Девять хвостов моего ада

Поезд затормозил мягко, почти незаметно. Сакура прижался лбом к прохладному стеклу, лениво переводя взгляд по перрону. Город был чужой, но в нём… что-то было. Воздух. Свет. Цвета. Всё казалось легче. Свободнее. И — первое, что он заметил — люди. С ушами. С хвостами. Прямо посреди улицы. Один парень, высокий, с рысьими ушами, зевнул и почесал макушку, не стесняясь, — длинный пушистый хвост лениво волочился по земле. Девушка с кошачьими ушами болтала по телефону, крутя хвост пальцем. Даже пожилой мужчина с песьими ушами, в костюме, спокойно ждал такси. Никто не прятался. Никто не шептался. Никто не прятал свою суть под чужую маску. Город дышал по-другому. И Сакуре стало не по себе — как будто всё это время он жил в чёрно-белом фильме, а теперь впервые попал в цветной. У выхода его уже ждали. Женщина стояла прямо на платформе, легко опираясь на тонкую сумку. Стройная, прямая, с длинными чёрными волосами, собранными в высокий хвост. Из-под волос торчали два аккуратных кошачьих уха — чёрные, с белыми кончиками. Такой же хвост — мягкий, пушистый, тёмный с белым огоньком на конце — мерно покачивался за её спиной. С ней рядом — мужчина. Высокий, широкоплечий, с чуть сутулой осанкой и выражением лица в духе "меня всё достало ещё лет десять назад". Волосы белоснежные, чуть вьются на концах, спадают до плеч. Уши — псиные, большие, подрагивают на ветру. А хвост — настоящий флаг, пушистый, массивный, белый как снег, с лёгкой вороночной завитушкой. Они не выглядели как бабушка и дедушка. Они выглядели как рокеры на пенсии, которые до сих пор способны зажечь концерт... или набить морду, если надо. Женщина шагнула вперёд и легко обняла Сакуру. Нежно. Без слов. Как будто он возвращался домой, а не прибыл в чужой город. — Ты очень на него похож, — сказала она. Голос у неё был тёплый, чуть хрипловатый, как у тех, кто поёт перед камином. — На того мальчика, которого я когда-то впервые обнимала. Сакура застыл, не зная, как реагировать. Он не привык к такому. Но обнял в ответ. Неловко, коротко. И не отпустил сразу. — Ну ты и щуплый, — буркнул мужчина, подходя ближе. — Кормить тебя, что ли, с ложки? — А ты думал, что он из воздуха рос? — вздохнула женщина. — Ага. Из родительского говна и ожиданий, — фыркнул тот и посмотрел на Сакуру уже серьёзно. — Поехали домой. Тут тебе много чего предстоит. Дом оказался светлым, просторным. Тёплым. В нём пахло мятой, корицей и пыльными книгами. Сакура только ступил за порог, как бабушка сразу сунула ему в руки кружку горячего какао — пахнущего детством и безопасностью. Вторым делом дед без всяких приветствий выдал: — Снимай линзы. И чё это за крашеная хрень у тебя на башке? Сакура замер с кружкой в руках. — Родители… не разрешали… — пробормотал он, но тот уже отмахнулся: — Внук ты нам, а не эксперимент. Баба! Снимай с него маску. Пора показываться как есть. Он не успел даже возразить, как бабушка уже вела его в ванную. Зеркало. Яркий свет. Тепло от её рук. И — он. Два глаза — один светло-голубой, второй золотисто-янтарный. Волосы — бело-чёрные, будто тень легла на снег. И уши — пушистые, мягкие, торчащие с макушки. Хвост — густой, округлый, с тёмными пятнами. Тот, которого он прятал почти всю жизнь. — Ты красивый, — сказала бабушка тихо. — Твой зверь — тоже ты. Не прячь его. Он начал просыпаться рано. Готовил завтрак с бабушкой, наблюдая, как её хвост танцует в такт мелодии на плите. Потом — учёба с дедом. Тот не упускал ни дня: показывал, как держать равновесие, как чувствовать запах, как не бояться, как быть сильным. Иногда Сакура психовал. Вскипал. Кидал подушку. Рычал. Но дед только ржал: — Вот мой характер. Горжусь, пацан. Он впервые не боялся показывать хвост. Спал, свернувшись клубком. Тёрся об бабушку, когда было тоскливо. Хихикал, когда ушки у бабушки подрагивали от щекотки. И никто не смеялся. Она первая вычёсывала ему ушки, когда он в звероформе впервые вылез из-под одеяла — маленький, пушистый комок с задранными усами и дрожащими лапками. Дед только хмыкнул, и на следующий день выкатил коробку с надписью “КОГТЕТОЧКА 3000”. — На, будешь злость срывать, а не обои. Он хихикнул. А потом — реально пользовался. С каждым днём он раскрепощался. Становился легче. Двигался свободно, мурлыкал вслух. Больше не шептался в коридорах. Не прятал уши. Не прятал себя. Он впервые в жизни начал жить.                                      *** Четырнадцать. Слово странное, непривычное. Сакура повторял его про себя, пока надкусывал кусочек клубничного торта, который бабушка испекла с самого утра. — Ты теперь взрослый, — сказала она, поглаживая его между ушами. — Да ну, — буркнул он, отводя взгляд. Хвост дёрнулся, подрагивая на коленях. Дед, как всегда, не мог обойтись без коммента: — Вот теперь точно гормоны полезут, будь готов. Можешь начать рычать на зеркало или влюбиться в шкаф. Это нормально. — С чего бы мне... — А вот с чего, — тот хмыкнул, налил себе чаю и, кажется, уже предвкушал весёлые времена. Праздник был скромным, но впервые — настоящим. Без показухи, без фото на камеру, без чужих гостей. Только они трое. Только тепло. А через пару дней — больница. Сакура крутил в руках направление, сидя на лавочке у входа. Медцентр был стильный, светлый, с большими окнами. В холле сновали оборотни всех мастей: с ушами, хвостами, кто-то даже частично в звероформе. И никто не смотрел косо. Никто не шептался. Бабушка ободряюще сжала его ладонь. — Всё будет хорошо, зайчик. Какой бы ты ни был — ты наш. — Надеюсь, я бета, — пробормотал он. — Ага. С твоим взглядом? С характером? — дед рассмеялся. — Хрен там. Сакура закатил глаза, но губы дрогнули в полуулыбке. Анализ занял полчаса. Капля крови, база ДНК, реакция на стимуляторы. Он сидел в комнате ожидания, дёргая хвостом. От волнения ушки прижались. Когда в дверь вошёл врач — высокий олень с ветвистыми рожками и спокойным голосом — он даже не дышал. — Харука Сакура? Он кивнул. — Вторичный пол определён. Поздравляю. Вы — омега. Пауза. — …Чего? — Омега. Доминантный. Редкий случай. Физически вы крепкий, инстинкты нестабильные — но это пройдёт. Начало активности — в течение ближайших месяцев. В голове гул. Всё как в тумане. Он не помнил, как вышел из кабинета. Не слышал, что говорили бабушка с дедом. Только сидел и смотрел в пол. Омега. Не бета. Не альфа. Омега. И не простой — доминантный. Что это вообще значит? Почему сердце колотится, как будто он попал в беду? Почему в груди холодно и горячо одновременно? Рядом бабушка уже гладила его по спине, дышала ровно, спокойно. — Всё хорошо, котик. — Нет… — прошептал он. — Они... они же не любили омег. — А мы любим тебя. Целиком. Даже твоё звериное «я». — …Я не знаю, что теперь делать. Дед сел рядом, положив руку ему на плечо. — Жить. Учиться. Быть собой. У тебя будет течка, будет метка, будет и стая — рано или поздно. Главное, не сдерживай себя. Твой зверь — сила, а не позор. И Сакура кивнул. Неуверенно. Но кивнул.                                      *** Сакура сидел на веранде, уставившись в кружку с остатками зелёного чая. Ветер шевелил его бело-чёрные волосы, ушки дёргались от каждого шума. Хвост чуть подрагивал — он волновался. Он давно хотел сказать. С тех пор как впервые увидел, как дедушка ловко обезвреживает вора на улице, а потом спокойно ведёт его в участок, будто просто прогуливаются. С тех пор как бабушка объяснила ему, что сила — это не только когти, но и умение быть опорой для других. Но всё равно было страшно. Потому что он — омега. Да ещё и доминантный. А в их старом городе таких как он в телохранители не брали. Омега должен был сидеть тихо, пахнуть приятно и рожать. Не защищать. — Ба, деда… — голос чуть дрогнул. — Я тут… подумал. Ну, типа, я ведь не просто омега. Я… хочу попробовать себя в телохранителях. Он замолчал. Ожидал смешков. Или «не смеши», или хотя бы: «Ну, подумаем». Но тишина повисла недолго. — Хочешь — значит будешь, — ответила бабушка, как будто речь шла о том, какой чай он хочет на завтрак. — Мы тебя знаем. Упрямый, сильный и не по годам зрелый. Дед поставил чашку, всмотрелся в него строго. — Думаешь, слабо тебе будет? — прищурился. — Хочешь — пойдёшь. Но я лично буду тебя тренировать, понял? Уж если станешь телохранителем — стань лучшим. Сакура чуть не выронил чашку. Хвост дёрнулся от удивления, уши встали торчком. — Ты… правда не против? — Против? — дед усмехнулся. — Да ты с детства как маленький хищник. Тебе быть кем-то, кто будет другим спину прикрывать, — самое то. Только запомни, омега ты или нет — дисциплина будет адская. — А форму тебе сошьём, — добавила бабушка с лёгкой улыбкой. — Под цвет твоих глаз. Пусть знают, кто тут настоящий хищник. Сакура с трудом сдержал улыбку — в груди что-то приятно потеплело, будто ему дали разрешение дышать полной грудью. Он не знал, чего боялся. Может, воспоминаний о матери, морщащей нос при слове «работа» в том же предложении с «телохранитель». Или осуждающих взглядов соседей, которые шептались о «неправильных омегах». Но здесь, на веранде, под мягким солнцем и под взглядом деда, который никогда не пиздел просто так, ему стало ясно: он не один. И не сломанный. С этого дня началась новая рутина. Дед поднял утренние тренировки до невозможного — бег по склонам, работа с весом, ловкость, дыхание, даже контроль звероформы. Сакура вываливался на пол после каждой сессии как тряпка, но в душе кайфовал. Он ощущал мышцы, силу, скорость. Своё тело — своё, наконец-то. А бабушка подкидывала учебники, которые обычным школьникам даже не снились. Тактическое мышление, основы медицины, психология. Телохранитель — это не просто кулак, а мозг и сердце в одном флаконе, говорила она. И он жадно впитывал всё. Через пару месяцев, когда на улицах уже теплело больше всего, дед заварил чай, сел рядом и молча передал лист. Сакура взял — и выдохнул. Академия «Сейрё». Полное название: Центр прикладной тактики и индивидуальной безопасности. Готовят телохранителей, агентов сопровождения, стратегов, даже аналитиков. Небольшая, но жёсткая академия в соседнем префектурном городе. С поступлением туда не шутят. — У нас там знакомый старый работает. Если захочешь — подадим заявку. По твоим результатам тебя точно возьмут. Сакура молча кивнул. Он не знал, почему у него глаза защипало. Может, потому что впервые кто-то не просто разрешал мечтать, а помогал её схватить за горло и не отпускать.                                    *** Прощание с бабушкой и дедом было коротким. Он обещал писать, они обещали не волноваться. В рюкзаке — книги, смена формы, бутерброды и оберег от бабушки, сшитый из кусочка старого пледа. В груди — тихий гул тревоги и странного предвкушения. Академия «Сейрё» встретила его свежим воздухом, широкими дорожками между корпусов и запахом дерева. Не лакированного, музейного — а настоящего, живого, как у дедушки в мастерской. Здесь всё было… иначе. Во-первых, вон там — лиса с белыми ушами в кроссовках прыгает через забор, под смех преподавателя. Там — парень с волчьим хвостом зевает прямо на скамейке. Никто не прячет звероформу, уши, клыки, феромоны — всё на виду. Всё часть учебы, часть жизни. Здесь никто не делает вид, что оборотни — "люди, просто немного другие". Здесь оборотни были собой. Во-вторых — дисциплина. Он ещё не успел выдохнуть после регистрации, как его отправили на вводную лекцию. Без церемоний. Без "новичок, располагайся". Всё строго. Даже если ты — подросток с глазами, как небо и золото, тебя ждут не сопли, а режим и вызов. Система была непривычной: не по годам и классам, а по уровням. Младшие — новички, только вступившие. Средние — те, кто прошёл первые курсы и доказал, что может работать в команде. Старшие — уже почти действующие специалисты, некоторые сопровождают политиков или работают на частные охранные компании в стажировках. Факультеты разделены по направлениям — аналитика, сопровождение, тактика, физическая охрана. И даже внутри — градация по типу: для доминантов отдельные классы с занятиями по контролю инстинктов и взаимодействию с другими феромонными типами. Омег было мало. Особенно доминантных. В младшем потоке Сакура был один. Он это почувствовал сразу. Не по взглядам — по тишине. Когда он прошёл мимо группы, чьи феромоны были в основном бета и рецессивные альфы, воздух чуть сгустился. Кто-то замер, кто-то принюхался. Омега. Но… не такой. Его не перепутать. У него запах не "успокаивает" — он делает шаг вперёд и будто говорит: "Я защищу." И это пугало. Или восхищало. Или вызывало злое любопытство. Сакура просто шагал мимо, с рюкзаком за спиной, с прямой спиной, с тихой уверенностью, которую ему вбивали с весны. Он пришёл учиться быть сильным. Не чтобы стать кем-то в чужих глазах, а чтобы в своих — не дрогнуть. Первое время было… пусто. С утра — подъём, пробежка. Потом завтрак в столовой, где его старались не замечать. Криво, но не враждебно. Просто будто бы не знали, что с ним делать. Омега. Доминантный. Без стаи, без сопровождения. Слишком резкий, слишком молчаливый. И пахнущий не как “дом”, а как “опасность”. Днём — лекции. Психология, тактика, феромонные реакции, анатомия. Преподаватели были как дед — строгие, знающие, не сюсюкают. Он уважал это. Хоть где-то с ним разговаривали, как с человеком, а не как с хрупкой вещью. На практиках было хуже. Когда они в первый раз работали в парах на симуляции «эвакуация под давлением», никто не хотел идти с ним. Один бета-мальчишка из вежливости махнул рукой: — Погнали, чё уж. Через пять минут был выведен с поля — его накрыло феромонной волной, когда Сакура в прыжке перекрыл "нападение" на манекен. Парня вырвало. После этого его не звали даже в запас. Сакура не винил. Он просто учился один. Отрабатывал приёмы до мозолей, слушал записи лекций в наушниках по ночам, писал конспекты на коленке в спортзале. Учителя это замечали. Никто не хвалил. Но на втором месяце ему разрешили участвовать в тренировочной миссии. Настоящая. Инструктор стоял у карты: — Сценарий: эвакуация клиента из здания после нападения. Два входа, возможные ловушки. Работаете группами по трое. Кто без группы — сам. Сакура был сам. Он не жаловался. Просто вышел первым. У него дрожали пальцы, когда он держал муляж-коммуникатора. Но он дышал правильно. Шагал мягко. Чувствовал — запахи, звуки, давление феромонов в воздухе. Как ветер перед бурей. Когда он добрался до "клиента", не сделав ни одной ошибки, инструктор только кивнул: — Быстро. Чисто. Но в одиночку долго не протянешь. Подумай. Сакура не ответил. У него внутри было всё равно светло. Он знал — справился. Но вечером, сидя один в общей комнате, с лапой звероформы вместо руки, случайно вывернутой при манёвре, он впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему одиноким. Захотелось просто... чтобы кто-то сел рядом. Молчал. Понял.                                      *** В академии началась новая волна поступлений. Переводы из других филиалов, частные рекомендованные студенты, те, кто прошёл личное одобрение директоров. Как водится, половина новеньких — напыщенные придурки, вторая — слишком нервные, чтобы дышать ровно. Сакура просто наблюдал. Ему было плевать. Он и так еле держался: учёба, тренировки, одиночество — всё вперемешку. Он научился не надеяться. Не привязываться. Именно поэтому его взбесило, как они вошли. Двое. Абсолютно одинаково-белые, как первый снег. Волосы, уши, хвосты. Только глаза разные: один — с красными, как леденец, второй — с жёлтыми, как мёд в свете лампы. Шли легко, вальяжно, будто это не элитная академия боевых телохранителей, а прогулка по заднему двору. Болтали. Смеялись. Один — раскидывая руки и что-то вертя в пальцах. Второй — чуть сзади, молча, с ленивой, но цепкой улыбкой. — Это кто, блядь, такие? — буркнул кто-то рядом. — Близнецы из филиала в Наре, — ответили. — Альбиносы. Редкий ген. Говорят, сами себя отрекомендовали, без спонсоров. Сакура не отреагировал. Плевать. До первой тренировки. Их ставили в пары. У Сакуры, как обычно, не было ни одного добровольца. Инструктор отрывисто кивнул: — Химэдзима, станешь с Харукой. — Мы оба? — вскинулся тот, что с красными глазами — Хинацу, если Сакура правильно запомнил. — Поочерёдно. Один в напарники, другой — наблюдатель. Меняетесь каждые пять минут. Он уже тогда должен был насторожиться. Но слишком устал. Сакура занял оборону без слов. Райо стал прикрытием. А вот Хинацу... творил какую-то чёртову акробатику. Вместо чёткого удара он прыгал, вертелся, болтал в процессе: — А ты знаешь, что у тебя уши такие маленькие, что мне хочется их кусать? — Что, серьёзно, не альфа? У тебя такая моська злая — прям начальник. — А ты вообще ешь? У тебя такие костлявые плечи — хочешь, я пирог спеку?.. Сакура стиснул зубы. Один раз. Второй. Когда Хинацу сделал кульбит, залетел ему под руку, чуть не уронил их обоих, а потом ещё и рассмеялся: — Ну и неловкий ты, котёнок. Зато прикольный! Сакура резко развернулся. — Да пошёл ты нахуй. Громко. Ясно. Без намёков. Хинацу замер. Райо поднял бровь. В зале воцарилась тишина. Даже инструктор моргнул медленно. — Блядь, вы заебали, — добавил Сакура, бросая взгляд между ними. — Оба. Отвалите. Просто. Отвалите. И ушёл. Под ахуевшие взгляды всего зала. Впервые. За почти месяц — первый настоящий срыв. Он держался. Он старался. Но этот долбаный Хинацу с его обнимашками и шуточками про пироги — сорвал всё. Тишина длилась ещё секунды три. Хинацу вдруг дёрнулся, положил ладонь на грудь. Щёки пылали. Хвост вздёрнулся и дёргался, как от жара. Он выдохнул: — Меня... меня впервые так прямо кто-то послал. — И? — Райо поднял бровь. — Он такой милый. Я хочу, чтобы он злился на меня ещё! — с придурковатой улыбкой, распахнув объятия, будто обнимает воздух. — Не знал, что ты такой тупой, — пробурчал Райо, морщась. — Тебя реально возбуждает, когда тебя швыряют матом? — Если он… он — да. — Господи. Сдохни. — Сам. Хинацу ещё долго не мог успокоиться, вцепился в бутылку с водой, посасывал трубочку и при этом тихо хихикал. Райо рядом выглядел так, будто думает: "Усыпить бы тебя нахрен, а потом извиниться за тебя всем". Но оба уже знали — Сакура Харука стал для них не просто "тихий странный котик". Он стал центром. Только ни один ещё не понимал, насколько сильно их к нему тянет. С тех пор близнецы начали странную, криво работающую, но упорную тактику "установления дружбы". Если это вообще можно было назвать дружбой. Они не лезли в лицо — Хинацу пообещал "не трогать котёнка, пока тот не захочет сам", — но держались где-то рядом. Всегда. Как два белых хвоста на периферии. Как фантомные тени, которые будто случайно появлялись в столовой, тренировочном зале, у входа в раздевалку. Сакура делал вид, что их не замечает. Но замечал. Он замечал, как каждый раз после тренировки Райо ставил на его стол бутылку воды. Молча. Или как Хинацу, проходя мимо, вроде бы случайно оставлял на его стуле сладкую булочку. Или шептал фразу в духе: — Ну и чё ты такой грустный, как будто тебя обняли и больше не хотят… Сакура рычал в ответ. Или просто уходил. Но булочки ел. Воду пил. А ещё начал замечать, что рядом с ними… легче. Как будто в комнате не давит воздух. Не так сильно. Иногда Хинацу не говорил ничего, просто садился в углу и что-то рисовал — чаще всего его. Как бы невзначай. И когда Сакура однажды поймал его на этом взглядом, тот протянул скетч: — Вот ты, когда злишься. Вот — когда устал. А это... когда смотришь на лапшу. Мой фаворит. — Уйди, — буркнул Сакура. — Никогда, — ответил Хинацу. Почти нежно. На третьей неделе после инцидента на тренировке, они оказались в одном блоке на групповом задании. И, конечно, инструктор снова ткнул их в пару. Сакура уже молча кивнул — он смирился. Почти. Но как только они вышли на полигон, Хинацу снова начал свой цирк: — Слушай, у тебя такой взгляд… ты когда-нибудь пробовал быть учителем? Я бы точно слушался. Или… не слушался. Но ты бы меня поставил в угол? Сакура закатил глаза и выдохнул. — А если серьёзно… — вдруг тише, почти искренне. — Ты классный. Даже когда бесишься. Особенно тогда. Сакура остановился, прищурился: — Ты совсем ебнулся? — Ну… — Хинацу пожал плечами, улыбаясь. — Немножко. Ты помог. И снова запрыгнул вперёд, ловко уходя от удара, затем — назад, прячась за Сакуру. Они сработали почти синхронно, хотя Сакура ни разу не просил помощи. Но Райо держал фланг, Хинацу отвлекал, а он бил точно. Гладко. Без суеты. После тренировки никто ничего не сказал, но инструктор долго смотрел им вслед, а потом пробормотал: — Работают как стая, чёрт бы их побрал. Вечером, когда Сакура сидел в пустой аудитории, перебирая записи по боевой тактике, дверь отворилась — без стука, конечно, — и туда ввалилась белая вихрявая тварь. — Привет, я ничего не трогаю, просто сижу, дышу и обожаю тебя, — быстро выпалил Хинацу и плюхнулся рядом. — Ещё одно слово — и я сделаю из тебя шапку. — Хочу с ушками. И чтоб пушистая. Сакура устало уставился в потолок. — Ты неисправим. — Зато ты уже не уходишь, — довольно протянул Хинацу. — Прогресс, котёнок. Скоро обниматься начнём. — Только через мой труп. — Уточни, чей. — Иди нахуй. — Уже был. Возвращаюсь. С булочками. Райо не вмешивался. Первые пару дней он только наблюдал, как брат паясничает, а Сакура вот-вот сожжёт его взглядом. Но потом, ближе к вечеру, когда Сакура однажды остался в спортзале допоздна, он просто молча подошёл и поставил рядом бутылку воды и пластырь. — У тебя на пальцах кровь, — сказал он. — От меча. Сакура бросил на него усталый взгляд. — Я знаю. — И? Ты хочешь, чтобы инфекция была, или просто не привык, что кто-то замечает? Молчание. Райо наклонился, аккуратно взял его руку. Протёр спиртом, заклеил. — Не надо отвечать. Просто не упрямься каждый раз, когда кто-то хочет быть рядом. Он ушёл без слов. А Сакура потом ещё долго не мог выбросить этот пластырь, даже когда он уже отклеился. Потом была ситуация на улице. Один из старших курсов, альфа, решил поиздеваться. — Эй, кисик, чего один? Где твои белоснежные хвостатые фанбои? Сакура уже собирался пройти мимо, как вдруг из-за плеча вынырнул Хинацу: — Тут кисик не один. Тут кисик с мангустом. И буквально за мгновение — прыжок, хруст. Альфа оказался на земле, уткнувшись в грязь, а рядом появился Райо: — У тебя язык слишком длинный. Мы его поправим. Вежливо. Без синяков. Почти. Сакура смотрел на них, как на ненормальных. — Вы что, блядь, сектанты? Хинацу фыркнул: — Если и да, то твои. — Нет, — сразу ответил Сакура. — Ну, пока нет. Но я люблю трудности, — подмигнул Хинацу. — Особенно когда у них ушки шевелятся от злости. Сакура развернулся и пошёл прочь. Но впервые за месяц уголок его губ дёрнулся вверх. Почти незаметно. Почти.                                      *** Всё началось с того, что на собрании курса учитель бодро заявил: — Так как часть наших учеников переведена в старший поток за особые успехи, а новички всё прибывают, придётся немного уплотниться. Кому-то не повезёт — придётся делить комнату. Но! У нас есть исключение — Харука, ты всё это время жил один. Ты же не против, если теперь у тебя будет компания? Сакура уже начинал медленно поднимать бровь. — Зависит от компании. — Ну, ты вроде нормально общаешься с Хинацу и Райо, — сказал учитель, бросив взгляд на стоящих рядом братьев. — Они к тебе и пойдут. И ещё один — новенький омега, Аоба Харуто. Только поступил, тихий парень, проблем не создаст. Думаю, вы уживётесь. — Охуенно, — пробормотал Сакура. — Будет весело. Двое омег в одной комнате, один альфа и бета. Ещё бы канделябр и свечи — и устраиваем обряд. Комната, конечно, была не совсем комната — мини-квартира на четверых: две отдельные зоны, разделённые перегородкой, в каждой по двухъярусной кровати. Братья — на одной стороне, Сакура и новенький — на другой. Плюс маленькая ванна с душем, туалет, стиралка и крошечный балкончик. Хинацу, вломившись первым, сразу застолбил верхнюю койку. — Я сверху! Райо, как обычно, снизу, тебе это даже нравится, признайся. — Закрой рот, — сухо отозвался тот, ставя свою сумку к кровати. — Не порть первое впечатление о нашей семье. — Поздно, — буркнул Сакура и глянул на свою сторону, где стояла уже чья-то сумка. У самой кровати сидел парень. Светлые волосы, мягкие, чуть завитые, на голове — венок. Живой, будто только с поля. Парень медленно поднял глаза. Глаза были светлые, почти прозрачные, и в них не было ни капли испуга или напряжения. Он просто… смотрел. Как будто уже всё понял, принял и просто ждал, пока с ним заговорят. — Аоба Харуто, — сказал он, голос мягкий, будто шелест листьев. — Привет. Сакура молча уставился на него. Потом на венок. Потом снова на него. — Ты серьёзно с этим ходишь? — кивнул на голову. — Ага, — Харуто чуть наклонил голову. — Он живой. Мне так проще. — Проще что? — Быть собой. Или хотя бы не быть другим. Хинацу уже заглядывал через перегородку, прикидывая, можно ли как-то оценить нового соседа с точки зрения «дразнить-не дразнить». Райо просто прошёл мимо в ванную, бросив: — Надеюсь, у вас не будет боев за мыло. — У нас есть стиралка, — философски заметил Харуто. — Можем мирно делиться. Сакура ничего не ответил. Просто сел на нижнюю койку, напротив Харуто, и выдохнул. Тот, к его удивлению, даже не начал приставать, не полез с вопросами. Только сидел, иногда глядя в окно, иногда — в свой телефон. Не листал, не играл, просто держал. Через какое-то время он вдруг произнёс: — Ты пахнешь как мята и молоко. Это… довольно спокойно. — Это не тебе знать, — отрезал Сакура, даже не глядя. — Я просто сказал. Мне не нравится запах, который вызывает тревогу. Помолчали. — Лаванда, да? — глухо спросил Сакура, уткнувшись в стену. — С мёдом. Да. Прости, если раздражает. — Не раздражает. Противно, что спокойно. — Это про тебя или про меня? Сакура ничего не ответил. Но потом вдруг задал вопрос, на который сам не ожидал, что вообще откроет рот: — Ты чего сюда поступил? — Хотел исчезнуть. Но не получилось. Пришлось жить. Тихо. Без пафоса. Как будто просто сообщает, что идёт дождь. И именно в этом была его странная магия — он не цеплялся, не вторгался, а просто… был. — Если ты сейчас начнёшь пытаться подружиться — я тебе пасть набью, — предупредил Сакура, улёгшись. — Хорошо. Я просто посплю. И он реально лёг. Молча. На своей койке, на верхней. Через минуту Сакура услышал, как венок тихонько звякнул о деревянную панель кровати, и больше звуков не было. Ни дыхания, ни движения — как будто парень исчез. Хинацу из-за перегородки зашептал: — Бля, а он что, призрак? — Нет, — отозвался Райо. — Просто нормальный человек. У нас с этим туго. Сакура молчал. Но в какой-то момент рука сама дотянулась до его стороны кровати и скинула одеяло, будто случайно оставляя место. И сам он уснул чуть быстрее, чем обычно. А Харуто с верхней койки слышал, как выравнивается его дыхание. И чуть-чуть, едва заметно, улыбался глазами.                                      *** Сакура проснулся от ощущения тяжести — будто кто-то положил на него тёплый мешок. Или, блядь, кота. Только этот кот дышал прямо в лицо. Открыл один глаз — и тут же второй. На его груди, распластав лапки и будто вроснув в него взглядом, сидел мангуст. Белоснежная шерсть блестела в утреннем полумраке, длинный хвост слегка подрагивал от еле сдерживаемого возбуждения, а уши были прижаты — то ли от напряжения, то ли от восторга. Мангуст не спал. Он просто смотрел. Сакура тоже. И с каждой секундой становился всё ближе к тому, чтобы устроить утреннее убийство. — Ты серьёзно, блядь?.. Мангуст чуть дёрнулся, тонкие лапки отступили назад, и в следующее мгновение его тело растворилось в мягком всполохе, как будто снежная пыль слетела с ветки. И вот уже на Сакуре, удобно устроившись, сидел абсолютно голый Хинацу, с длинными ушками, подрагивающими от сквозняка, и пушистым, вальяжно подёргивающимся хвостом. — Доброе утро! Ты так мило спал, у тебя один глаз дёргался — как у кота, когда он видит сон про еду, — радостно забубнил Хинацу, наклоняясь поближе. — Я подумал, ты не проснёшься, а у тебя такой уютный живот… Шлёп. Одеяло полетело в него как снаряд. Сакура, уже не пытаясь держать лицо, рывком сел, скинув Хинацу с себя. — Съебал нахуй с моей стороны, — прорычал он, вставая. И, не давая тому опомниться, наступил пяткой прямо на его грудь, придавив к полу. — Или реально скину с балкона. Хуй с тем, что этаж низкий — добью потом. Он цыкнул, развернулся и, не оглядываясь, направился в ванную, громко хлопнув дверью. Харуто в этот момент был на балконе, облокотившись на перила. Лёгкий утренний ветер трепал его волосы, а венок на голове чуть сдвинулся. Он даже не обернулся — будто заранее понял, что там внутри происходит нечто, к чему душа его тонкая не готова. На полу Хинацу драматично застонал, придерживая одеяло, и посмотрел на брата, который методично заправлял свою кровать. Весь вид у него говорил: «меня здесь нет, меня не существует, я обычный шкаф, проходите мимо». Хинацу, придерживая одеяло, встал и, подмигнув брату, драматично сказал: — Он на меня наступил, Райо! Я не буду неделю мыться! Своей ногой! Считай, это будет метка близости. Райо даже не повернулся. — Каждый раз, — выдохнул он, будто это мантра, — каждый раз я жалею, что мы братья. — Ты просто не понимаешь глубину моей драмы! — Я понимаю, что глубина твоей драмы ограничивается толщиной твоей кожи, — всё так же спокойно ответил Райо, аккуратно складывая одеяло.                                      *** Почти месяц они жили втроём, а теперь — вчетвером. И сперва это казалось Сакуре личным адом. Хинацу вечно громкий, шатается по комнате в одних трусах, с наглым хвостом, болтающимся из стороны в сторону, как маятник у психа. Райо — тихий, но тот ещё гробовщик по энергетике, вечно со своим "не ори", "не дыши", "не трогай ножи". А новый — этот Харуто — вообще как призрак. Было ощущение, что он появляется только тогда, когда все замолкают. А стоит заговорить — он уже на балконе, с телефоном в руке, будто фоткает облака или пытается слиться с воздухом. Но шли дни, и шум стал привычным. И тишина — тоже. Сакура понял, что Хинацу не просто ебанутый, а ебанутый заботливо. Мог нести три булки из столовки, чтобы всем хватило, забыв, что сам не ест с утра. Мог засунуть Сакуре под подушку заряженную грелку, если тот вернулся поздно и злой, но делать вид, что "это не я, ты что, у меня лапки". Райо — вроде бы ледяной и нелюдимый, но если кто-то из них чихал, первым приносил таблетки. Если Сакура задерживался, оставлял ему ужин в микроволновке. А иногда просто клал руку на плечо, когда в комнате было слишком громко или слишком тихо. Без слов, без взглядов. Просто… был. Харуто — совсем другой. Он не ел быстро, не говорил громко, не спорил. Но однажды Сакура проснулся от того, что кто-то натянул ему одеяло до подбородка. И когда посмотрел в сторону балкона, заметил, как Харуто скрылся за шторой. Он не лез, но присутствие его было как тёплый пар над чашкой чая. Ненавязчивое. Согревающее. И Сакура, сам не заметив как, начал ставить его кружку рядом со своей, когда наливал чай. Молча отодвигал Хинацу, если тот садился слишком близко к Харуто. Шептал "не трогай его, а то укушу" — и никто не сомневался, что укусы будут с мясом. Со временем это стало выглядеть как хаотичная стая. У каждого — свои заморочки, но каждый — на своём месте. Сакура злился на них, бурчал, психовал, но больше не мог представить, что они живут не вместе. Особенно Харуто. Он хоть и молчаливый, но в моменты, когда смотрел на него — было ощущение, будто этот взгляд держит Сакуру от того, чтобы сорваться и разнести всё. И в какой-то день всё пошло не так. Обычно тихое утро. Райо уже ушёл на тренировку, Хинацу шарится в душе, напевая какой-то анимешный опенинг. Сакура щёлкает по телефону, сидя на своей койке. И тут он чувствует… Сладкий, плотный запах. Как цветы в жару. Как мёд, который подогрели. Он поднимает голову. На своей кровати, сжав одеяло в кулаках, сидит Харуто. Его уши прижаты, глаза красные, дышит неровно, будто проглотил воду и не может выбраться. Лоб в испарине. Всё тело дрожит. Сакура сразу встаёт. Чувствует, как у него внутри включается то, что не включает никто. Не голова — инстинкт. — Эй… — голос становится тише. Мягче. Он почти не дышит, чтобы не запугать. — Смотри на меня. Всё нормально. Ты в комнате. С нами. Всё нормально. Харуто срывается, качает головой, прячет лицо в колени. Сакура осторожно приближается. На уровне глаз — его феромоны. Он ощущает их, как запах летнего вечера, слишком раннего. Это не должно было случиться. Его тело говорит: он один. Он в панике. Он мой. Сакура присел почти вплотную, не касаясь — ещё нет. Рука сама поднялась, отводя со лба Харуто влажные, сбившиеся в липкие пряди волосы. Харуто тихо, сдавленно застонал от боли, и Сакура увидел, как уши у того дрожат, судорожно прижимаются к голове, будто пытаясь спрятаться от собственного тела. Хвост — тонкий, нервный — обвился вокруг ноги, будто пытался её удержать, не дать сорваться и убежать. Сакура выругался себе под нос, тихо, но зло, и резко поднял его лицо, большим пальцем удерживая подбородок. — Дыши. — Голос низкий, как грохот грозы перед ливнем. — Не вздумай, слышишь, блядь, не смей задерживать дыхание. Глаза Харуто расширились. Он вздрогнул и повёл носом, чуть запрокинув голову, будто впервые вдохнул за последние минуты. Его зрачки дёрнулись — и он резко потянулся вперёд, уткнулся лицом в шею Сакуры, почти вслепую, как котёнок, ищущий тепло. Секундой позже тонкие пальцы вцепились в его рубашку, обвили талию, потянули ближе, впечатывая Сакуру в дрожащее, перегретое тело. Он не сопротивлялся. Нет… не мог. Он чувствовал, как в нём просыпается зверь. Тот самый, которого родители учили держать на цепи. Но сейчас — не время для страха. Сейчас рядом был тот, кто сломался. И его надо было защитить. Сакура сжал Харуто в ответ. Осторожно. Словно склеивая осколки. В его дыхании — мята и молоко, тёплый, успокаивающий запах, которым он пропитал пространство между ними. — Всё нормально, — шепчет он, медленно поглаживая того по спине, чувствует, как судороги отступают. — Ты не один, понял? Не один. Дверь в комнату хлопает. — Сакура? — голос Хинацу, весёлый, чуть сорвавшийся. — Ты не видел мою… Он замолкает. В воздухе — сладкий, густой запах, от которого першит в горле. Хинацу застывает на пороге. Его уши подрагивают, хвост вздыбился. — …блядь. Сзади появляется Райо. Он молча нюхает воздух, глаза сузились. Белые уши слегка дёрнулись, хвост опустился, зрачки расширились. — Закрой дверь, — тихо говорит он. — И воду принеси. Холодную. Хинацу кивает, как робот, и исчезает. Райо остаётся стоять. Молча. И смотрит, как Сакура прижимает к себе Харуто, как тот цепляется за него, как будто жизнь зависит от тепла чужого тела. Сакура встречается с ним взглядом — тяжёлым, хищным. И тихо рычит: — Он мой. Пока — мой. Не лезьте. Райо ничего не отвечает. Просто кивает и уходит, закрывая за собой дверь. В комнате снова только они двое. И шорох дыхания, и биение двух сердец. Он чувствовал, как тело Харуто начинает по чуть-чуть расслабляться, хотя дрожь пока не уходила. Сакура молчал, не торопил. Просто держал. И гладил, тёплой, уверенной ладонью — по спине, по волосам, по уху, которое мелко тряслось у него под пальцами. И шептал: — Ты не ломаешься. Это не слабость. Это просто… не вовремя. Но мы справимся. Я рядом, понял? Всё под контролем. Он сам удивлялся, насколько спокойно это говорит. Насколько чётко чувствует: Харуто его. Не по праву, не по иерархии — просто по инстинкту. Он в своём гнезде, и должен защищать. Оберегать. Греть, пока трясёт. И его не смущало, что он сам до сих пор в халате, что на груди у него пятно от чужого пота, что чужой хвост всё ещё трётся о его бедро. Когда Хинацу вернулся с водой, он уже не пыжился, не шутил. Просто молча подошёл и поставил стакан рядом. На секунду задержался, бросил взгляд на Харуто, потом на Сакуру. — Если что — я в коридоре, — тихо. — Спасибо, — буркнул Сакура, не глядя. Хинацу ушёл. Через минуту Харуто чуть шевельнулся. — Прости… — прошептал он. Голос хриплый, почти детский. — Я не хотел. Это просто… резко. Я даже не… — Тише. — Сакура ткнулся лбом в его висок. — Ни слова больше. Потом разберёмся. Первый день был адом. Второй — тоже. На третий стало полегче. Сакура почти не отходил от Харуто: кормил, поил, следил за температурой, помогал перетерпеть приливы. Райо таскал еду и лекарства, держал остальных подальше. Хинацу дежурил в коридоре, отбивался от любопытных соседей и преподавателей. Они даже не обсуждали, кто что делает. Всё само выстроилось. Инстинкты знали, кто за что отвечает. Харуто перестал дёргаться во сне. Начал нормально есть. Иногда даже пытался пошутить. Сакура злился, когда тот вставал без разрешения, шипел, приказывал лечь обратно. А потом приносил чай и шарфик, и поправлял подушку. Он ненавидел их, да. Но… по-своему. Так, как можно ненавидеть тех, кого ты хочешь держать рядом. С кем хочется драться — но чтобы после обнимались. Такая странная, покусанная привязанность. Райо стал улыбаться чаще. По-своему — еле заметно. Но Сакура видел. И видел, как тот всегда стоит между ним и чужими, как ловит любой шорох. Хинацу больше не лез в кровать, но иногда засыпал, свесившись с края матраса. Типа «мне тут удобно, окда?». И мурлыкал во сне. А Харуто теперь не шарахался. Не боялся задеть. Просто смотрел в упор, с каким-то тёплым вызовом. Словно говорил: я помню, как ты меня держал. И теперь я твой, хочешь ты этого или нет. И Сакура… не возражал. Всё вроде бы шло как надо. Каждый начал тянуться к другому — по-своему, криво, со скрипом, но тянулся. Сакура, конечно, первое время шипел, огрызался, посылал куда подальше и закрывался в ванной с миской лапши. Но мало что помогало. Стая — она липнет. Лезет. Греет. И рано или поздно ты к ней привыкаешь. Он и привык. Утром он даже толком не проснулся, только зарычал в подушку, когда за дверью что-то с грохотом упало. — Хинацу, ради всего святого! — Райо звучал устало, как отец троих детей и пса, и всех сразу в одном лице. — Это был эксперимент! — вопил Хинацу. — Я проверял, выдержит ли табуретка мой вес с разбега! — Не выдержала. — Потому что я тяжёлый от любви и обаяния! Сакура стонал. И не от боли — от раздражения. Шум вроде стих. И он уже почти поверил, что судьба смилостивилась и даст ему ещё десять минут сна… Ага. Щас. Совсем лёгкий звук — еле уловимый, как дыхание. Кто-то ступил на край его кровати. Осторожно, будто боясь спугнуть. Сакура не открыл глаз, но лоб нахмурил, голос выдался хриплым, со слипшимися словами: — Если ты подойдёшь ближе, я правда возьму тебя за хвост и выкину с балкона. Без шуток. Он знал, кто это. Кто ещё лезет к нему по утрам в звероформе, как пушистая напасть? Мангуст в ногах вздохнул. Протяжно и жалобно. Потом уселся, поджав лапы, прямо у Сакуриной икры. Тот натянул на себя одеяло, резко, словно пытаясь сбросить с себя и зверя, и день, и всё происходящее в этом доме. — Не прижимайся, тварь, — пробормотал он. — Ты холодный. Мангуст обиженно всхлипнул. Настоящий артист. — Я слышу, как ты пытаешься изобразить страдание, — рыкнул Сакура в подушку. — Не работает. Несколько секунд — тишина. И вдруг лёгкое движение. Что-то тёплое ткнулось в его бок. Потом ещё раз. Потом хвост. Хвост, сволочь такая, начал укладываться под одеяло. — Хинацу! — зашипел Сакура. — Мррррмр, — донеслось снизу, будто извиняясь. Или мурлыча. Чёрт его знает. Эти беты — вообще без тормозов. Сакура приподнялся, приоткрыв один глаз. Белый комок нагло растянулся в ногах и даже не думал сваливать. — Я не знаю, каким надо быть ублюдком, чтоб пристраиваться ко мне в постель без разрешения, — пробормотал он. — Но ты определённо им являешься. — Хинацу, ты опять в его кровати?! — донёсся крик Райо. — Нет! Он сам меня позвал! — Лжец ты белошёрстный! — взревел Сакура и, наконец, скинул одеяло. Мангуст успел сигануть с кровати и уже у двери начал превращаться. Хинацу стоял там, по пояс в одеяле, и сиял как дебил с котиком вместо мозга. — Доброе утро, солнце! Я подогрел тебе тапки своим телом! Сакура схватил подушку и швырнул. Хинацу поймал и прижал к груди, будто подарок. — Он даже бросает в меня с любовью, — растроганно выдохнул он. Сакура цыкнул и пошёл умываться. Харуто, всё это время зевавший на кухне, лениво прокомментировал: — Это они так флиртуют или Сакура реально когда-нибудь убьёт его? Райо тяжело налил себе кофе: — Надеюсь, убьёт. Или хотя бы укусит. А то Хинацу от этого точно сдохнет от счастья. Сакура вышел из ванной минуты через пять — волосы ещё чуть влажные, аккуратно уложенные, одетый как всегда с иголочки: будто и не жил с двумя раздолбаями в одной комнате, а с утра снимался для глянца. — Доброе утро, — бросил он невозмутимо, даже не глядя. То ли Харуто, то ли Райо, не важно. Хинацу он проигнорировал полностью, за что тот снова чуть не устроил себе мини-траур и дунул нос в свою футболку. Как обычно. Сакура просто закрыл за собой дверь. Без спешки. Без суеты. Но внутри... что-то чесалось под кожей. Как будто мир стал на полтона громче. Как будто чужие взгляды стали плотнее, почти вязкие. Слишком много звуков, запахов, движения. Он списал это на недосып, может, на херовое давление. До самого здания дошёл без происшествий. Даже успел попить сладкий кофе из автомата и проигнорировать чью-то попытку познакомиться. Но уже в раздевалке спортзала воздух стал липким. Густой, как перед грозой. Каждый чёртов феромон разъедал Сакуре лёгкие, будто кто-то вылил туда кипяток. Сегодня было хуже обычного — каждый новый запах резал по обонянию, оставляя после себя зуд, как будто в коже застряли сотни невидимых игл. Всё чесалось. Всё. Внутри и снаружи. В душевой он кое-как заставил себя скрыть уши и хвост — засунул зверя обратно под кожу, пока вода лилась ледяной струёй. Но с каждым новым альфой, заходящим в спортзал, его тело дёргалось само. Хотелось выпустить когти, ощетиниться, царапать, кусаться. Просто чтобы никто не подошёл. Не посмотрел. Не вдохнул его запах. Не сделал вид, будто понял его. Но, конечно, всегда найдётся один, кто решит испытать судьбу. — Я даже не подозревал, что на вашем факультете есть доминантный омега, — с ухмылкой произнёс кто-то, встав рядом. Альфа. Не с их курса, даже не с их факультета. Зато с кучей амбиций и раздутого самомнения. Стоял впритык, расправив плечи, демонстрируя грудь, будто на показ выставил товар. То ли хотел впечатлить, то ли спровоцировать, чтобы Сакура сорвался и его можно было "поставить на место". Сакура стиснул челюсть до боли, дёрнул ухом — и резко отвернулся, цыкнув. Слишком громко. Слишком отчётливо. Этот подонок явно решил, что это — приглашение. — У нас на курсе был такой, — продолжил альфа, голос скользкий, как жирная лужа, — доминантный омега. Собрал себе стаю — альф, омег, кого хочешь. С ним никто связываться не хотел, потому что, ну, опасный. — Он хмыкнул и провёл взглядом по Сакуре, как будто считал каждый его сантиметр. А потом… облизнулся. Быстро, мимолётно. Но Сакура это заметил. И его перекосило. — Ещё один шаг — и обещаю, ты выйдешь из спортзала со сломанным носом, — процедил он, сжимая кулак так, что костяшки побелели. Толкнул его плечом, намеренно, резко. Надеялся — дойдёт. Хотя бы сейчас. Но нет, у придурков, как известно, мозг в паху. — Ну-ну, сладкий, — приторный голос с хрипотцой вцепился в уши. Его феромон — кислый, тяжёлый, как гнилой фрукт в жару — расползся по воздуху. У Сакуры скрутило живот. Захотелось блевануть. Или вмазать. Или и то, и другое. — Ты знал, что в течку не стоит ходить и соблазнять альф? И как вишенка на говнотоппинг — он позволил себе шлёпнуть Сакуру по бедру. Легонько. Как будто это игра. Как будто Сакура — его. Рука Сакуры взлетела сама. Кулак врезался в переносицу с таким сочным хрустом, что даже воздух вокруг будто вздрогнул. Альфа отшатнулся, зашипел, схватился за лицо — кровь пошла тонкой струйкой из-под пальцев. — Ты охуел? — взревел он, глаза налились злостью, когти прорвались сквозь кожу, зверочерты соскользнули наружу: уши, хвост, и злоба, сочащаяся с каждого движения. Но Сакура не отступал. Его запах ударил в лицо — свежий, чуть сладкий, мята с молоком, но сейчас с лёгкой горчинкой, как у травы, по которой только что прошёл пожар. Он зарычал. По-настоящему. — Я тебя предупреждал. Кто-то из его же факультета попытался встать между ними, дернул его за руку: — Эй, тормози! Ты совсем рехнулся?! Омегу трогать — это… Не договорил. Альфа развернулся, как дикий зверь, и без предупреждения вмазал тому в челюсть. Тот отлетел в стену, глухо стукнулся затылком, осел. Сакура в этот момент уже двигался. Его зверочерты вспыхнули сильнее — уши вышли полностью, пушистые, бело-чёрные, торчащие в разные стороны, дрожащие от напряжения. Хвост — длинный, гибкий, как хлыст, вилял за спиной, ловя равновесие. Он пригнулся, как кот перед прыжком, и метнулся в сторону, уклоняясь от когтей. Спортзал наполнился шумом — кто-то вскрикнул, кто-то побежал звать кураторов. Один из студентов поднял телефон и уже снимал, озвучивая происходящее шёпотом, полным охреневания. Остальные, как стая загнанных животных, отпрянули к стенам. Сакура успел вмазать по ребрам — удар короткий, но точный. Альфа охнул, согнулся, но не остановился. Он шёл как танк, глаза налились кровью, зубы оскалены, дыхание резкое, с феромонами, от которых тянуло блевать. Его звероформа пробивалась всё сильнее — уши, почти волчьи, торчали из головы, шерсть проступала по шее, а когти скребли по полу, оставляя борозды. Он прыгнул на Сакуру, прижал его к полу, рыкнул прямо в лицо — дыхание горячее, липкое, со вкусом страха и возбуждения. И тогда — Боль. Резкая. Жгучая. Он не укусил его — он рванул. Клыки вцепились в верхнюю часть уха, сбоку, ближе к краю. Там, где пушистая шерсть мягко переходит в кожу. И когда Сакура дёрнулся, пытаясь вырваться — кусок ушка остался у него во рту. Воздух заполнился металлическим запахом крови. Сакура взвыл. Не как человек. Как зверь. Пронзительно, глухо, яростно. Его тело дёрнулось — и он навалился всем весом, вцепился когтями в плечо альфы и с размаху ударил лбом в переносицу. Второй раз. Тот пошатнулся, и Сакура сбросил его с себя. Кровь текла по шее, капала на пол. Ухо пульсировало, как отдельный орган, бешено, будто вот-вот взорвётся. И он всё ещё не понимал, что это была течка. Что всё это началось из-за неё. Он только чувствовал — весь мир был слишком яркий, слишком громкий, слишком вонючий. Кровь лилась по шее, горячая, густая. Ухо больше не болело — оно горело, как будто туда вогнали раскалённую иглу. Сакура тяжело дышал, смотрел на кусок собственного уха, который всё ещё был зажат в зубах альфы. — Блядь… — выдохнул кто-то. Шорохи. Голоса. Топот. Кто-то пытался подойти — может, из тех, кто снимал. Кто-то звал по имени, но Сакура уже не слышал, не слышал нормально. Всё смешалось: звон в голове, пульс в ране, запах железа и феромонов — всё, всё было слишком. Слишком громко. Слишком близко. Слишком больно. — Расступитесь! Немедленно! — раздался строгий голос с порога. Один, второй — кураторы. Два человека в строгой форме вошли почти бегом, быстро окидывая взглядом зал. Сакура инстинктивно отпрянул от света, от внимания, от грохота ботинок. Он рванулся прочь — без мысли, без цели, просто прочь. Сквозь группу учеников, через коридор, почти на автопилоте, зажимая ухо рукой, оставляя на стенах мазки крови. Он выскочил наружу — в резкий холод, ветер, который хлестнул по лицу, по волосам. Ноги заплетаются, дыхание сбивается, но он продолжал бежать, пока не добрался до старого дерева на краю спортплощадки. Там и осел, почти рухнул — тяжело, на колени, упираясь ладонями в землю. Он трясся весь — от адреналина, боли, злости, возможно, страха, которого не хотел признавать. Ладони, запястья, щека, шея — всё было в крови. Горячей, липкой. Пальцы дрожали, и он сжал кулак, чтобы хоть немного их успокоить, но это не помогло. Он сидел так… минуту? Пять? Никто не трогал. Никто не подходил. Тело постепенно отпускало, дыхание сбивалось с бешеного до срывающегося. Острее пришла боль. Не только уха — всего тела. И слабость — как будто из него выжали всё. Он дрогнул, подняв глаза — и увидел: тот альфа всё ещё лежит у спортзала. Без сознания. Вокруг суетятся кураторы, студенты раступаются, кто-то вытирает кровь с пола, кто-то орёт в телефон. Сакура отшатнулся, будто не сразу понял, что тот уже не двигается. В глазах всё плыло, но адреналин отпустил достаточно, чтобы осознать: Он мог загрызть его. Он реально это мог сделать. Просто… за то, что тот коснулся. — Чёрт… — Голос был не резкий, но чёткий. — Эй, ты… малыш. Слышишь меня? Сакура не сразу понял, что обращаются к нему. Сознание дрейфовало, как бумажный кораблик в унитазе — то вверх, то в темноту. Он моргнул и чуть повернул голову. Перед ним — мужчина в белом халате, с ошарашенным лицом и фонендоскопом, висящим на шее. Сначала стоял, замерев, как будто увидел не ученика, а труп, потом резко метнулся ближе, присел на корточки. — Бля… ухо… — врач выдохнул, протянул руки, но не коснулся. — Ты в порядке? Нет, ты, конечно, не в порядке… Слушай, слышишь меня? Тебе нужно трансформироваться. Срочно. Так будет легче. У звероформы нервные окончания работают иначе — ты вырубишься, но не сдохнешь от болевого шока. Слышишь? Сакура глянул в его сторону, но глаза уже стекленели. Всё тело гудело, как провод под током. Он хотел что-то сказать, пошевелиться, хотя бы зашипеть, но дыхание сорвалось. Последним усилием, почти на инстинктах, он потянулся внутрь себя — туда, где затаился зверь. Щелчок внутри. Сдвиг. Мир перекосился, мышцы дернулись, и… Он провалился в тьму. Очнулся он в тишине. В чистоте. В… мягком. Запах был стерильный, чуть сладковатый — не кровь, не пот, не феромоны, не страх. Простыни тёплые, под боком что-то мягкое. Сакура открыл один глаз — кошачий, с вертикальным зрачком. Всё вокруг казалось больше, выше, но резкости хватало, чтобы увидеть: он в палате. На боку, в своей настоящей форме — мелкий, как и был. Бело-чёрный клубок. Только ухо — то, что осталось от него — было аккуратно перебинтовано, перевязка шла через всю морду и шею, чтобы не сползла. Всё всё равно болело — но иначе, глубже, тупее, как будто это происходило с кем-то другим. Он шевельнулся — лапа задрожала. Не хотелось двигаться. Хотелось спрятаться. Исчезнуть. Или… хотя бы, чтобы никто сейчас не трогал. Но шаги уже приближались. — Он очнулся, — сказал кто-то за дверью. Когда дверь открылась, Сакура напрягся, но тут же понял — бета. Ни намёка на феромоны. Спокойный, ровный запах дезинфекции, и всё. Мужчина в медицинской форме остановился у края кровати, мельком глянув на аппарат рядом — пульс стабильный, давление тоже. Только глаза у него были чуть округлённые — будто до сих пор не верил, что подросток в койке вообще выжил после такого. — Ну наконец, — пробормотал он, закрывая за собой дверь. — Живой… Живой, и уже шевелится, это хорошо. Сакура приоткрыл глаз и чуть повёл хвостом — больше из вежливости. Не было сил. Врач подошёл ближе, встал у койки и начал говорить, по привычке: — Тебе пока нельзя возвращаться в человеческую форму. Потеря крови серьёзная, ухо... — он замялся, глядя на перевязку. — Мы не смогли пришить обратно, извини. Но ты стабилен. Обезболивающее подано, трансформация частично сдерживает нервную активность, так что держись именно так. День-два. Потом… Он остановился, увидев, как Сакура приподнял голову и начал мяукать — отчётливо, с интонацией, хоть и слабо. — Ах, да, — врач хмыкнул, улыбнулся и присел на корточки, выдыхая, — забыл, с кем имею дело. Он отпустил контроль, и у него тут же появились звериные уши — короткие, серо-бурые, как у выдры, и хвост выглянул из-под халата. В ту же секунду все мяуканья Сакуры стали осмысленными. — Он… он чёртова мразь. Где он? — хрипло, раздражённо, но сдержанно. — В отключке, — спокойно ответил врач. — Его от тебя оттащили с трудом. У него сломан нос, челюсть и, похоже, будет сотрясение. Сейчас в изоляторе. На твой факультет, скорее всего, обрушится комиссия. Но тебя, — врач посмотрел внимательно, — не обвинят. Камеры, свидетели, кураторы. Все видели, кто начал. Сакура хотел выдохнуть, но в ту же секунду дверь распахнулась так резко, что он вздрогнул. В палату почти влетел Хинацу, с запыхавшимся лицом и тревогой в глазах. — Хару!.. — Он замер, увидев, каким тот стал. Маленький, перемотанный, в пятнах крови, хоть и высохшей, ухо скрыто под бинтами. — Боже, — выдохнул Хинацу и подошёл быстро, не думая, опустился на колени у кровати. — Мы… Мы слишком поздно пришли. Я… мы бежали, клянусь! Райо только заметил — мы сразу, но… — его голос надломился. Он не рыдал, но глаза явно блестели. Следом зашли Райо и Харуто. Без слов. Просто вошли и встали чуть поодаль. Райо — спокойный, с привычно отстранённым лицом, но глаза не отпускали брата. А Харуто опустил взгляд, будто ему было стыдно просто за факт того, что он вообще что-то пропустил. Врач, не поднимаясь, лишь перевёл взгляд на них. — Только не трогайте его. Пусть полежит. Если нужно — говорите через зверочувствование, он пока в форме не заговорит. Хинацу кивнул, чуть коснулся лапки Сакуры и выдохнул: — Мы с тобой, слышишь? Никуда больше одного. Никогда. Никому. Обещаю. Сакура даже не попытался скрыть раздражения. Фыркнул — громко, с вызовом — и развернулся к Хинацу задом, демонстративно шлёпнув хвостом по его руке. Не сильно, но с таким видом, будто это был чистый удар презрения. Потом лениво мякнул, коротко и зло. Хинацу застыл, моргнул пару раз, а потом обречённо поднял глаза на врача: — Мне кажется, он меня только что послал? Врач едва заметно усмехнулся, поджав губы, и кивнул: — Очень вежливо. Для кота — почти дипломатично. — Спасибо, охренеть как утешил, — пробормотал Хинацу, не зная, то ли смеяться, то ли рыдать. Сакура тихо фыркнул ещё раз, сворачиваясь в клубок на своей подушке. Веки начали тяжело опускаться — усталость, боль, остатки адреналина. Даже ушко, перебинтованное и полустёртое, слегка дёрнулось. Всё ещё болит, но хотя бы рядом кто-то свой. Даже если они — идиоты. Особенно этот придурок, который сейчас пялится на него с таким жалостливым лицом, будто Сакура уже умер. Он зевнул. Медленно. Почти злобно. — Думаю, ему лучше поспать, — врач выпрямился. — Переводить в человеческую форму пока рано. В звероформе боль гасится лучше, тело не сопротивляется медикаментам. — А тот? — хрипло спросил Райо, впервые за всё время. Врач чуть пожал плечами: — В сознание не пришёл. Но выживет. Правда… с носом у него теперь будут проблемы и с челюстью, и с головой тоже. Хинацу отвёл взгляд. Харуто тихо кивнул, будто про себя отметил это. — Я потом скажу ему спасибо, — пробормотал Хинацу, глядя на Сакуру. Сакура, не открывая глаз, выставил лапу и снова шлёпнул его хвостом, чётко по лбу. — Да понял я, понял, всё, молчу, — выдохнул Хинацу, еле сдерживая смех и слёзы одновременно. Как и попросил врач все вышли из палаты, только и осталось звук аппаратов возле кровати. Вечером, когда в палате стало тише, ему принесли лёгкий ужин. Рыбное филе с каплями соевого соуса, мягкий рис и немного бульона. Сакура ел, как автомат — не быстро, но без остановок. Он всё ещё был в звероформе, мелкий комок пушистого чёрно-белого меха, с перебинтованным ухом. Дверь тихо щёлкнула. Кэйдзо зашёл, неся с собой лёгкий запах орехов. Он не сказал ни слова, просто сел на край кровати, скрестив руки, и пару минут молча наблюдал, как Сакура доедает. Кэйдзо Амаи — мужчина лет тридцати пяти, всегда чуть растрёпанный, в мягких вязаных жилетах, с редкими морщинками у глаз и вечным запахом корицы и бумаги. Волосы русые, светлые на концах, собраны в низкий хвост, а бета-ушки — пушистые, как у белки, — часто дрожат, если он волнуется. Хвост — широкий, тёплый, будто одеяло, всегда аккуратно уложен за спиной. Он был не просто заместителем директора, но и почти дядей Сакуры. Именно он помог ему поступить, не задавая лишних вопросов. Просто сказал: «Сейчас ты будешь в безопасности» — и обеспечил это. Котёнок облизнулся, медленно поднял голову и замер, глядя на дядю. Он ждал крика. Морали. Обвинений. Даже лапки поджал, и хвост вжался в бок, будто пытался исчезнуть. Если бы уши не болели — поджал бы и их. Но дядя только тяжело выдохнул, опустил голову и закрыл лицо руками. — …Извини, Сакура… — его голос был хриплый, усталый, — я должен был за тобой больше смотреть. Я же обещал твоему дедушке. А теперь ты… без половины ушка. Сакура отвёл взгляд, сжавшись ещё сильнее. Он чувствовал, что вина в нём пульсирует громче боли. Но дядя продолжил: — Хотя… даже если бы он не просил. Я бы всё равно не смог стоять в стороне. Сакура тихонько приподнял голову, взгляд цеплялся за лицо Кэйдзо, и, как только тот выпустил уши, Сакура заговорил — вслух, в своём кото-языке, но теперь понятном: — Я… слишком резко отреагировал. Всё будто через туман… Это течка, всё только хуже стало... Кэйдзо встал, прошёлся до края кровати, остановился и — почти безэмоционально, но твёрдо — взглянул на него сверху вниз: — Как только он поправится — мы выгоним его. Сакура резко дёрнулся от удивления. Перебинтованное ухо дрогнуло, и он задрожал, тут же уткнувшись в подушку, пряча мордочку. — З-зачем?.. Он же… из семьи богатой… — пробормотал он, глухо, будто боялся сам себя слышать. Недовольное цоканье со стороны дяди было как приговор. Резко, но не зло. Сакура вздрогнул, на секунду замер, подумав, что всё же начнётся крик. Но когда поднял глаза, Кэйдзо уже сидел перед ним на корточках, с усталой, но тёплой улыбкой: — Мы почти семья, Сакура. А если кто-то тронул мою семью — значит, тронул и меня. Пусть хоть из какой семьи — наш юрист уже составляет требование о компенсации. Серьёзной, денежной. Он аккуратно наклонился вперёд и коснулся лбом лба кота, нежно, почти как родитель. — А ты… давай поправляйся. Мне без тебя тут будет скучно. Сакура тихо мяукнул, и впервые за день — не от боли.                                      *** Утро было тихим — настолько, что Сакура слышал, как в коридоре щёлкала тележка с лекарствами. Он всё ещё был в звероформе, свернувшись клубком под одеялом, когда в палату снова зашёл врач-бета, тот самый, что нашёл его под деревом. У него сегодня были более строгие очки, волосы убраны назад, но от этого он казался только мягче — как старший брат, не как врач. — Доброе утро, — сказал он спокойно, подходя к кровати. — Я проверил анализы, состояние стабильно. Ушко зафиксировано правильно. Можешь попробовать вернуться в человеческую форму, если чувствуешь в себе силы. Сакура тихо кивнул, глубоко вдохнул — и медленно стал возвращаться в человеческий облик. Процесс был чуть долгим, но уже через пару минут на кровати снова лежал человек — с всклокоченными чёрно-белыми волосами, без одежды но тело прикрывало одеялом, и тяжёлым дыханием. И тут же он задохнулся, выгнувшись вперёд. Руки резко рванулись к голове — вцепился в виски, сдавливая их так, будто пытался раздавить боль. Уши выстрелили наружу сами собой, остро очерченные, дрожащие, словно стеклянные. — А-а-а… ч-черт, сука... — простонал он сквозь стиснутые зубы, голос срывался, руки дрожали. Доктор метнулся к нему, успел поймать его за плечи, удерживая: — Не надо! Сакура, спокойно! Попробуй убрать уши, ты не справишься так! Сакура закусил губу, вжавшись в простыни, клыки прокусили кожу, кровь хлынула, солёная, противная на вкус. Уши всё ещё дрожали, боль не отпускала — она будто стреляла из уха в висок, в затылок, обратно, как замкнутое кольцо боли. — Не выходит… — выдохнул он сквозь всхлип, — никак… Доктор тяжело выдохнул: — Вернись обратно. Срочно. В кота. Сейчас же. Сакура едва смог сосредоточиться, и через несколько мучительных секунд снова на подушке оказался мелкий кот, дрожащий, с вывернутыми лапками. Как только форма полностью вернулась — боль исчезла. Исчезла мгновенно, словно её выключили. Он сидел, широко распахнув разноцветные глаза, дыша шумно, сбивчиво. Несколько секунд просто смотрел на врача, будто не веря. Тот выдохнул, сел на край кровати и снял очки, глядя куда-то сквозь пол: — Скорее всего, он зацепил нервный узел… там, где ухо переходит в основание черепа. У тебя и так была моральная перегрузка, гормоны скакали — а потом ещё и травма. Поэтому боль идёт не только в ухо, но и по всей половине головы. Он помолчал, затем добавил тише: — Это не навсегда. Просто сейчас тебе безопаснее быть в звероформе, пока тело само не разберётся, что утратило. Сакура не ответил. Только поджал лапы под себя и уткнулся носом в одеяло. Доктор тяжело вздохнул, повернул голову к лежащему на кровати комку шерсти и аккуратно коснулся его спины, почти не ощутимо — как будто боялся задеть снова то, что уже и так болело. — Мы поможем… чем только сможем. Это пройдёт, — голос у него был уставшим, но мягким, почти отеческим. — Нужно просто немного времени. Главное сейчас — поменьше двигаться, ладно? Он чуть улыбнулся — тепло, коротко, и встал с кровати. Подошёл к окну, посмотрел на небо. Солнце уже поднималось высоко — лето чувствовалось даже сквозь закрытые стекла, в палате начинало припекать. — Надо будет твою койку немного отодвинуть… А то сейчас сваришься, — пробормотал он, уже прикидывая в уме, куда её лучше передвинуть, чтобы тень от шкафа и стены падала ровно на подушку. И вдруг, будто вспомнив что-то, резко обернулся к Сакуре: — Точно… — глаза чуть сузились, он прищурился, — ты ведь… доминантный омега, верно? Сакура приподнял голову, тяжело моргнул. От голоса его всё ещё царапало горло, и прозвучал он осипшим и грубым: — Типа того. Доктор кивнул и отступил от окна, чуть потянул шторы, оставляя только полоску света. — У тебя есть своя стая? Сакура уставился на него, как будто тот только что спросил, есть ли у него третья голова. Поморгал, фыркнул и мотнул головой: — Нету. Врач на секунду нахмурился, но продолжил мягко: — Доминантные омеги быстрее восстанавливаются, если рядом есть те, чьи феромоны они готовы принять. Твоя стая… даже временная — может помочь с заживлением. У таких, как ты, это встроено в инстинкты. Сакура немного задумался. Потом широко зевнул, будто и сам не знал, серьёзно ли относится к сказанному, и залез под одеяло целиком, оставив только ухо и пушистый хвост снаружи. — Есть… такие три дебила, — пробормотал он уже из-под ткани. — Близнецы и тот тихий омега? — с лёгкой улыбкой спросил бета. Сакура чуть повернул ухо в его сторону. — Один из них вообще бета, — пробурчал Сакура, зарываясь глубже. — Это не всегда важно, — врач пожал плечами. — Главное, как ты себя рядом с ними чувствуешь. Иногда дело не в феромонах, а в том, кто тебе реально даёт ощущение, что ты в безопасности. Сакура не ответил. Только тихо втянул воздух, будто проверяя, не осталось ли в подушке их запаха — тёплого, древесного мёда, лаванды… Невозможно спутать. Доктор посмотрел на него с лёгкой улыбкой. Слишком много видел, чтобы не понимать, что сейчас происходит. Он уже дошёл до двери, когда остановился, обернулся через плечо и спросил: — Хочешь, чтобы я их позвал? Сначала была тишина. Только как будто чуть тише стало дышать под одеялом. Потом — медленный, сдержанный вздох. — Если придут… не выгоню, — хрипло отозвался Сакура. Доктор кивнул. Сказал только: — Придут. И вышел. Прошло, наверное, минут двадцать или тридцать — Сакура и сам не заметил, как почти вырубился, едва за доктором закрылась дверь. Скрутился в комок под одеялом, спрятался почти полностью — наружу торчала только мордочка. В настоящей форме боль отходила. Почти. Всё равно ныли ухо и что-то внутри, в глубине, где ничего не достать. "А если я теперь буду вот так... всегда?" — мысль всплыла неожиданно, и сразу стало хуже. Доктор сказал — нужно время. Главное — не напрягаться. Не волноваться. Ха. Он бы рад. Но уснуть не получалось. Он только начал проваливаться в дрему, как в палате что-то щёлкнуло — тихо, еле слышно. Дверь. Не доктор — тот бы сразу заговорил, да и феромонов от него никаких. А вот сейчас… сейчас Сакура сразу понял, кто это. Запах лаванды и тёплого мёда пробрался до самого сердца. Лёгкий, неуловимый — как утро на крыше. Настоящий. Харуто. Омега сначала заглянул в палату — проверил, спит ли кот, — потом шагнул внутрь и мягко закрыл за собой дверь. Сакура не пошевелился, только слегка дёрнул ушком и поднял макушку. Из-под одеяла торчала мятая морда и разноцветные глаза, в которых читалось: «Ну и чего приперся?» Харуто едва заметно улыбнулся, сразу выпустив ушки — пушистые, большие, белые, с розовыми прожилками. Волосы — для него непривычно — распущены, упали на плечи мягкими волнами. Хвост прижат к бедру. В руках — стакан с кофе, ещё тёплый, пахнущий корицей. — Привет, — его голос, как всегда, тёплый и тихий. Будто не хотел спугнуть. Сакура дёрнул хвостом — вроде как в ответ. Харуто подошёл, поставил кофе на тумбочку и сел на край кровати, поближе. — Нам сказали, что ты пока не можешь вернуться в человеческую форму. Сказали, мы можем… как-то помочь, — он немного замолчал, не зная, что добавить. Сакура молчал. Только выглянул из-под одеяла чуть выше, подбородком уткнулся в край. Глаза почти закрыты, но смотрел — внимательно, с прищуром. — Ты один? — сипло, голос будто ржавчина по горлу. Харуто кивнул. Вытащил из кармана конфету — барбарис. Развёрнул и сунул в рот без слов, спокойно. Сакура смотрел пару секунд, потом со вздохом пополз ближе. Протянул лапы, подгрёб одеяло, уткнулся носом Харуто в бок и тихо зарычал — лениво, как кот, который нашёл место потеплее. — Воняешь… аптекой, — пробормотал он, сморщив нос. — Сорян, — выдохнул Харуто и, не спрашивая, положил ладонь на его голову. Осторожно, почти невесомо. Сакура чуть выгнул спину под этой рукой и тихо охнул. Не от боли — от облегчения. Будто кто-то наконец отпустил что-то тяжёлое, дав ему дышать. — Не уходи, — глухо, сквозь полусон. — Не уйду, — тихо. Он и правда остался. Харуто долго не шевелился, просто сидел, положив ладонь на голову Сакуре. Смотрел куда-то в пол, вдыхал успокаивающий запах мяты с молоком — сладковатый, уютный, почти родной. Он и не понял, в какой момент начал клевать носом. Просто тепло стало. Спокойно. Сакура под боком перестал дрожать, фыркнул пару раз во сне, зарываясь мордой в его худи, и начал что-то невнятно мурлыкать. Харуто улыбнулся сам себе и медленно улёгся рядом, подогнув ноги, чтобы не задеть. Голову опустил на свободную часть подушки. Взгляд скользнул по пушистым ушам, по чёрно-белой шерсти. Сакура, будто по команде, подполз ближе во сне, ткнулся носом под его подбородок, закинул лапы на грудь и тяжело выдохнул, размякнув окончательно. И всё. Харуто закрыл глаза. И тоже уснул. Медленно, будто в теплой воде. Их феромоны потихоньку вплелись друг в друга — лавандовый шлейф на фоне сладкой мяты с молоком. Всё перемешалось: дыхание, тепло, запахи. Спокойствие. Такая тишина, что было слышно, как кто-то в коридоре уронил телефон и тихо выругался. Прошёл час. Может два. Дверь распахнулась резко — прямо с разгона, как обычно. — Бляя, Сакура, мы тебе там взяли курицу в бульоне и какую-то хрень без вкуса, но диетичную, и ещё этот… — начал Хинацу с порога, весело и громко, но замер на полуслове. — Тихо, блядь! — прошипел Райо и тут же шлёпнул брату ладонью по губам. Другой рукой ткнул куда-то в сторону кровати. — Смотри. Хинацу моргнул, глянул — и обомлел. Сакура — свернувшийся пушистый клубок под Харуто, хвост дрожит во сне. А Харуто — растрёпанный, с прижатыми ушами и рукой, закинутой поверх Сакуры, будто держит его даже во сне. Минуту братья просто стояли, молча. Потом Райо фыркнул, прошёл внутрь, поставил пакет с едой на тумбочку — внутри было всё, что только можно съесть без жевания: бульоны, мягкие булочки, йогурт. Он даже отодвинул стакан с кофе, косо глянув на него. — Кто-то слишком заботливый, — пробормотал он. И тут рядом — шмыг. Райо повернулся — Хинацу стоял с телефоном, прижав ладонь к лицу и фотографируя эту милейшую, сопливую сцену. — Это слишком мило, — прошептал он с придыханием. — Омежаться тут… Райо закатил глаза и выдохнул, будто сдался. — Какой же ты, блядь, странный. Хинацу только хихикнул, не отрывая взгляда от камеры, и сделал ещё один кадр, на случай, если Сакура потом захочет знать, как он спал. Тишина в палате держалась ещё пару минут — пока Хинацу, не выдержав, не начал шуршать пакетом. Нарочно. Медленно. Вызывающе. — Смотри, Сакурочка, — шепнул он театрально, — тут есть куриный бульончик, тёплый… пахнет как бабушка на даче… Он даже наклонился к пакету, поболтал ложкой в контейнере, чтобы точно зазвенело. Райо молча достал из кармана леденец, развернул и, не глядя, метко швырнул в лоб брату. — Ай, ну за что?! — За попытку разбудить кота через желудок. Дебил. Но на кровати что-то всё же шевельнулось. Уши Сакуры дёрнулись. Потом хвост. Потом сам кот. Он зевнул, не открывая глаз, развернулся пузом к Харуто, уткнулся в него лбом, и снова затих. Только морда была слегка обиженная. Как будто он услышал, но принципиально не просыпался. — Он не просто омега, он мелкий мстительный комочек шерсти, — шепнул Хинацу, присаживаясь на корточки у кровати, наблюдая за этим с выражением умиления и гордости. — Смотри, как прижался. Щас утащит Харуто под себя, и всё. — Главное, чтобы не задохнулся, — буркнул Райо и налил воду в пластиковый стакан, поставив рядом. — Пусть спит. Потом пожрёт. Или мы его на руках покормим, чё уж. — Я согласен. Кормить. Из ложечки. С любовью, — подмигнул Хинацу. — Я тебя убью, — спокойно пообещал Райо. Сакура в этот момент только шевельнулся и едва слышно замурлыкал. Спокойно, глухо, сонно. Хинацу прижал руки к груди. — Он пиздец как мурчит… — Тише ты, — Райо толкнул его плечом, — хочешь, чтобы нас выкинули из "стаи" прямо сейчас? Хинацу только мечтательно вздохнул и откинулся спиной к стене, глядя на них обоих: — Ну и ладно. Хоть погреемся рядом…                                       *** Прошла неделя. Сакура всё ещё лежал в больничной палате, но теперь — чаще сидел, ел, а иногда даже пытался пошевелиться в человеческой форме. Попытки возвращаться в неё были сначала мучительными: тело болело, будто его изнутри вытягивали, феромоны плавали не в том порядке, мир качался. Но рядом всё это время были они — трое. Харуто, Хинацу и Райо. Они не лезли с расспросами. Просто приходили — сначала по очереди, потом вдвоём, иногда все вместе. Харуто приносил горячий кофе и делал вид, что случайно засыпает рядом, Сакура прижимался к нему, как кот к печке. Хинацу тащил сладости и комментировал каждый новый сантиметр, на который тот продвигался в сторону "нормального состояния", как будто это была какая-то ролевая игра. Райо приносил бульон, воду и свитера — тёплые, мягкие, пахнущие домом. На третий день Сакура смог ненадолго удержаться в человеческой форме. Руки дрожали, глаза слезились, но он стоял. Хинацу хлопнул в ладоши, а Харуто сразу подбежал и помог усадить его обратно, словно боялся, что тот сейчас растает. Райо просто кивнул: — Прогресс. На четвёртый день он уже мог сидеть, прижав колени к груди, и смотреть, как Хинацу спорит с Райо из-за того, сколько сахара нужно в чай. Он не вмешивался. Просто смотрел и чувствовал, как от этих голосов внутри становится тише. Как будто всё, что ломалось, собиралось заново. На шестой день он проснулся уже человеком. Сам. Без боли. Без судорог. Просто открыл глаза и понял — получилось. Он не сказал ничего. Только сел, посмотрел на свои руки, провёл пальцами по простыне. Потом вздохнул, вытянул ноги и прилёг снова. Но теперь — уже не прячась, не сворачиваясь. Просто отдыхая. Вечером того же дня пришли бабушка с дедушкой. Бабушка принесла плетёную корзинку с фруктами, дед — книгу с закладками. Они вошли спокойно, будто это обычный визит, а не поездка в больницу к внуку, который неделю был полуживым. Бабушка обняла его — крепко, не как с хрустальной вазой, а как с тем, кого не отпускала слишком долго. Потом она уселась в кресло, перекинула шаль через плечо и просто смотрела на него с теплом, от которого щемило под рёбрами. — Наконец-то снова человек, а не пыльный комок с хвостом, — пробурчал дед, но в голосе было только облегчение. Сакура улыбнулся и ничего не ответил. А под вечер, когда уже стемнело и в палате осталась только мягкая подсветка, он подошёл к зеркалу. Стоял молча, с приподнятыми ушами. Смотрел на своё отражение внимательно — не так, как смотрят, чтобы поправить волосы. А так, как будто пытался понять: правда ли он — это он. Он провёл пальцами по уху. Там, где не хватало кусочка, кожа уже начала заживать. Потом медленно провёл пальцем по краю, по тому месту, где начиналась пустота. Где нет кусочка — надкусано, оборвано, криво. След. Шрам. — Теперь ещё страшнее выгляжу. Наверное, проще будет это прятать… — пробормотал он, будто себе. И тут увидел бабушку — она стояла в дверях и смотрела на него внимательно, спокойно. — Если бы ты знал, как красиво ты выглядишь, когда не боишься, — сказала она. — Этот шрам — не уродство. Это знак того, что ты пережил. Что ты не сломался. А прятать… это точно не про тебя. Он ничего не ответил. Только посмотрел на неё, потом снова на себя, и, впервые за долгое время, не отвёл глаз от отражения. Просто остался стоять, дыша глубоко, как будто впервые мог дышать в полный вдох. Бабушка подошла ближе, обняла. Пахла ромашкой и хлебом. Он прижался лбом к её плечу, и уши, сбившиеся, снова поднялись.                                      *** Прошло шесть лет. Не то чтобы быстро — нет. Иногда дни тянулись, как густой мёд, особенно первые месяцы, когда Сакура приходил в себя, учился жить без привычной боли — и без привычных голосов рядом. Райо, Хинацу, Харуто… Они уехали почти сразу после того, как его выписали. Другой город, другая академия, другой путь. Связь держали — но всё равно это было уже "не то". Сначала он не поверил — не хотел верить. Даже когда Харуто стоял прямо перед ним, с чемоданом в одной руке и тёплым шарфом в другой, всё казалось не по-настоящему. — Мы не сбегаем, — сказал тогда Райо, теребя ремешок рюкзака. — Просто… дальше нам, правда, будет лучше. И ты тоже по-своему пойдёшь. — Всё равно встретимся, — добавил Хинацу и, будто стесняясь, толкнул его плечом. — Когда-нибудь. Сакура молча кивнул. Не смог выдавить ни слова — только моргнул, чтобы не расплакаться. Ветер шевелил края его куртки. Ухо подёргивалось. А потом — они ушли. Сначала было пусто. Потом — привычно. А потом Сакура стал настолько занят, что даже грустить не успевал. Учёба в академии — непростая, выматывающая, с ежедневными тренировками, теорией, симуляциями. Пару раз он валился без сил прямо на койку, не успев даже перевоплотиться обратно. Но он держался. Даже когда хотелось бросить. Даже когда бывало настолько хреново, что оставалось только шипеть на подушку в звероформе и выть в подушку. Он вырос. Стал крепче. Увереннее. Ушёл в себя, стал молчаливее. Но каждый раз, когда кто-то из наставников смотрел на него с одобрением, когда он чувствовал, как тело двигается правильно, точно — внутри всё равно теплилось: я могу. Я не сломался. Он сменил несколько напарников, выполнял тренировки в снегу и в жару, спал по три часа, держал оборону, даже если тряслись руки. Письма от тех троих приходили всё реже. Потом — совсем перестали. Сначала было больно. Потом — тихо. А потом он привык. К девятнадцати он стал одним из лучших. Пусть и не самым громким, не самым сильным, не самым видным — но его уважали. А однажды на его имя пришло письмо. Сакура сидел на подоконнике, с чашкой чая и согнутыми коленями. Котячьи уши дёргались от лёгкого сквозняка, шрам на левом ухе уже не резал взгляд так остро, как раньше. Он давно не прятал его. Просто — принимал. Как часть себя. Бабушка вошла в комнату с конвертом. — Для тебя, — сказала она просто. Не электронка. Бумажное, с чернильной печатью агентства и его полным именем на конверте. Сакура Харука, вы успешно прошли финальный этап отбора. Агентство  "LUX:Ent.” предлагает вам должность персонального телохранителя для одного из участников нашей айдол-группы. Конфиденциальность, профессионализм и готовность к работе в публичной сфере — обязательны. Опыт, рекомендательные письма и личные качества подтверждены нашими источниками. Оплата высокая. Жильё предоставляется. Срочный ответ — в течение недели. Контактный номер — ниже. Он читал это письмо трижды. Потом ещё раз. Потом сел на кровать и просто уставился в одну точку. LUX:Ent. Крупное агентство. Кастинги, стажировки, музыкальные группы, айдолы, стримеры. Он слышал это название. Все слышали. Оно звучало даже в академии. Он собрался быстро. Слишком быстро — по мнению бабушки, которая всё ходила за ним по пятам, то поправляя ворот куртки, то подкладывая свёртки с домашними пирожками в рюкзак, будто он уезжал не в другой город, а на край света. — Ты же вернёшься, котик? — спросила она напоследок, когда он стоял у порога. Сакура кивнул, обнимая её крепко, зарываясь лицом в плечо. Удивительно, как её феромоны всё ещё действовали — тепло, уют, безопасность. Как в детстве. — Конечно, — выдохнул он. — Обещаю. Дедушка просто хлопнул его по плечу и сказал, чтобы держался. Без лишних слов. По-своему — очень по-дедовски. Письмо он написал накануне. "Райо. Хинацу. Харуто. Я уезжаю. Получил приглашение на работу в агентство, большое, серьёзное. Буду телохранителем. Смешно — когда-то вы говорили, что всё равно встретимся. Я до сих пор храню это. Если вдруг захотите — напишите. Мой номер не менялся." Он перечитал его несколько раз, нажал «отправить»… и ничего. Статусы "доставлено", но ни одной реакции. Ни одного «прочитано». Ни ответа. Сначала — как будто пустота в груди. Потом — знакомое, тянущее ощущение: "опять". Но он уже умел с этим справляться. Не впервые. Город встретил его холодным ветром, суетой и гулом — от которых сразу защекотало в ушах, и его звериная часть немного ёрзнула внутри, непривычно. Он не был в таком шумном месте давно. Слишком давно. Остановился на ночь в гостинице — недалеко от вокзала. Маленький номер, белые стены, тонкие стены, но — чисто и тепло. Он сбросил куртку, поставил рюкзак, сел на кровать. Достал из кармана телефон. Нашёл номер. Тот самый, из письма. Гудки. Один. Второй. Третий. — Агентство "LUX:Ent.", менеджмент отдела персонала, добрый вечер. Голос женский, чёткий, вежливый. — Добрый вечер. Это Сакура Харука. Я… получил письмо. Мне нужно подтвердить прибытие и получить инструкции. Пауза. Звук клацания клавиш. — Да, есть такой. Мистер Харука, рады вас слышать. Уточните, вы уже в городе? — Да. Только приехал. — Отлично. Записывайте: завтра в 10:00 вам нужно быть в центральном здании агентства, вход для персонала — с заднего двора. Пост охраны уже в курсе. С собой — паспорт, копия письма и любые документы, подтверждающие вашу личность. Вас сопроводят в отдел внутренней безопасности, для короткого инструктажа. После этого — встреча с тем, кого вы будете сопровождать. — Хорошо, — коротко ответил он. Всё запомнил. — И, пожалуйста, не опаздывайте, мистер Харука. Пунктуальность у нас — профессиональная обязанность. Гудки. Связь прервалась. Сакура положил телефон, прислонился спиной к стене. Посмотрел в потолок. Завтра всё начнётся. Он выдохнул. Кот внутри будто выгнулся, потянулся, зевнул. Где-то там, далеко-далеко, инстинкт уже чесался, будто что-то близилось. Что-то… важное. Агентство "LUX:Ent." оказалось даже внушительнее, чем он ожидал. Высотка из стекла и металла, сверкающая под утренним солнцем, как идеально отполированная витрина. Всё вокруг — слишком чисто, слишком вылизано. Ухоженные газоны, камеры по периметру, охрана у входа. Даже воздух будто был отфильтрован от случайных прохожих. Место, куда не забредают просто так. Сакура зашёл через чёрный ход, как и велели. Его уже ждали. Девушка с коротким каре и бейджиком "Хирано Юна. Кадровый отдел" подхватила его у турникета и повела по длинному коридору. Здесь пахло кофе, дезинфекцией и чужими феромонами. Всё будто кричало "профессионализм", но он уже знал, как легко за этим прячется бардак. Сакура на автомате скользил взглядом: охрана так себе — слишком на показ. Камеры были, но слепых зон много. Заметил минимум троих с доминирующим типом феромонов и одного переодетого альфу у ресепшна. Слишком людно. Слишком шумно. Слишком много движения. Сакура ощутил раздражение — и тут же отрезал его привычкой. Он включил наблюдателя: считал выходы, запоминал лица, отслеживал движение. Привычка, выдрессированная годами. — Сейчас проведу вас в отдел внутренней безопасности, там всё подпишете, — говорила Юна, чуть опережая шаг. — А потом — сразу к вашему подопечному. Он… не самый простой. Сакура кивнул, не комментируя. Он знал, что за "непростой" обычно скрывается: агрессивный, вспыльчивый, непредсказуемый. Значит, будет весело. Оформление прошло быстро. Пара документов, карточка доступа, краткая инструкция, включая: «при необходимости разрешено применять силу, но не повреждать лицо — айдол всё-таки». После формальностей его передали какому-то скучающему охраннику, а потом повели наверх, на третий этаж. Уже оттуда доносился топот, глухие удары, чей-то сдержанный крик. Юна ускорила шаг. — Вот дерьмо, он опять кого-то приложил… — пробормотала. — Пошли быстрее. Сакура не торопился. Он слушал. Запоминал. Оценивал. Когда они вошли, из репетиционного зала вылетел тренер, прижимая нос рукой. По его лицу было видно: это не первый раз. — Всё, к чёрту, пусть теперь телохранители с ним разбираются! — рявкнул он и исчез за углом. Сакура вошёл. В центре зала — парень. Высокий, лохматые синие волосы, футболка насквозь пропитана потом, кулаки сжаты. Он дышал так, будто только что бегал круги по аду. В глазах — почти животное бешенство. Кётаро Сугишита. Альфа. Проблема с голосом и лицом. Один из тех, кто ломал телохранителей пачками — ни один не выдерживал с ним дольше недели. Он не сразу заметил Сакуру. А когда заметил — фыркнул. — А это кто? Новый сорт мебели? Юна шагнула ближе. — Это Сакура Харука. Ваш новый охранник. — Омега?! — Кётаро резко двинулся к ним. — Вы серьёзно? Омега будет меня охранять?! Может, ещё кружевные трусы ему выдать? Он скалился, но в голосе уже слышалось то, что не скроешь — злость и раздражение. Огонь под кожей. — Давай, телохранитель. Проверим, как ты работаешь. Или тоже убежишь с ревом, как тот придурок? Помнишь, Юна? Омега-шлюшка с маникюром. День продержался — потом ныл, феромонами весь этаж провонял. Сакура даже не моргнул. Только вопросительно глянул на Юну: — Разрешено применить силу? — Только… не по лицу, пожалуйста. У него фотосессия вечером. — Принято. И в следующую секунду Кётаро рванул. Быстро. По-альфовски. Почти идеально — для кого-то другого. Но Сакура не был другим. Он едва наклонился, сместил вес — и просто перехватил. Движение — точное. Контакт — минимальный. Эффект — максимальный. Тело Кётаро отлетело, будто его зацепил ветер. Он упал на спину, ударившись о пол, выдох сбился, глаза расширились. А Сакура уже выпрямлялся, спокойно стряхивая пыль с рукава. — Проверка пройдена. Будем работать? В зале повисла тишина. Кто-то за дверью нервно хихикнул. Юна стояла с открытым ртом. Кётаро, всё ещё лежа, медленно моргнул. Потом сел, глядя снизу вверх. Его грудь вздымалась, в глазах ещё горел тот же огонь. Но теперь он был... другим. Более глубоким. Более острым. Более личным. — Ты не из трусливых, — хрипло сказал он. Почти с уважением. Почти с вызовом. Сакура кивнул. — И не из тех, кто рыдает. И впервые за долгое время — Кётаро рассмеялся. Настояще. Хрипло, волчье. Но с интересом. Началось.