~ Последний Гамбит ~

      Мальчишка будто чувствует что-то, это странно.       Он возится в своей «келье» с особым рвением, а стоило Готье начать говорить про Смолокурова то, что должно было убедить мальчишку в том, как он мог бы жить счастливо, оказавшись его сыном, а не этого, Сашка начинал не просто злиться, а бросаться на шахматиста, ядовитыми тирадами подобно гадюке.       Сопротивляется и извивается. На востоке змеям вырывают эти зубы. И они становятся не опаснее ужа.       Хотя с другой стороны, Готье его понимал. Сам был ребенком в опале. Ребенок же…       Да. Ребёнок. Он ведь тоже им был.       Винсент вспомнил свое детство.       Шахматы, что были для него отдушиной, и как его учили игре, которая так изменила его жизнь.       Он встретил Настю благодаря костяным фигуркам и деревянной доске.       Её смех и до боли любимые и красивые глаза.       Благородная барышня; глубоко запала в душу шахматиста.       Могла получится красивая история любви.       Ромео воссоединился со своей Джульеттой.       Но только, когда Весилен наблюдал за этим «цирком», его начинало выворачивать наизнанку.       Благородная барышня и этот ярыжник! Каторга так много в нем сломала и выкорчевала до основания. Оставив лишь нарывы и ухабы.       Ведь эта сволочь исполнила свои слова.       Это Готье угрожал ей в Трубецкой тюрьме?!       Он?!       Да большей угрозой был СМОЛОКУРОВ!       Услышите его! Хоть кто нибудь!       И вот, плод этой позорной кровосмесительной патологии; сидит за этой дверью и не находит себе места.       Винсенту очень хочется думать, что мальчишка боится.       Страшится своей участи…       Но только Готье глубоко ошибался Александр был папиной гордостью и маминым воином.       Александр Тарасович готовился — бежать. Неважно как и неважно каким способом, сообразительный не по годам ребёнок готовился бежать домой.       Задача стояла перед ним ясно: выбежать из этой терновой комнатушки, пулей понестись по лестнице вниз.       Он понимал одно — внизу выход.

***

      — Снеси тебя нелегкая, Ваше Благородие, Смолокуров пожаловали! — пристав Обводного Канала поднялся со своего места довольно лениво.       — Ну, здравствуй, Глухарь! — без особого настроения говорил Смолокуров.       Тарас прошел вперёд, а за ним шагнула Анастасия Андреевна, на вхождение которой Денис Варфоломеевич, цыкнул и встретил уже злой взгляд начальника управления по Василеостровскому острову.       — А, ты с женой… — он потер своей рукой глаза.       Рикошетный представлял из себя тучноватого человека, с не очень то ухоженным внешним видом, да и его форма давно видала виды.       А слегка оплывший овал лица, из-за частого прикладывания к рюмке давало свои плоды.       Хотя бы о его виде!       Некоторая тучность, нагроможденность. То как он быстро утомлялся буквально от нескольких лишних движений или разговоров, порой раздражался, а что говорить о синяках под глазами и полном отсутствии и оторванности от жизни. Что и отражалась также и по его службе на вверенном ему участке.       Обводный Канал всегда был проблемным местом на лице Петербурга, но при Денисе Варфоломеиче — ситуация усугубилась…       — Приветствую, госпожа Смолокурова, как вы терпите этого человека? Хотя, как говорится, любовь зла, полюбишь и… — он не договаривает.       — Глухарь, закрой свой поганый рот! — осадил его Смолокуров       — Слышь, железнолобый, ты не у себя на территории, ты сейчас не вылетел еще из моего участка только потому, что наслышан я о твоей беде. — Глухарь распушился, уселся на угол своего стола.       И, ну как же забыть про выстрел в голову…       Кажется, эта туша не могла долго стоять на ногах.       — Какие мы сочувственные стали! Может быть, бди ты лучше за своими угодьями, мой сын сейчас бы был бы там, где ему положено быть?       — А я тебя помню таким резво-дерущим из-под семейной удавки. А теперь, смотри, остепенился, как лет… восемь? Как и твоему первенцу? — усмешка на лице пристава Обводного канала приобрела более похабное выражение.       Ну да, беременность Насти была для Тараса неожиданной.       Дочь Казимира. Да гори они в Аду всей шайкой! То, как Настя проколола её, как канапе… Он вспоминал это как страшный сон.       Но когда она пришла к нему в кабинет, растерянная и напуганная, Тарас помнит до сих пор:       «— Тарас Петрович… Тарас… с-сядь, пожалуйста, — она мялась, словно боялась чего-то или ввязалась туда, откуда нет выхода.       А ведь он её встретил, почти что подпрыгнув из-за стола.       Шурша юбками платья, она подошла к нему, продолжая, как казалось, ну очень долго молчать.       — Душа моя, что случилось, я не… — она закрыла его рот руками, немало удивив его.       — Нам надо поговорить… Кое-что произошло… — она впервые так ходила вокруг да около.       Тарас потянул её за руки к себе, нежно оставил несколько поцелуев на её лице.       Она ведь тогда успокоилась.       — Настенька, не томи, мне сейчас станет не на шутку бояз… — договорить он тогда не успел, он помнит, как его ноги, как подрезанные косой, снесли его прямо на его стул.       — Я пришла сообщить, что во мне поселилась твоя частичка, — она многозначительно указала на живот, а потом для неё это превратилось в театр одного актера.       Ему долго объяснять было не нужно.       Да и та ночь…       Шок, сменившийся эйфорией, переплюнул всё! И именно с этой новостью!       — Так, в храм! Живо! Поехали, ничего не хочу слышать.       — А я думала, будет другая реакция, — её улыбка над ним издевалась.       — Моя невеста беременна, но не замужем за мной, кто я после этого? В храм!       — А как же свадьба и…       — Настя, да еж-ваеж!»       К слову, когда он узнал о том, что Настя беременна его ещё одним лучиком — Лизочкой…       Его реакция была не менее буйственной…       И эти воспоминания не дали Смолокурову прямо сейчас ударить Глухаря, вот прямо по этой оскотинившей роже!       — А я смотрю, зависть не предел, да? — не дал он вставить слово и так уже находящейся на пределе жене. — Но ты прав, мы по поводу сына.       — Труп не вылавливали, — сразу отчеканил Рикошетный.       Эмоции Тараса в виде резкого втягивания воздуха в грудь и некоего звука, а также последовавшего после него «да чтоб тебя», смешались в одно.       — Это радует. Мы здесь по той причине, что у нас есть основания полагать, что человек, причастный к серии убийств на территории Васильевского острова и уже на ваших «угодьях», прячется на территории юрисдикции вашего района. — говорит Тарас, сдерживаясь чтоб не налететь на пристава.       — И вы хотите, чтоб я послал своих урядников на поиски убийцы и похитителя детей?       — Ну уж, нет, считай, я официально извещаю тебя о том, что группа Василеостровского участка принимает участие в задержании опасного беглого каторжника Винсента Шмотье! Тьфу ты! Готье! При оказании заведомо вредящих действий или бездействия в расследовании, любое воспрепятствование официальному расследованию, а также уклонение от обязанностей при проведении такового рода расследований, ты очень быстро пойдешь на ковер к Виноградову Петру Степановичу! Уяснил? — Тарас оказался от «Глухаря» в шаге, а тот закатил глаза.        Смолокурова же положила на стол к приставу принятый и подписанный лично Виноградовым извещающий рапорт.       — Неужели вам настолько все равно, что происходит на вашем участке? — Смолокурова становится рядом мужем, а пристав поднимаем бровь и качает головой.       — Послужите в полиции на этом участке с моё, что ни день, то труп! То рабочий, то какой-то бич, то утопленники, а это всех найди, это у всех выясни что и почему, а для чего? Чтоб меня так же, как Лапшина, потом вывезли на Сенной рынок?! Твоих же рук дело, Смолокуров? — он переводит взгляд на Тараса.       — Заговариваешься, Рикошетный, — он чувствует, как его поглаживает рука по плечу, призывая к спокойствию.       Если её муж сейчас выйдет из себя, все что в нём накопилось, а ещё в довесок и пришедшее день назад письмо, а потом и получение разрешения вмешиваться в дела другого района…       Она была истощена не меньше поисками сына, а уж тем более после этого письма.       Разговор длится недолго, они выходят из участка под злобное причитание.       — Вот сколько не виделись, столько б этого козла подкладочного и дальше не видел.       — Ну, зато мы хотя бы знаем, что Готье прячется на Обводном канале… — выдыхает Настя и берет мужа под руку.       Ей кажется, что ещё чуть-чуть, и она упадет.       Какое-то чувство било её прямо из-под груди.       Не оно ли называется надеждой?       Тарас быстро целует жену в лоб, хотя как это? Он задерживает на ней губы, потом носом мягко кивает ей в волосы.       — Мы его найдём, Настя. Ты будто Сашку не знаешь? — он вдыхает её аромат, и даже как-то становится спокойнее.       — Тарас Петрович научился подбирать слова, — она устало усмехается.       — Всегда умел.       — Самому не смешно?       — Я хотя б попытался… — он делает несколько шагов вперёд, утягивая её за собой.       Перетрухин их встречает уже в полицейской пролетке.       — Ну как, Тарас Петрович? Удачно? — побеспокоился урядник.       — Хочешь сам поговорить с ним, Филя? — он пропускает Настю вперёд, потом сам запрыгивает в экипаж.       — Так, Тарас Петрович, мне-то зачем…       — А чтоб не говорил про «удачу», отвернется… — сказал, наверное для самого себя, неожиданную вещь.       — Вы ж не верите в примеры, Тарас Петрович! — Перетрухин вытянулся.       — Лучше молчи, Перетрухин, ой, молчи! — он нашел лучший способ себя успокаивать, утыкаясь в жену.       Самые пакостные неприятности случаются, когда ты желаешь удачи, спокойного наряда, смены или дежурства.       Это можно считать за проклятие.       А Тарас в такие моменты превращался в чистой воды агностика. В суеверия он мало верил, но если что-то касалось предрассудков служебных, он был первым, кто останавливал не так сказанное слово или действие.       Ведь обычно, после таких вещей, только что спокойный день оборачивался в бурлящий котел.       А точнее, в один из так называемых — законов подлости.       Сейчас же, Тарасу про себя оставалось только молиться, чтоб все было хорошо. Чтоб Сашка был жив.       Хотя, отрицающая все Настя, скорее всего, вторила ему так же тихо и глубоко вовнутрь. Обивая мысленные пороги в разговоре с чем-то, что выше нас.       Поиски по каналу начались вдоль и поперек, кто что видел и слышал.       Но в основном информация разнилась и множилась.       Анастасия Андреевна чувствовала, как петля на шее затягивается уже мертвецкой.       И душила в ней искорку надежды.       А может, Саши уже нет? А Готье просто из мести таскает души, чтоб увеличить боль во сто крат?       Ей было страшно подумать, что Готье мог сделать с ребёнком!       Её маленький мальчик, первенец и такой родной.       Она и не думала, что её любовь к детям будет настолько огромной.       Лиза и Саша.       Саша и Лиза.       Их сладкие кудряшечки и милые носики. Она помнит сахарные пяточки, как только они оказались у неё на руках.       Саша был таким шебутным младенцем. Лиза была гораздо тише…       Хотя, ей сейчас всего два, какие её годы?       Она пыталась отвлечь себя.       Хотя надо думать и не о детях сейчас, а о том, как обезвредить Готье с меньшими потерями.       Это дело. Очередное. Просто дело! Ей нужно отстраниться, как она это делала всегда.       Но у неё сердце уходило куда-то под землю, и вся эта хлипкая, наспех возведенная внутренняя бравада была повержена ею самой.       Только за этот день они с Тарасом оббегали несчетное число подворотен и закоулков дворов колодцев.       А ведь это только начало, а время ускользает мельчайшим песком сквозь пальцы…       Сашу ведь могут убить через пять дней.       Она уже и не помнит, в котором часу они пришли уже в такой знакомый и родной дом Семагиных, да и Верочка узнала, что Саша пропал, Володеньке пришлось рассказать.       Когда они зашли уже в их комнату, в доме Семагиных, Вера Павловна поднялась с кровати, держа на руках Лизу.       — Доброй ночи, Вера Павловна, до сих пор не спит? — Настя подошла к дочери, а та, устало потирая глаза, подалась всем телом к матери.       — Здравствуй Настенька, Тарас Петрович, она капризничала и просилась к вам обоим. И звала «сахарочка», — женщина отпускает малышку, гладит её по волосам, заплетенным в косичку.       — Мама, где Сафа… — бормочет девочка, руками вцепляясь в материнскую блузку. Тарас подошел к жене и дочери, кивнул Вере Павловне.       — Скоро будет дома, золото моё. Спасибо большое, что присмотрели за ней, — он целует дочь в макушку, потом в щеку. Его усы щекочут её, она хихикнула, находясь уже в полудреме.       — Как по Сашеньке? — обеспокоенно спрашивает женщина.       — Пока тихо, как в пустом ящике. Хорошо засел, чёрт… — он снимает китель, перенимает дочь на руки, и вот малышка перегруппировывается и прижимается уже к твердому отцовскому плечу, обнимая его ручками за шею.       — И кого ни опросим, все не то, хотя случаи похожи. Даже страшно, сколько детей пропадает, — продолжает Настя, стягивая верхнюю жилетку и миниатюрную шляпку…       — Я боюсь представить, как ему сейчас страшно, — горестно вздыхает Вера Павловна.       — Он весь в отца, а смелости нашему папе, не занимать, да? — Настя мягко улыбается, гладит дочь по спинке ладонью, встречая взгляд мужа, полный приятного удивления.       Его только что похвалили?       А тем временем, в «келье» Саша опять начал ползать по комнате. Если первые дни он отказывался есть, то в другой момент ему просто пришлось впихнуть в себя еду через свое нихачу.       Ибо, как говорит отец: «Голод не Ярошка— видит немножко».       Он находит старые грозди, каким-то чудом выдирает из старого дощатого пола.       Доска… Мальчик очень старается соорудить хоть какое-то подобие защиты.       Ему скоро восемь! Не маленький!       Хотя его сердце по-заячьи пустилось в пляс, а измученный и усталый разум хотел дать волю слезам.       И он плакал. Но только очень тихо и в подушку.       А сейчас — отставить слезы!       Его руки еле-еле орудовали и пытались выдать то, что зрело у него в голове.       Как там маменька показывала? Ловушка… Ловушка…       Надо отвлечь этого месье, чтоб не закрыл дверь. Выскользнуть и бежать.       А если не получится, он себя защитит.       — Шах, петух Парижский. Шах, — мальчик тихо шипит, ощетинившимся волчонком.       Ведь так его назвал от злости Винсент, когда опять начал тиражировать свои мысли.       Неужели, он правда его отец?!       Да врет он!       Врушка-катушка-пустая-шоколадина!       Лампа была свидетелем того, что Саше и правда страшно, тоскливо и, главное, что страх больше не увидеть родителей и Лизоньку заставлял его проявлять чудеса разума. Даже Верку было страшно больше не увидеть.       Никто за ней, кроме него, гоняться не будет!       Хотя, Лизуньке — можно!       — Шах. Болотная сволочь… — рычит мальчик снова и прячет свою поделку под кровать и закидывает её для маскировки. Готье проверяет его каждые несколько часов. Не стоит рисковать…       Не стоит.       Не сейчас.