Сын коммуниста

Шёл третий месяц среди партизан в лесу. Было холодно. Я почти весь день ходил, заставляли партизаны. Много спал. Думал, как нарядить ёлку в ближайшее время. Придумал: ледяными игрушками. И деревянными игрушками. Мы вместе с партизаном Тимофеем, резчиком по дереву, делали игрушки на ёлку. Много: белочек, кошечек, собачек, кроликов, колокольчики, маленькие ёлочки, маленькие книжки, мешки с подарками, лица. Мама и Наталья Семёновна иногда плакали на плечах друг друга. У Натальи Семеновной была постоянная бессонница и простуда. Мама - просто любительница поплакать. Мама, как сестра, вешалась на отца и довольно артистично громко рыдала. Я также иногда плакал на отце. Наталья Семёновна говорила: - Нельзя. Мы равны. Мама, в основном, плакала на тему: холодно, еда невкусная, хочу кровать. Наталья Семёновна не жаловалась на постоянную простуду и бессонницу. Её слезы были по Советскому Союзу. Директор сама себе внушила, что Москва скоро падёт. Вывод этот она сделала на основе статистических данных. В Ленинской библиотеке в Москве Наталья Семёновна начиталась иностранных статей о статистических данных экономики разных стран. Наталья говорила, что побег из Тютаевки в лес - самый безумный поступок в её жизни. Она это сделала из чувства долга перед страной. А за те несколько дней, что шла к лагерю партизан, влюбилась в Фридриха без памяти. Отец простил мне два серьёзных проступка. Бегство в лес и бегство в реку. Так отец называл мое решение поплавать в начале сентября. Мы обсуждали тему наказаний. Я сказал, что у меня два ответа. Сначала сокровенный, мысли, которые меня гложет. Я сказал, что до сих пор обижен на порку за Библию. И что после наказания до сих пор грустно. Что даже есть мысли, что хочется другого отца. Что считаю Фридриха двуличным. Высказал я это после допроса отца по теме наказаний. Наверное, он ожидал другого ответа. Что наконец-то есть отец и что хорошо, что он меня исправляет. Что я был дурно воспитан. И что некоторые мои проступки, от вседозволенности в детстве. Что я сам страдаю от своего характера. Я сказал, что и первый и второй ответ правда. И что не знаю, какой ответ правдивее. Отец сказал, что, конечно, правдивее второй. И что исправлять меня ремнём не будет. Опасно русскую душу тянуть в грусть. У него необыкновенно трудное дело: строить семью с русским ребёнком и русской девушкой. Оба смелые, весёлые, но не способны безэмоционально переживать трудности. У обоих в глубине души русская тоска. Лихой народ. - Помоги мне растоскавать Наталью. Успех в русском языке у отца впечатлял, но иногда он ляпал. - Батя, ляп. Скажи: “Наталью нужно вытаскивать из грусти”. - Наталью нужно вытаскивать, даже растаскивать из грусти. - Растаскивают добро. А из грусти вытаскивают. Как из трясины, из болота. - Вытаскивать из грусти. Какой сложный язык. Хочу в Германию, черт побери! - Терпение, спокойствие, дисциплина. Не старайся показать себя лучше, чем знаешь язык. Просто повторяй. - Вытаскивать из грусти. Мой юный ментор. Мы оба рассмеялись. - Помоги мне написать стихотворение на русском для Натальи. - Сейчас. Но… я правильно понял, ты правда не ударишь меня никогда ремнем? А будем обсуждать мои эмоции и наши мысли. - Мои эмоции тоже. - Даже личные? Хочешь в постель маму? Я видел, как ты её лапал. - Когда? - Когда она рыдала: хочу играть с куклой Россией. И куклой Беларусь, которая не влезла в чемодан. - Я её утешал. И я тебя сильно люблю и очень мягок. После такого неуважительного вопроса к моему отцу я бы уже шёл резать розги. Скоро пройдёт период войны, и я возьму с собой в Германию тебя, Наталью и твою мать. Увидишь мою семью. На границе я буду говорить, что Ляля моя сестра. А ты мой племянник. Хорошо, что у вас немецкий идеальный. Документы сгорели. - В Берлин поедем? - В Берлин. - Эта новость - мне подарок на Новый год! - После войны получишь от меня столько подарков на Новый год и день рождения, сколько из-за войны пропустим. - Думаешь, война не в этом году закончится? - Мужайся, сын, война на пару лет. Я помолчал. Мне нравилось жить а лесу. - Давай в стихотворение для Натальи вставим, что терпеть ещё два года или больше, - сказал я. - Хочешь её раздавить? - А ты сломать? Ты мне однажды сказал: “Тебя нужно было сломать”. Директора тоже? - Хочу её сломать. То есть… Что я несу? Хочу её спасти. От себя самой, а то напридумывала: дети после сорока, я директор, хочу стать депутатом. Kinder, Küche, Kirch. Дети, кухня, церковь. И никакого невроза. Мысли появятся свои, а не повседневные рабочие. - Покажи, что ты написал за неделю, - спросил отец тоном, что было понятно: отказ не потерпит. Я недовольно открыл тетрадь. И чего он? Меня теперь воспитывал и исправлял не ремень, а строгий тон. Хотелось снова вернуть мягкие дружеские нотки. И зачем стеснятся своих написанных мыслей перед отцом? Отец читал записи, я наклонился и через его плечо читал тоже: Я тренировался в гордости перед человеком, которого назвал отцом, Обсудим это за семейным столом. Отец, мама, мачеха, я никакая не семья Тьфу, плохо. Отец, мама, мачеха, я - настоящая семья. О. Хорошо. Что дальше? Хм. Я дал себе слово: ударишь, убегу в лес. Я - человек слова, прости, отец. Ударишь - мне на ремень плевать. Плохо. Если продолжать развивать мысль, быть искренним, только поссоримся. О чем же писать? Хватит о том, как немецкий мальчик боится ремня. А русский плевать на него хотел. Я решил написать серьезное стихотворение. Упоминать слова: “Иерархия, порядок, классификация во всех структурах”. Лучше бы Фридрих сбежал из Германии ещё до войны, как только репрессии после коммунистов начались. *** - А я что недавно написал, смотри, - отец открыл свою тетрадь. Наконец-то не любая, Кто она такая? Советская женщина Нашёл в деревне, Но она не деревенщина. Я переписал начало стихотворения без орфографических ошибок. Отец отобрал у меня тетрадь и стал писать: Русский мальчик Иван теперь не боится ремня, Скоро будет он сын у тебя Скоро в церковь, благословлять наш союз - Союз сюда не лезет, - сказал я. - Лезет! Скоро в церковь, благословлять наш союз. Тебя зовут в правсоюз? Конечно ты откажешься Отказаться от карьеры отважишься? Будет у меня работа: строить коммунизм в Европе. Отец задумался минуты на четыре. А ты моя храбрая помощница Мать, хозяйка и любовница. - Ей не понравится последняя фраза. - Пусть привыкает.