Но я хочу этого. Это преступление...

      Ланфир ненавидела находиться в тени. Было ли это иронично? Да.       Она презирала скрипучие полы Башни, любопытные взгляды других послушниц, бросаемые исподтишка, и то, как даже полноправные сестры отшатывались, словно овцы, когда она шла мимо.       И, конечно, она страдала от того, что с ней обращались, как с жалкой послушницей. Дело было не только в мелочных правилах или скучных лекциях, хотя и это было достаточным оскорблением. Дело было в притворстве. В том, что они словно не замечали ее потенциала, ругали или поправляли, как какую-нибудь наивную деревенскую девчонку, только что приехавшую из провинции.       Они заставили её мыть полы. Мыть , как будто Единая Сила не пульсировала под её кожей, только и ожидая, когда её позовут. Как будто она не создавала миры в былые времена, пока эти женщины всё ещё играли в политику в своей маленькой мраморной башне. Эта мысль заставляла ее горько усмехнуться и порой казалось, что даже воздух в комнате вибрировал от ее сдерживаемой силы.       Она, конечно, всё это терпела. Такова была игра. Было необходимо играть роль, скрывать бурю, бушевавшую под кожей, притворяться покорной, наблюдая, всегда наблюдая и выжидая подходящего момента.       Но бывали моменты, когда маска все-таки спадала.       Преподавательница могла слишком долго смотреть ей в глаза и вздрагивать. Восседающая могла почувствовать, как сгущается воздух, когда Ланфир проходила мимо, словно комната задерживает дыхание. Она никогда не говорила ни слова, никогда не наносила ответный удар. Ей это было не нужно. Пусть почувствуют это. Пусть почувствуют, как под шёлком ходит волк. Единственной, кто не отшатнулся от неё, была Морейн. И это было почти хуже всего.       Её хладнокровие само по себе было вызовом, как и то, что она встречала взгляд Ланфир со спокойным безразличием. Это был не тот страх, к которому привыкла Ланфир, и не то раболепное почтение, которое испытывали те, кто боялся её силы.       Морейн не проявляла к ней снисходительности или мягкости, но и не притворялась. Она обращалась с ней с той же холодной точностью, что и с Хранительницей, правителями или своими шпионами. Она никогда не повышала голос, никогда не прогоняла и никогда не поправляла её при других.       Но она также не признавала того, кем Мирин была на самом деле.       И именно это, а не работа по дому, не белые одежды послушницы, заставляло Ланфир скрежетать зубами по ночам, когда она не могла уснуть.       Долгое время Ланфир пыталась убедить себя, что это потому, что Морейн ещё не осознала в полной мере силу Отрекшейся, что она просто была слишком горда или слишком слепа, чтобы признать ту, которая была перед ней. Но Ланфир знала, что дело не только в этом. Каким-то образом Морейн все понимала. Она понимала опасность. И всё же не отступала и не уступала.       Морейн точно обо всем знала.       Знала, кем была Ланфир. Кем она была раньше и кем она могла бы быть до сих пор, и она осмелилась заставить ее служить себе, осмелилась нарядить её в платье послушницы и называть ребёнком.       Это было и наказание, и соблазнение одновременно.       И всё же, какими бы ни были её чувства, это не имело значения. У этой игры была причина. За этим фарсом стояла цель. Она играла свою роль: склоняла голову, мыла полы, потому что нужно было следовать за нитями. За шёпотом. За тайнами.       Она быстро добилась успеха, выяснив, что у мальчика рыжие волосы и что он живёт неподалеку от болот, в Двуречье. Затем она раскрыла еще один маленький секрет, обнаружив его имя в полусожжённом отчёте в кабинете Морейн: Ранд ал’Тор.       «Морейн бы это не понравилось», — с радостью подумала Ланфир, проводя пальцами по имени, словно оно могло исчезнуть от её прикосновения. Морейн, которая запирала свой секретный стол многослойными плетениями и неоправданным недоверием. Которая никогда не упоминала мальчика вслух, никогда не позволяла его имени проскользнуть сквозь размеренный ритм её спокойствия Айз Седай.       Она могла представить себе взгляд Амерлин: поджатые губы, скрещенные руки, как будто разочарование можно использовать как оружие. Как будто в глубине души она не хотела, чтобы Ланфир его нашла.       «Серьезно, Морейн, — пробормотала она, обращаясь к пустой комнате и держа наполовину сгоревшую страницу двумя пальцами. — Если она была такой ценной, тебе следовало спрятать ее получше».       В тот же вечер она обнаружила, что сидит, скрестив ноги, на узкой койке в комнате, которую ей выделили, а на коленях у неё лежит страница с именем Ранда ал’Тора и желание наконец-то узнать его бьется под ее кожей в такт сердцу.       Комната была маленькой, оскорбительно маленькой, с голыми стенами и единственной мерцающей лампой. Ни гобеленов, ни удобств, даже стула не было. Она сидела на колючей шерстяной подстилке, окружённая исписанными тетрадями послушниц и затхлым запахом лавандового мыла. Ей было противно.       Её пальцы слабо пульсировали Силой, ровно настолько, чтобы слегка приоткрыть завесу и найти его.       Она скользнула в Сон так же легко, как вдыхала воздух, и её присутствие просачивалось сквозь трещины реальности. Он не был защищён. Конечно, не был. Он спал, как убитый, как пастух, который никогда не знал страха, и которому не нужно было его знать.       Она обнаружила, что стоит посреди зелёного поля, в воздухе витает аромат травы. На первый взгляд, это могло быть где угодно. Земля была мирной, ничем не примечательной, с небольшими холмами и рощицами. Вдалеке виднелась деревня — место, где людям нет дела до вращения Колеса или судьбы мира.       Там был Ранд ал’Тор. Долговязый молодой человек с рыжими волосами, повернувшись спиной, занимался простым делом — собирал хворост для костра. Его поза была напряжённой, неловкой, как будто каждое его движение было тщательно выверено, словно он постоянно помнил о присутствии зрителей. От него исходил запах земли, невинность юности, простота жизни, которую он знал, и незнание того, что он был предназначен для чего-то гораздо большего.       Губы Ланфир скривились в усмешке. Это он? Мысль была почти смешной.       Он ещё не был красив. Не так, как Льюис. Не так, как она его помнила. Она ожидала огня, страсти, необузданности души, предназначенной для величия. Вместо этого была лишь скучная рутина. Ранд склонился над кучей палок и аккуратно связал их, погрузившись в своё занятие и не замечая Отрекшуюся, стоящую на краю его сознания.       Она продолжала идти, и воздух становился всё холоднее. Всё вокруг пахло навозом, дымом и немытой шерстью. Вдалеке замычала корова.       «Это и есть Дракон?» — недоверчиво прошептала она в мир сновидений, — Это? Этот жалкий ребёнок?» Он видел сон без силы, без ясности. В его мире не было центра. Как у деревенского мальчишки, а не как у Дракона.       Она увидела достаточно. Ланфир отпрянула, внезапно ощутив холод, возникший между ней и этим простодушным мужчиной, который, если быть до конца честной, надоел ей больше, чем она могла вынести. Он был никем. Возможно, инструментом, который нужно было подправить, но не тем, за кем стоило бы гнаться. Уж точно сейчас.       Она уже чувствовала покалывание неудовлетворённости. Она проникла в его разум, чтобы найти ту искру, которая была ей обещана, но вместо этого обнаружила лишь сырые поленья, не более чем тусклое жужжание мальчика, чья истинная природа всё ещё была скрыта под слоями посредственности.       Когда она проснулась, страница с его именем всё ещё лежала у неё на коленях, мягкая от того, что её складывали и разворачивали, а чернила слегка размазались от её пальцев. Ланфир вздохнула.       — Ты скучный, — прошептала она, обнажив зубы в усмешке. — Неудивительно, что она ничего не делает. Она ждала, пока у тебя вырастут зубы. Бедняжка.       Ланфир ожидала увидеть силу, ощущение значимости, цель. Вместо этого она нашла… ничего. В его пути не было ни огня, ни ясности, только смутный туман, в котором ничего не подозревающую марионетку тащит за собой судьба.       Мальчик, не более того. Просто мальчик, и весь мир готов развалиться на части вокруг него. Ничего достаточно интересного, чтобы она захотела вонзить в него свои когти. Было бы жалко, если бы она возжелала его сейчас, захотела, чтобы он заявил на неё права. Может быть, позже, когда Морейн сделает его ценным, очаровательным, достойным ее заботы.       Кем-то более похожий на саму Морейн, того, кто смотрел ей в глаза и видел её. Того, кто назвал её Ланфир за закрытыми дверями и всё же осмелился поместить её среди послушниц, как будто она была чем-то приручаемым. Кого-то, кто никогда не дрогнул бы, никогда не смягчился, никогда не уступил.       Улыбаясь, Ланфир наконец бросила страницу с именем Ранда в огонь. Сейчас этот мальчик был ей безразличен.       Она хотела ее вместо него.       Она могла бы сказать себе, что поначалу это была стратегия, что Колесо вращается, и она вращается вместе с ним. Что если она сейчас следует за Морейн, то только потому, что это приближает её к центру узора и ближе к власти.       Но ложь, даже та, которую она говорила себе, начала стираться под натиском простого желания.       Потому что Морейн стала чем-то большим, чем просто инструментом для осуществления её собственных планов: отражением того, к чему Ланфир стремилась веками. Власть, контроль, присутствие кого-то, кто мог по-настоящему понять, что значит стоять на краю тьмы, не дрогнув.       Ланфир тихо усмехнулась про себя, перелистывая страницы старых отчётов, которые она нашла. Морейн была для неё большей загадкой, чем Ранд ал’Тор. Поначалу Ланфир была поглощена идеей заполучить мальчика, обуздать его силу, но теперь… теперь она поняла, что истинным соблазном была женщина, которая кружила вокруг него, наблюдала, ждала и управляла игрой из-за кулис.       Когда-нибудь Ранд мог бы стать кем-то. Может быть, даже кем-то, кого она могла бы изменить, перекроить, сломать, если бы захотела. Но он пока не был достоин. Не одержимости. Не её.       Морейн была достойной.       Морейн, которая балансировала на грани между контролем и срывом с совершенной грацией. Морейн, которая заставила её встать на колени и каким-то образом превратила это в вызов. Морейн, которая точно знала, кто такая Ланфир, и не убежала. Поэтому, когда она решила, что делать дальше, она направилась в кабинет Морейн с твёрдым намерением, горевшим в её душе.       Ее пальцы коснулись края двери, и кожу покалывало от воспоминаний об этом голосе, низком и непреклонном, который приказывал ей слушать, служить, ждать. Как будто послушание могло быть подарком. Как будто капитуляция в правильных руках могла ощущаться как власть.       Она вошла без стука, и когда Морейн поручила ей задание, заговорила о шёпоте торговцев, о древних родословных и о мальчике из Западных земель, Ланфир уже знала. Она видела его. Блуждала по сонным коридорам его разума и не нашла ничего стоящего.       Но она все равно пошла.       Не потому, что миссия была важна. Не потому, что важен был мальчик.       Потому что Морейн попросила.       Потому что женщина, которая правила Башней с помощью молчания и стали, повернулась к ней и заговорила не приказным тоном, а с просьбой. Потому что она посмотрела на Ланфир так, словно та была не оружием, которое нужно держать на привязи, а выбором, сделанным добровольно. Риск, на который Морейн шла снова и снова.       Потому что в её голосе была сила, когда она сказала: «Правда или погибель», и Ланфир почувствовала, как эта сила коснулась её кожи, словно прикосновение любовника. Опасная, тёплая и электризующая.       И это, как начинала понимать Ланфир, было единственным, что ещё что-то значило.       Она ненавидела то, что это осталось от нее. Ненавидела то, что единственное, чего она по-прежнему жаждала, — это не власть, не пророчество и не трон, который она могла бы себе выторговать. Это был тот самый голос. Это было выбрано … ею.       Пусть мир думает, что это была стратегия на случай, если её раскроют. Пусть Башня шепчется о безумии или манипуляциях. Но Ланфир знала правду, и она жгла её изнутри.