Маша — все такие же болтушки — расспрашивают о свадьбе, их интересуют наряды, подарки, угощение. Они по-доброму смеются, когда узнают, что все это заботливо собрал ее дедушка. Лена вытаскивает раненых, перевязывает раны, помогает Коле на операциях. Только вот устает чуть быстрее, ест меньше и становится странно ранимой — плачет над каждым покалеченным бойцом. В первый месяц списывает это на усталость с дороги, перемену места, стресс — в общем, на что угодно, кроме очевидного. Спустя еще несколько недель, когда Саня закуривает рядом с ней, от запаха дыма Ленку буквально выворачивает, и подруга все понимает — уточняет только дату последних месячных. — Давно, еще до отпуска, — отвечает Лена, — Но ведь… Она кладет руку на живот. Чувствует не страх и не радость, а какое-то странное, необъяснимое тепло. Как будто все, что было раньше обрело новый, куда более глубокий смысл. Любовь к Виктору, которая пришла к ней еще тогда, в шестнадцать лет. Томительное ожидание окончания школы. Тяжелые дни разлуки, когда она не могла даже написать ему письмо. Служба в медсанбате — десятки спасенных бойцов. День, когда она вытащила его с поля боя. Каждое слово о любви. Все, что случилось с ними, — было ради этого момента. Саня видит ее задумчивое, но довольное лицо, тушит сигарету и выкидывает окурок подальше, а потом крепко обнимает и обещает держать все в тайне, пока Ленка сама не захочет кому-нибудь рассказать. Девушка много раз порывается написать письмо мужу — даже изводит пару-тройку листов бумаги, но что-то ее останавливает. Хочется увидеть радость в его глазах. Ощутить тепло рук. Услышать то, что он скажет. А не просто нацарапать несколько слов и запечатать в серый конверт. И она молчит. Они обмениваются письмами — еще более теплыми, чем раньше — как будто Степнов что-то чувствует. Временами он пишет, что пройдет совсем немного времени и они заживут настоящей семьей. «Да, — мысленно отвечает Лена, — Ты даже не представляешь, насколько». День ото дня ее живот растет, и ей приходится рассказать о своем положении Коле. Он радуется, как ребенок, но тут же становится строгим и запрещает девушке таскать раненых на себе. Теперь она работает в палатке — выдает лекарства, накладывает швы, помогает Платонову с отчетами. После работы на поле боя все это кажется убийственно скучным, но она снова прикасается к своему животу и понимает — ради него можно пойти и на большее. На седьмом месяце беременности она складывает все свои вещи в чемодан и садится за письмо Виктору. «Привет, любимый! Думаю, тебе будет радостно узнать, что скоро я отправлюсь домой. Сейчас стало спокойнее, и больше им не нужно столько медсестер, как прежде. К тому же, деду нужна моя помощь — возможно, он писал тебе, что снова слег со своим слабым сердцем. Но ты ни о чем не волнуйся! Так что я буду ждать тебя дома, дорогой мой. Надеюсь увидеть тебя как можно скорее и лично рассказать обо всех новостях. Ответ шли на домашний адрес. Передавай привет нашим! Люблю. Твоя Лена». В декабре 1944 года Лена Степнова прощается со своими друзьями и садится в поезд, чтобы вернуться в квартиру деда. Ее огромный живот уже не может спрятать никакая одежда, поэтому скрывать правду от него не имеет смысла. Перспектива стать прадедом приводит Кулемина в настоящий восторг, и всю зиму они вдвоем проводят в подготовке к рождению малыша — перешивают простыни, достают детские вещи. Дед даже сколачивает маленькую колыбель. Конечно, Ленка грустит от того, что Степнова нет рядом, но за эти годы девушка так привыкла к разлуке, что теперь она кажется их нормальным состоянием. Жаль только, что он пропустит самые первые месяцы после рождения ребенка. Зато потом, когда Степнов возвратится с победой, они смогут всегда быть рядом. Виктор часто говорит об этом, и Лена верит. В конце концов, муж никогда ее не подводил. Поэтому сегодня она обнимает руками свой большой живот и засыпает с улыбкой.