Осень по-японски

На следующий же день брюнет и рыжик стоят... В кабинете директора. "Молодые люди, вы знаете, почему вы здесь?", - вопросил мужчина, стуча тонким чёрным карандашом по столу. Верный признак злобы. "Смутные догадки имеются", - тихим, низким голосом отрезал Алекс, глядя тяжёлым холодным взглядом прямо в серо-голубые ледяные глаза под густыми, как щётка, бровями. Шууя сконфуженно молчал. Даже несмотря на недавно приобретенную смелость и наглость, перед директором он всё-же поник, не найдя сил для дерзости. Зато Алекс стоял твёрдой стойкой, подобно греческому божеству. Не колыхнётся ны мускулом, бровью не поведёт. Между парнем и мужчиной за столом почти физически ощущалось напряжение, заряжая атмосферу на ожидание. "Вы слишком распущены, Балсен. Знаете ли вы, что в общественных местах и учебных учреждениях не принято проявлять романтические чувства к другой персоне так открыто и бесстыже, как то делаете вы?" "Знаю", - губы брюнета еле разомкнулись, но этого было достаточно для столь короткого ответа. "Тогда в чём причина того, что вы с Шууей Югири целуетесь прямо на уроках? К тому же, совсем скоро экзамены, отвлекаться от учёбы нельзя ни на секунду", - вновь началась поучительная тирада, которую Балсен в гробу видел и на половом органе вертел. "Это личное", - отрезал парень, вовсе не желая раскрывать директору причины этого. "Нет, не личное. Вы срываете уроки, отвлекаете других учеников от учёбы, ведёте себя грубо, невоспитанно и нагло. К тому же вы оба - парни. Вам не дозволено вообще делать что-либо подобное на обществе!", - мужчина повысил голос, стуча по столу карандашом всё чаще. "То, что нам дозволено или не дозволено написано в уголовном кодексе Российской Федерации, конституции, семейном кодексе и ФЗ "Об образовании". Остальное - на наше усмотрение", - ровным, стальным тоном отчеканил Алекс, словно зачитывал с бумажки заранее заготовленный текст. Шууя даже вздрогнул - настолько необычным и жёстким был голос его возлюбленного. Да, он слышал истерический психо-смех брюнета, видел, как тот избивает ровесников до полусмерти. Но всё равно его испугало такое спокойствие. "Раз вы, Алекс, так хорошо разбираетесь в законах, может вы озвучите какую-нибудь статью? Или не учили?", - губы старика дрогнули вверх, едва заметно, но Алекс успел уловить это мелкое движение. Шууя подумал, что настал момент тотального стыда, и сейчас директор просто выгонит их, сделав нагоняй. Но он забыл, что Балсен - человек стойкий, особенно, если его касается дорогих ему людей. Над его ухом раздалась всё та-же ровная речь. "Дискриминация, то есть нарушение прав, свобод и законных интересов человека и гражданина в зависимости от его пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного, семейного, социального положения, возраста, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности или непринадлежности к общественным объединениям, либо по иным обстоятельствам, — влечёт наложение административного штрафа: на граждан — от одной тысячи до трёх тысяч рублей; на должностных лиц — от десяти тысяч до пятидесяти тысяч рублей; на юридических лиц — от пятидесяти тысяч до ста тысяч рублей", - подобно роботу, словно на одном дыхании Алекс произнёс всё слово в слово. Брови директора взмыли вверх. На его памяти, никто за множество лет работы в школе, ни один, даже самый умный хулиган, не мог так смело произнести такое ему в лицо. В каждой школе, где он работал, он нагонял на всех страх и ужас. Да, были дерзкие наглецы, которые дерзили ему, но этот был вежлив, пусть и... Одновременно дерзок. Вновь придав лицу спокойный, серьёзный вид он вновь заговорил. "Похвально, Балсен. Но вернёмся к теме. Говоря простым языком, вы с Югири целуетесь на уроках и проявляете прочие физические знаки внимания друг другу. В нашей школе это запрещено. Особенно, если это делают парни. Вы же понимаете, что на это мерзко смотреть? Может, сразу разденетесь у доски?", - губы мужчины скривились от отвращения и с них сорвалось тихое "мерзость". "Я не считаю это мерзким". "Но это мерзко. Представь если учитель физкультуры и учитель труда прямо на уроке начали бы лезть друг-другу в штаны. Как бы ты отреагировал?" "Мне было бы всё равно", - наконец услышали все коронную фразу брюнета. И вроде совершенно обычная фраза, на совершенно привычном русском языке. Но каждый присутствующий мелко вздрогнул, когда эти слова донеслись до их ушей. В ней, в этой фразе, чувствовалась сила. "Вот как... А их бы уволили. Потому что им, как и вам, нельзя подавать окружающим - тем более незрелым детям - столь дурной и омерзительный пример", - казалось, в столе сейчас появится отверстие, так интенсивно стучал карандаш по тёмному дереву. "Согласен, лезть в трусы - действительно некрасиво. Особенно нашим преподавателям труда и спорта, ибо они сами, как мужчины, красотой не блещут. Но всё, что было у нас с Югири - безобидные поцелуи. При том, даже не французские", - ответил Алекс, словно он сейчас разговаривал не со злым директором, а с мамой, обсуждая какие-нибудь новости политики и прочих глобальных тем. "Да плевать, хоть китайские! Парень не должен целовать парня! Это болезнь, которую нужно лечить!", - директор, всё же вспылил, хлопнул ладонью по столу и повысил голос. А Алексу только это и нужно было. "В Международной Классификации Болезней нет пункта, который описывал бы гомосексуальность как болезнь, подлежащую медикаментозному или иному виду лечения", - его лицо все ещё было каменным, а голос - ровным и по-ледяному холодным. Директор шумно выдохнул, лицо его покраснело от ярости, будто он вот-вот сорвётся в нецензурщину. Он уже не сидел — почти навис над столом, пальцы впились в край, как когти. Но Алекс не отступал. Он стоял прямо, как будто его вызывали сюда не на выговор, а вручить орден за храбрость. "Если вы хотите, чтобы мы извинились за то, что умеем чувствовать – то этого не будет". "Ты провоцируешь меня", – процедил директор, брови сдвинуты, голос на грани фальцета. "Нет, я просто честен. Перед собой. И перед ним". Алекс обернулся к Шууе – тот всё это время молчал, но глаза его были широко распахнуты. Почти как у кота, которого застукали в коробке с печеньем. "Шууя, подойди", – сказал Алекс негромко. И Шууя подошёл. Он дрожал чуть-чуть – не от страха, а от того, что в воздухе было слишком много всего: страсть, гнев, вызов, волнение. Алекс взял его за лицо обеими руками – бережно, как будто боялся что-то испортить. И прямо там, под взглядом директора, в помещении с портретом президента, картой мира и стопкой унылых докладов на столе – поцеловал его. Не нежно, не быстро, не робко. Поцеловал как в бою целуют перед смертью. Как будто за этим поцелуем не кабинет директора, а весь мир наблюдает. Шууя не отстранился. Он забыл, где находится — губы Алекса жгли, как спирт на ране, а в висках стучало: "Теперь мы точно мертвы" Он сжался чуть ближе, ресницы дрогнули, и на миг, в этом поцелуе, они были свободны. Когда Алекс отпрянул, он сказал ровно: "Теперь занесите это в ваш протокол". Дерзко выдохнул он, вытирая губы тыльной стороной ладони, будто стирая следы яда.