Глава Девятая. «А слона-то, ты и не заметил! Снова шах!»
19 мая 2025 г., 10:15
Смолокуров в бешенстве.
Ему просигналили о том, что из канала выловили труп ребёнка, примерно семи-восьми лет.
Тарас и обмер.
Холодный пот сменился жаром, а пространство вокруг него в комнате начало шататься, а потом раскрутило его настолько сильно, что ещё чуть-чуть, и его выбросит в стратосферу.
Самое омерзительное, это слышала Настя.
То, насколько её рыдание было всепоглощающим и безутешным — только это не дало ему упасть в слепую бездну гнева и горя.
— Так, собирайся, Тарас. Собрался! — он треснул сам себя по лицу, подошел к жене и присел на корточки перед ней.
— Настя, может быть, это не он, Настя… — он чуть потрясывает её, и девушка будто просыпается.
Глаза красные и до сих пор слезятся, она вытирает нос.
— Да-да-да… — она дрожит.
«Какая же сволочь!» — мысль стучится о его черепную коробку набатом.
Настя плачет, он решил схватить ребёнка, не одного из них, а ребёнка!
Их ребёнка!
Так хочется просто изрешетить его, подобно мишени.
Но цель замазана, и возможности до нее достать — не имеется.
Глубокий вдох и выдох.
Ещё раз и ещё.
Он его убьет. Задушит вот этими вот руками!
Однажды он получил уже по лицу, в этот раз он сломает ему не только нос.
Он переломает ему все кости, переложит на дыбу и будет растягивать, пока каждый уцелевший сустав не выйдет из паза кости, и связки не начнут рваться, кожа трескаться.
Но и это не все, за сына, дочь и Настю, он ему приготовит ещё большую участь, полную мучений, он будет вырезать кинжалом по кусочку от тела.
Как там говорил Накамура когда-то? Платит своей кровью?
Если он убил их сына, Тарасу будет плевать, на какую виселицу или каторгу он пойдет, только полицейский найдет на нем синяк или царапину или… Или…
Он свяжет Шмотье, если тот останется жив, и на лодке выпустит в болото, на съедение зверью и мошкаре.
И трупа-то не найдут…
Смолокуров быстро и часто начал мотать головой в разные стороны, избавляясь от своих же СОБСТВЕННЫХ мыслей.
А как же Настя? Лиза? Саша?
И кто он будет после этого?
Это добьет их.
Нет-нет и ещё раз нет!
Его голова быстро встает на место.
— Я поеду, и …
— Смолокуров черт возьми, какое право ты лезешь решать! Если это наш ребёнок, я хочу его видеть! Я выдержу! — тон девушки повышается.
— Сама Смолокурова! Настя, ты сама не на своем месте! — он не замечает, как его голос подлетает вслед за ней.
Они зажигаются, подобно спичкам. Только вот в коробке огню тесно.
— Сам выбирал! Не жалуйся! Я еду!
—А я жаловался?! Хоть раз?! Настя, я тебя прошу, останься зд… — его дергают за револьверный шнурок, и узелок так плотно подлетает к горлу, что у него перехватывает дыхание.
— Я еду с тобой! — агрессивный голос Насти, разъяренной матери. В такие моменты, и правда, лучше у неё на пути не стоять
— Настя…
— Я. Поеду. С. Тобой. — она выделяет каждое слово. Вот такую женщину он и любит. Но повод, конечно…
— Пошли! — он хватает её за руку, сдаваясь под напором гнева своей жены и матери его детей.
Полицейская пролётка сегодня крытая.
Дождь барабанит, словно разрезали небо, и потоки воды хлынули вниз.
Влажный и без того воздух и то наполнился водой.
Дышать вдвойне тяжелее, ведь паника накатывает на обоих, даже Ухотрухины едут не просто для галочки, а хоть для какой-то поддержки.
Если это их сын, то пусть лучше его обследует Карпенко, чем другой эксперт.
Только не это.
Трупов и так уже много!
Готье превратился в натурального потрошителя.
Это уже не каторга, это смертная казнь!
***
Сашка расставлял шахматные фигуры… Его уже тошнит от них, а у этого человека на них пункт. Он его даже учил чему-то. Показал одну из таких версий игры, как «гамбит». Но каждый день играть с ним — у мальчика уже начиналось раздражение и желание просто выбросить эти фигурки куда подальше. Этот «месье» написал родителям? Интересно что. Почему-то он вспомнил, как они читали с мамой «Короля Шантажа», а в его головке наконец-то прошла ассоциация. И ситуация из ассоциативного ряда превратилась в новый жизненный опыт. Что он требовал? Выкуп? «Хотя, он же помешан на маменьке…» — мелькнуло у него в голове. Мальчик посчитал это полнейшим абсурдом! Как можно требовать его маму, когда она замужем за папой?! Чушь! Но, как говорила мама: «Никакую версию нельзя отметать, пока не доказано обратное или не доказано иное» Голос матери, вызванный этим воспоминанием, выдавил из него слезы. Он хочет к маме! Банальное желание маленького ребёнка! Батюшка же говорил: «Плакать не стыдно, но надо знать место и время. Но только тише, мужчины не плачут! М? Хотя, о чем я говорю?!» И воспоминание об отце опять заставило его всхлипнуть, и мальчишка от злости толкнул стол. Последний бедно «загудел» от старости и скрипнул. У него недостаточно сил, чтоб сдвинуть стол. А достаточно ли у него их, чтобы сбежать? Он же такой маленький! Ему только скоро восемь! Слезы опять предательски выступили у него на глазах и начинают щипать. Его руки начинают быстро их вытирать, но не те просыхают. Он не может перекрыть этот поток. Время, чтобы отдышаться. Александр слышит шаги за дверью, в душе как-то все оборвалось. Надо собраться! Собраться! И шаги стихают за его дверью, что-то уходит прямо в пятки, сердечко колотится. Спокойнее, Александр Тарасович, спокойнее… Щелчок двери, ключ повернулся, и вот оно — начало его бед. Готье присматривается к мальчику и видит влажные следы на его щеках. Как он похож на Настю! И так грузно сидит. Готье закрывает дверь за собой, но ключ не поворачивает. Винсент просто забывает об этом, смотря в первую очередь на слезы мальчика. А точнее, на их послеводие. — Александр, что это с тобой? — он усаживается напротив него и видит расставленные фигуры. И внутренне похвалил мальчишку — быстро схватывает. Даже жалко будет его убивать. Вот бы Тарас Петрович и впрямь бы вскрылся, и тогда не надо его убивать! И мальчишка станет его! Винсент находит эту мысль забавной. Он помнит свои первые дни на каторге, куда полетел точно по наводке отца этого мелкого паразита! Холодно. Отношение скотское. Избиения и рабский труд каждый день по двенадцать, мать его, часов! Если не больше. Каждый восход напоминал заевшую запись на граммофоне. Он помнит, как его голову начали посещать мысли о мести. Слова Анастасии засели у него в голове. Но на третий год каторги его сломало напрочь. Шахматы превратились в средство его заработка преференций, да и просто благородная игра превратилась в средство азартной наживы. Наверное, единственное, что не дало ему окончательно оборваться и повеситься в бараке на собственной рубашке. Пока Анастасия жила, спала с этим калекой перехожим! Рожала ему детей! Ему! Детей! Не Винсенту… А этому прохвосту! Вот она власть! Оградил заборчиком, и в дамки! Шашечник гребанный! Чертов ходящий по клеточкам наискосок офицеришка! Остро вылетающий из-за угла и режущий доску надвое! Он же порезал и его идеально выстроенную игру! Его королева выбрала не короля, а офицера! Шала… Кхм… Так нельзя… Не о ней… Тем временем, мальчик поднял голову и вздохнул, поводил взглядом по доске, соскочил со стула, начал мерить шагами комнату. — Я сижу в четырех стенах, как на этой доске ограничены фигурки! Как вы думаете? — начал он разговор. — И повторюсь, я Александр Тарасович! Александр я только для отца и матери! Мальчик пнул первое, что подвернулось ему под ноги. Он зря устраивал беспорядок что ли? И опять этот «Тарасович»! Безумное бешенство опять распространилось по Готье и током ударило в голову. — Я не буду произносить ни имя, ни фамилию этого полицая! — он взорвался, а мальчишка отшатнулся — Стой-стой! Я не хотел тебя напугать, прости меня! — он сделал шаг к мальчику. — Как выражается батюшка о людях подобного вида: «Вы не просто черт, а адский бзыря!» И опять по Винсенту пляшут искры раздражения. — Что с тобой не так? Тебе точно семь? — Мне скоро восемь! — кричит на него в ответ мальчишка и топает ногой. — Ах, восемь! Ну-да, ну-да… — он и забыл, что дети злятся довольно быстро и не контролируют эмоции. Особенно, когда путают их, такой важный, возраст! Мы все измеряем же по возрасту… По времени, по отбыванию, по каторгам, шахматы… Мысли путаются. — Чего ж ты хочешь? — Винсент наклоняет голову в бок. — Я хочу к маме! Я хочу к папе! Я… Я… Я хочу к сестренке! Я хочу домой! — мальчишка разражается злыми слезами. Гнев плещется в нём бурным потоком, норовившим вырваться за края. Что-то в Весилене надламывается, и он подскакивает к мальчику, пытается вытереть слезки, а потом обнимает и очень радуется, когда мальчик прячет в его плечо голову. Он подкачивает мальчика, как бы баюкая. Проходит минута, Весилен расслабился, и острые, маленькие зубы вгрызаются в трапецию мужчины, да с такой силой, злобой и яростью, что прокусывают кожу и впиваются в мышцу. Рот мальчика заполняется кровью, которая вытекает из ранок! Он отпускает и пользуется моментом и кусает его ещё раз! И ещё! И бьет по близким к ране местам. Винсент вскрикивает, а от боли темнеет в глазах. Пора! Пора! Пора! Ослабла хватка! И он побежал! Слезы отвлекли Винсента. Саша выучил урок, мужчины, может, и не плачут, но капли могут быть орудием! Дверь открыта, он давит на ручку! Выход. — Стой! Чертов волколак! — взревел Винсент, схватившись за укусы. Боль отрезвила и одновременно усугубила его состояние. Мальчик слышит какие-то слова на французском и на языке, похожем на русский, но звучат они инородно. Лестница! Он несется вниз, падает, больно! Коленки! Забыть! Бежать! Бежать! Дверь выхода! Заперто! Боже! Нет! Он забыл, что у этого негодяя есть ключи! Боже! Нет! Окно у выходной двери! Кричать! Быстро! Разбить окно! Мальчик чудом находит увесистый тяжелый предмет и кидается в стекло, и слабые стеклышки поддаются и разваливаются Тяжелые и быстрые шаги сверху. Идёт! Нет! Нет! Мальчик сворачивает корзинку с зонтиками. И вот он крик! Кричать! — ПОМОГИТЕ! Помогите! Убивают! Помогите! Прошу! — Господи, как стыдно просить о помощи! Как же стыдно! Но надо кричать! Там есть люди! Мама ведь кричит, когда в опасности? — Помогите, кто нибудь! Помо… — его срывают с места, мальчишка инстинктивно, а может быть, от страха давит Винсенту в первое попавшееся уязвимое место — глаза, а потом бьет головой по носу. Ему тоже больно! Мальчик падает на пол, хватается за зонтик! Пока Винсент одной рукой хватается за глаза, а второй за снова сломанный нос. Ребёнком! Орудие! Нет… Оружие! Винсент опоминается, опять хватает Сашку. И второй, что есть силы и мочи ударяет Готье изогнутой ручкой, занося с размаху! Ещё удар! Ещё! Мама, страшно! Мама, страшно! Папа, страшно! Папа! Боженька, помоги! Помоги! Винсент бросает мальчишку на пол. Саша больно ударяется спиной, вразвалочку встает и получает удар по лицу наотмашь. Сознание ребёнка не выдерживает. — Мелкий волколачий бес! Ну погоди у меня! Я убью твоего бешеного отца и заберу с собой тебя и мать твою! Либо со мной, либо никак! Мальчик слышит лишь «убью». Темнота. Убежать… Беги, Саша… Темно…***
И все-таки дождь подуспокоился, но нагромождение дождевых и тяжелых свинцовых туч угрожало новым приливом. Кажется, они слышали грозовые раскаты. Это страшная погода казалась им недобрым знамением. Тарас и Настя уже черт знает по какому кругу объездили и облазили Обводный, до морга ехать почему-то было страшно. Но оттягивай момент или не оттягивай. Они тут. Пришлось. Медик не хотел их пускать в смотровую. А сказал обождать. Урод. Смолокуров устроил разнос и ругань. А когда он решил просто выпить воды из графина, вслед за женой, новый шквал обвинений и оскорблений полился через край. Стакан с водой треснул у него в руках, но этого не заметили. А потом он рассыпался на осколки, которые впились Тарасу в руку, и сопровождались ругательствами и шипением мужчины, а потом семинением вокруг него жены и врача — эти стекляшки на удивление сработали так, что семью все же пускают в кабинет. Предметный стол, с простыней и навечно безмолвной неизвестностью под ней. У Анастасии готовы растаять ноги, она опирается на мужа, держится за него, как за последний спасительный аванпост. Тарас так же опирается неё. Он же рухнет, если это будет Саша… — Предупреждаю. Тело распухло от воды, и оно уже исполосовано ножиком, судя по нанесенным увечьям, да и мальчика жалко искренне. Я конечно, не Родион Романович, но вот. Тарас чувствует, как сейчас расползается его собственная, тлеющая ткань бытия, Настя зажимает свой рот рукой. Трупные пятна, красно-багрового цвета, набухшее тело, ведь от воды общий объем крови и тканей увеличивается в два раза! И эти пятна только ярче на мертвецки темно-синюшном тельце. Розовая пенница у рта. Мучительная минута. Вторая и за ней третья. Черты. Смутные. Тарас присматривается, Настя отзеркаливает его. И, Боже Святый! Эти два, идиот и идиотка, никогда так не были рады трупу! Тарас на эмоциях громко выдает протяжное «А», словно в боевом кличе. Настя же на том же фонтане выкрикивает: — Merci! Merci! — отшатывается от мужа, как и тот от неё, и как рыбки, столкнувшиеся в вводе, начинают ходить перевернутой восьмеркой. То сходясь, то расходясь. Картина перед доктором Назаровым стояла просто страннейшая. Два взрослых, вроде уважаемых человека, вели себя как душевнобольные! — А-а-а… — продолжает тянуть Тарас и ударяет больной рукой о стену, с кулака. Раны тревожатся, и это приводит его в чувство. А стон уже от боли Тараса заставляет её подойти к нему и осмотреть руку, а потом поднять глаза на мужа. — Это не Сашенька! — выпаливает она и опять повторяет «merci», как молитву! — Мерси! Мерси! Ебан… Кхм… — он на секунду забылся. А до врача доходит наконец-то, почему эти двое, муж и жена — одна Сатана, так себя ведут. Ухов и Перетрухин тоже заорут от счастья, когда начальство в двух лицах выйдет из мертвецкой и огласят то, что увидели. И теперь Назаров слышал новую волну гарканий и победных «Ура! Господи есть на свете! Господи, спасибо». Причем в один гам, двух мужских голосов. Но расслабляться рано. Очень рано!
