~ Последний Гамбит ~

      Семейные споры это всегда интересно.       Приоткроем же и мы занавес.       Так и сейчас, в доме у Смолокуровых идёт спор, перемежающийся от легкого флирта, до старых, прекрасных подколов и обратно.       Лиза так удобно пригрелась на отце, а его баритон производил на ребёнка эффект колыбельной, так что уже буквально под первые раскаты его голоса в вечернее время она тихохонько сопела у него на руках, то и дело реагируя во сне на вибрации от его грудной клетки.       Хотя Александра почему-то так же это усыпляло, в её возрасте — так точно.       Мальчик, если выражаться дословно, вырубался начисто и бесповоротно уходил в царство Морфея, не успев надеть ночную сорочку.       Лизочка чуть шмыгнула во сне носиком, заставляя мужчину остановить свою тираду и посмотреть на свое ещё одно сокровище.       Маленькое, беззащитное и такое невинное.       И почему-то он думал, что не одному человеку его дочь раздербанит сердце, а сколько ж отгонять придётся до поры до времени.       Но сейчас его маленькая куколка спит у него на руках.       Так похожа на Настю во сне…       И все-таки, не зря он так долго и упорно ловил свою птицу счастья.       Да и казалось, что они оба лелеют своих «зернышек», потому что в каждом есть их частичка.       Но это он углубился себя.       Настя осторожно переняла дочь на руки, прошла в комнату и увидела, как Сашка развалился на своей кровати в позе постельного Наполеона и видел десятый сон.       Он сам настоял, чтоб он спал с маленькой сестрой в одной комнате.       Пока возраст позволял, так и быть — пусть спит.       Девочку нежнейше уложили в кровать, она сразу же потянулась на прохладной перине и, укрытая одеялом, свернулась калачиком и глубоко вздохнула.       Настя выходит из комнаты, оказываясь в руках мужа, считай, что молниеносно.       — Это что за царевна-лебедь к нам выплыла! — он мурчит. Усы — есть, не хватает хвоста.       — Да-да, кот ученый… Сегодня направо идете или налево, Тарас Петрович? — она в ответ лишь получает поцелуй, на который с большим удовольствием подается вперед и оказывается вплотную прижатой к нему.       Обычно, в такие моменты, она очень надеется, что двоих детей им пока очень достаточно.       Его руки бродят по ней, очерчивая её формы, где-то сжимая, а где-то и вовсе переходя границы.       Она издаёт звук, который ему нравится больше всего, и атака на неё усиливается.       Настя запускает одну руку ему в волосы, поглаживает, потом неожиданно сжимает их почти у корня, и о, да, его гортанная мелодия.       Он перемещается на её шею, тянется к узелку на её ночнушке, но она прочищает горло и тормозит его руку, перехватывая.       — А мы не закончили, — она смотрит на него невинно, закусывает нижнюю губу.       — Отпусти руку и продолжим… — Тарас бодает её бесстыдно и игриво, но утыкается ей в щеку.       Настя мягко выворачивается, и теперь до него доходит, что она совершенно про другое. А его обиженное, даже детское выражение её забавит.       Его новая попытка ухватить её за руку превращается в какой-то странный танец.       Хитрая девочка…       — Так и все-таки, все, что нам известно, это то, что Кузнецова задушили сзади, его видели с дамой «желтых карточек», но местный бордель её не знает. Часть одежды путем опыта, мы выяснили, что с него сняли. Место его работы на «Треугольнике», что находится на Обводном Канале, но… — она делает кружок вокруг мужа, все ещё держа его за руку.       — Из совершенно другого района. Вотчины «Глухаря», редкостная дрянь, а не человек… — он наблюдает за каждым её движением.       — «Глухаря»? — она приближается, шепнула прямо в губы, так неожиданно отстранилась, вызвав тихий и жалобный «хнык» у Тараса.       — Денис Варфоломеевич Рикошетный. Пристав Обводного Канала, на нём глухих дел больше, чем всех вместе взятых по Санкт-Петербургу, ибо все что угодно, но только не «Обводняк», — его рука схватывается за её талию, притягивает к себе, и вот он снова спрятал лицо в её шею, ведет носом к волосам.       — А почему? — совершенно логичный вопрос, и по телу такое тепло.       — Потому что Обводный канал — дно! Люди там топятся, бросаются в воду, как будто чёрт попутал, сколько там трупов падает, просто из-за того, что ограбили, а сколько с «Треугольника» рабочих туда бросается. Что ни день, то трупная вода. Там постоянно работа на заводах, разгрузка речных судов, коллектор, сплав леса и многое другое…. — он кусает её за мочку уха, тихонечко тянет.       — Но это не объясняет, почему Кузнецов оказался на Василеостровском… — она запрокидывает голову, почему-то ей очень хочется схватить шнурок…       Идея очень нарочито стучится ей в голову, отстраняя другие, а узелок-то затягивается не только внешний…       — Надо будет поворошить «гороховое пальто», может кто-то что-то слышал…– бантик таки он развязывает.       — «Гороховое пальто»? — она поворачивается к нему.       — В «Барабан» постучать… — его глаза уже потемнели, а голос стал намного глубже и ниже.       — «Барабан…? — она «паучками» из рук поднимается по его плечам.       — Стукачи… Осведомители… — он мягко берёт её на руки.       — А-а-а… Вот оно что… — её губы уже у него в плену.       Он относит Настю в их спальню.       Свет тухнет.       Хорошо, что стены толстые, а двери плотные…

***

      Весилен.       Ведь его когда-то так звали.       Давно-давно.       Он знает, где они живут. Он выследил их.       Отгадал их окна, ибо только у двух ищеек окна будут гореть до самого позднего часа.       Все, что он успел приметить в мягком свете ночной, неяркой лампы, как в окне промелькнула её танцующая, рядом с ним, фигура.       Вальс ночью?! Они будто насмехались над ним!       Какое с этим прощелыгой может быть счастье?!       Не она ли ему когда-то сказала: «Долго миловались, а потом разбежались?!»       Очень скоро её танцующий образ скрылся из окна, ещё через минут пять погас и этот источник света.       Темно…       Она ушла в одну постель с этим сукиным сыном!       Вот же волочайка!       Нет. Нет. Нет.       Не правда, не она…       Это он! Шальной бзыря! Змей чертовологий!       Винсент заприметил дворника, который вышел прикурить.       И его ужасно сильно потянуло ощутить никотиновую иглу у себя во рту.       На каторге быстро пристращаешься к подобным вещам.       — Любезнейший! — он подошел к дворнику.       — И вам, вечор добрый, милейший, а чей-та в поздний час идете? — шкворчит дворовой.       — Любимая женщина, давеча узнал, что изменяет, дома находиться мочи нет! А люблю её, но не могу! Не угостишь папиросочкой, молю.       — Ай, бяда-бяда… — сочувствующе ахает дворовой «садовник» и достает папироску. — А как узнал?!       — Да увидел её! Я вкалываю на заводе, чтоб прокормить нас, она — прачкой! Хозяин её приголубил, а теперь… Что ж мне, горемыке… — продолжает Готье, что-что, а играть он все еще умел, тем более на публику.       Папироска дымится.       Приятная горечь дешевого табака и примеси.       Табачный дым травит его лёгкие.       Но лечит душу.       Они с дворником общаются ещё несколько минут.       Готье удаляется.       Страшна же будет его месть…