Сын коммуниста

Мне пятнадцать. Я гулял по лесу, размышлял. Внезапно из-за кустов вышел советский солдат. - Партизан? Харэ партизанить. Беларусь освобождена. Долгие месяцы ожидания. Победа. Победа! Даже нищие духом Кричат, что спасены Солдаты Фюрера загнаны, Кто в гроб, кто обратно. В поверженную Германию От которой осталась часть малая. Я в деревне с парнями, отмечая Победу, упился вусмерть. Батя заботливо дотащил до дома. Он тоже был пьяный. Идя до дома, мы пели. Нас встретила негодующая Наталья. - Обезьяна! - прокричал я ей в лицо. - Неее, не так… Обезьянка моя. Собираешь чемодан? Скоро ко мне на Родину. - Я же сказала нет! Наталья не пустила нас домой, хлопнула дверью прямо перед носом отца. Последнее, что я помню: нам открывает дверь моя мама. Я через пару месяцев второй раз упился вусмерть. Было просто скучно. Несколько пощёчин, трясет еще, меня вырвало на отца. - Победа, ты живой, родители живы. Такой был способный мальчик, думающий, рассудительный, да эмоциональный. А сейчас ты кто? Я оскорбился. Что-то сказал невнятное и скоро вырубился. Утром я несколько часов писал стихи. Пошёл к парням. До состояния “упился” я не дошел. Дошёл до дома. Залез на крышу. Начал орать матерные частушки. У меня всё прибавлялось и прибавлялось зрителей. Кто-то позвал моего отца, тот бросил работу и шёл ко мне со стремянкой. Он готовился быть учителем в школе, забыв о мечте уехать на Родину. Увидев отца, я прекратил орать частушки. Я уже несколько недель наблюдаю, что? Пусть все узнают! Две мамы, две мамы, как это, как это? Две мамы, две мамы, одна для траха, так это. Запасись презервативами и дуй к первой, Запасись враньем и дуй к второй. Вторая первую ненавидит, железный директор тупой, тупой. Первая мудра, но перед всеми виляет жопой, жопой… И раскрывает свою звезду Немецкому х***! Мои парни свистели, кто-то кричал бис. Отец приставил стремянку концом в то место на крыше, где я сидел. Отойдя, отец начал снимать ремень. - Ударишь, нос сломаю! - крикнул я. - Шею не сломай! Слезай! Скоро мой ремень отдубасит звездочки! - И шею сломаю, - тихо сказал я. Что с моим голосом? Сразу сказал громче: - Шею сломаю! - Молчать! Слезать! Медленно! Я медленно слез по стремянке. В горячие руки отца. Отец со мной в хватке продирался сквозь толпу односельчан и извинялся. - Простите. - И вы простите. - Извините. - Извините. Недоглядел. - Извините. Я его..! Заметив, что председатель сельсовета смотрит, отец остановился и начал меня воспитывать: - Чему я тебя учил? Всегда спрашивай у себя: а для этого Бог позволил мне родиться? - Иван, ты родился, чтобы горланить похабные песни, сидя на крыше? Я огрызнулся: - А ты для чего родился? - Поменьше слов о Боге, побольше о труде, - сказал председатель. - Вы будущий учитель. Должны нести свет в умы подрастающего поколения, а не божественные россказни. - Понял. Пошли, Иван. Отойдя на приличное расстояние, отец обернулся и прокричал: - От веры не откажусь! - Вы, что? Тоже пьяный? Больше отец не оборачивался и тащил меня домой.