Сын коммуниста

Я поднял руки вверх. Кукла полетела на пол. Я повернулся лицом к двери. Наступил на куклу. Отец. Я поднял куклу. У неё разбилась голова. Я заплакал. Мама очень расстроится. Отец сел на корточки. Погладил по голове. Сказал по-русски: - Не плачь, сыночек. Я кинулся обнимать батю. - Россия разбилась… - Почему ты такое говоришь? - Мама говорила: у нее куклу зовут Россия. - Починим Россию. Уже чиним. И Россия сама себя чинит. Германию бы починить от фашисткой идеологии. Мы вернулись в новый дом, я уснул в кровати отца, обнимая его и признаваясь во всех проступках этого дня, этого месяца, этого года… прошлого года… позапрошлого года. Позапозапрошлого… Отец после каждого признания говорил, что любит. Утром в пижаме, не сходив во двор умыться и почистить зубы, не расчесавшись, я начал искать отца. Тот готовил оладьи. - Люблю тебя, батя. - А тебя, сын. - Дай, я помогу! Отец дал мне перевернуть оладьи. Пока я ждал, когда оладьи поджарятся со второй стороны, я запел немецкую детскую песенку. Я очень хотел, чтобы отец взъерошил мне волосы, обнял, сказал что-нибудь приятное. - Я всё тебе простил. Но что ты сделал с Библией?.. - Самая скучная книга. Надоела! Хватит ею меня мучить. - Значит надоела и мучает… Отец перешёл на немецкий. Плохой знак. И этого человека я назвал батей? - Ты вообще-то батя, - закусил я губу. - Ешь. Я очень медленно ел оладьи. Медленно пил молоко. Отец убрал со стола. - Сейчас я помою посуду во дворе, а ты сидишь на месте. Тебя ожидает выговор и наказание. Потом я работать, а ты работать по дому. И читать. Библию. Отец вернулся минут через десять. Положил передо мной ненавистную Библию. Она была вся грязная, в паутине и с оторванной обложкой. - Хорошо, что ты не убежал. Интеллект соответствует возрасту. Хотя вчера я засомневался. Что он сказал? Я оскорбился. - Не буду читать. - Будешь, я сказал. - Давай читать “Как закалялась сталь” Вместе! Пожалуйста! - Почитаем. После того, как прочитаешь Библию. Он корки до корки. За порчу главной религиозной книги Европы тебя ожидает порка ремнём. Тридцать ударов. Ещё одна неуважительная фраза ко мне или к религии, и я буду пороть тебя, пока не устанет рука. - Сталин атеист. - Кто твой отец? - Ты… - Тридцать раз, пошли. Я воспитаю из тебя настоящего немецкого парня. Отец пошёл к моей кровати. Я поплелся за ним. Очень давно один из маминых ухажёров меня отшлепал. Ещё в Ленинграде. Было ужасно. Может больно только от руки? А ремень только для того, чтобы запугать? Нет, конечно, один взрослый мальчишка вдарил мне однажды ремнём по руке. Будет больно… Я подошёл почти вплотную к отцу. Пусть обнимет. Крепко-крепко, как обнимал уже много раз. - Ты должен слушаться. Не будь малышом. Я слишком добр к тебе. У тебя нет страха перед мной. Я отец. Ты должен подчиняться. А ты делаешь, что хочешь. В будущей Коммунистическом Объединенном Государстве ты так долго не проживёшь! Твой отец - немец и только - немец. Коммунист. Я. Мать бросила. Скоро будешь говорить только на немецком. Ты зауважаешь религии. Сталина заставят уважительно относиться к Христианству. И заставят быть лицом коммунистического режима для всех стран. Он слишком осторожен. И слишком себе на уме. Остановил гражданскую войну. Сейчас бы Германия была уже коммунистическая. Не было бы столько смертей. Ты тоже слишком себе на уме. Не уважаешь отца. Избалованный. Снимай штаны. Лежать. Как ужасно, - думал я. - Настоящая катастрофа. Я снял штаны. Бельё стиралось. Я плакал ещё до порки. - Лежать, - неумолимый приказ.