Но я хочу этого. Это преступление...

      Морейн сидела на троне Амерлин, словно вырезанная из него, с безупречной осанкой и спокойным лицом. Восседающие собрались перед ней полукругом, словно стервятники, слишком воспитанные, чтобы открыто кружить.       — Она послушница, — резко сказала Саэрин Седай из Коричневых. — Не обученная, непроверенная. И всё же ты отправила её за пределы Башни с заданием. Почему?       Это был не первый вопрос за вечер. Но это был первый вопрос, заданный без прикрас вежливости. Они обменялись взглядами: Верин — спокойным, а Лелейн — расчётливым. Губы Лелейн сжались в тонкую линию, как будто она тоже об этом думала, но не решалась заговорить. Морейн и глазом не моргнула.       — Потому что она подходящая для подобной задачи.       — Подходящая? — Романда всегда была ястребом. — Она едва ли взрослая женщина. Она появилась из ниоткуда. Никто даже не знает, кто её обучал.       — Она была помещена в комнату послушниц по моему приказу, — холодно сказала Морейн. — Это всё, что вам нужно знать.       — Это не так, — отрезала Лилейн, и её голос был слишком ровным, чтобы быть мягким. — Башня построена на принципах прозрачности. Если мы позволим Амерлин отправлять в мир неопытных послушниц с доступом к нашей разведке…       Иногда, в тихие предрассветные часы, Морейн позволяла себе задуматься о том, что будет, если её раскроют. Не просто поставят под сомнение, а по-настоящему раскроют. Узнают, что она по своей воле впустила Отрекшуюся в самое сердце Башни. Что она не только знала, кем на самом деле была Мирин, но и защищала её, разговаривала с ней наедине, делилась вином, стратегией и, что ещё хуже, доверием. Если бы в Башне узнали об этом, если бы хоть кто-то об этом проговорился, её бы судили не как обманутую женщину. Нет, её назовали бы другом Темного. Лишат мантии. Отрежут от всего. Возможно, казнят. Или усмирят. Всё, что она построила, все секреты, все шаги, которые она сделала, чтобы вывести Дракона из тени, превратятся в пепел. Тяжёлый груз этого риска свинцом лежал у неё на сердце. И всё же она не могла изгнать Ланфир.       Они бы не поняли. Даже если бы она раскрыла правду, если бы она громко произнесла имя Ланфир и разрушила иллюзию, что бы они с этим сделали? Они бы не уловили нюансов, опасность, невероятную тяжесть этого. Они бы отреагировали со страхом, яростью, слепым праведным инстинктом. И они бы не поняли, почему Морейн позволила ей остаться. Почему она не защитила её, не разлучилась с ней, не бросила её в море.       Её взгляд обратился на Лелейн, словно обнажённый клинок.       — Ты сомневаешься в моей власти или просто в женщине, которой я решила довериться?       Тишина. Тесная, жаркая и внезапная.       — Никто здесь не ставит тебя под сомнение, Мама, — сказал Саэрин, помедлив. — Но эта девушка, Мирин, многих нервирует. Ходят… слухи.       — Слухи, — повторила Морейн ледяным голосом. — И что говорят эти слухи?       — Что она не та, за кого себя выдаёт.       Прошла минута. Затем ещё одна.       — Она более послушна, чем большинство послушниц, которые дуются во время утренних занятий, — наконец сказала Морейн. — Она выполняет приказы. Она не хнычет. И у неё больше способностей, чем у половины сестёр в этой комнате.       Несколько женщин заерзали на своих стульях.       — Если у неё есть секреты, — продолжила Морейн ровным голосом, — то она раскроет их со временем. Или нет. А пока она служит Башне. И она ещё не подвела нас.       Эти слова прозвучали как предупреждение. Как претензия.       — Она опасна, — тихо сказала Романда.       — Как и все мы, — ответила Морейн.       После этого никто не произнес ни слова. Она встала.       — Эта встреча окончена. Вы можете вернуться к своим обязанностям.       Восседающие поколебались, переглядываясь, но в конце концов подчинились. Одна за другой они ушли, и их шаги эхом разносились по огромному залу.       Морейн осталась стоять под огромным пламенем Тар Валона, высеченным в мраморе над её троном. Зал опустел вокруг неё, словно выдохнув. С закрытыми глазами Амерлин все еще чувствовала, как она входит. Она, конечно.       Ланфир медленно и неторопливо прошла через весь зал, словно не замечая рядов пустых скамей и груз истории, заключённый в каждом резном камне. Она подошла к трону Амерлин и подняла взгляд.       — Я вернулась, — сказала она.       — Я вижу, — Морейн открыла глаза. — Ты слушала.       Ланфир не стала этого отрицать.       — Конечно, — ответила она, и на её губах появилась лёгкая улыбка. — Я не привыкла позволять людям говорить обо мне без моего участия.       Она остановилась у подножия помоста. Тени окутывали её, словно плащ, мягкий и защищающий. Но её глаза были проницательными и отражали свет ламп, как хрусталь.       Морейн спустилась с трона. Она спускалась медленно, шаг за шагом, пока они не оказались лицом к лицу. Ланфир слегка приподняла бровь, едва заметно.       — Итак. Они тебя убедили?       — В чем? — Морейн изучала её лицо: слишком спокойное, слишком безразличное. В ней не было страха. Его никогда не было.       — Что я представляю угрозу. Что меня нужно раздеть, посадить в клетку, изгнать.       Морейн протянула руку, не грубо и не нежно, и смахнула рукавом грязь с подбородка Ланфира. Спокойный, точный жест.       — Ты опоздал, — сказала она вместо ответа. У Ланфир перехватило дыхание, почти незаметно.       — Ты скучала по мне, Морейн? — она произнесла это тихо, слишком тихо, чтобы эхо подхватило её слова.       Морейн не стала отрицать.       — Приходи ко мне в кабинет вечером, тогда и обсудим твои находки.       Было уже за полночь, когда раздался стук. Мягкий и настойчивый, как всегда.       Морейн уже давно погасила свечи, которые не приносили никакой пользы. Остался только огонь, отбрасывающий медленные танцующие тени на каменные стены её личных покоев. Она уже давно не двигалась. Морейн отложила свиток, который на самом деле не читала.       — Входи.       Дверь открылась, и Ланфир вошла. Она сбросила испачканный в дороге плащ; теперь на ней была простая сорочка из льна цвета слоновой кости, а волосы, влажные после позднего купания, падали на плечи тёмными блестящими волнами. Она была прекрасна.       — Ты засиживаешься допоздна, — сказала она вместо приветствия       Морейн не встала. Она изучала её, как изучают картину, которая меняется каждый раз, когда на неё смотришь. Знакомая и непознаваемая.       — Ты опоздал,- сказала она. Ланфир улыбнулся.       — Всегда пожалуйста.       Она подошла ближе. Ни поклона, ни реверанса. Только та же кошачья грация, которая заставляла всех в комнате желать наказать её за это.       Морейн встала и подошла к буфету, где стоял графин с вином. Она налила два бокала, не спрашивая разрешения. Один бокал она протянула Ланфир.       Ланфир взяла его, на мгновение соприкоснувшись пальцами с пальцами Морейн. Это было лёгкое прикосновение, ничего не значащее, мимолетное, и всё же она почувствовала его как искру под кожей. Выгнув бровь, Амерлин спросила:       — Ну что? — женщина сунула руку в рукав и вытащила сложенный пергамент.       — Дом Берилин — это маска, — сказала она. — За ней скрываются ещё три. Одна из них связана со старым кайриэнским знаменосцем, который исчез после Айильской войны. Другой — банкир, связанный с Тиром. Но та, что держит связь, — Айз Седай.       Морейн замерла.       — Назови её.       — Я не знаю, — сказал Ланфир. — Пока не знаю. Но я чувствую её запах. Она осторожна. Не говорит напрямую. Использует посредников. Но деньги, вопросы — всё это ведёт к счёту в Башне. Скрытому, но недостаточно хорошо.       Она положила пергамент на стол между ними, но не сводила глаз с лица Морейн.       — Ты была права. Они что-то ищут. Пока не мальчика, но близко к тому. Достаточно близко. Я позаботилась о том, чтобы они больше никогда не искали.       Морейн сосредоточилась на словах, на структуре доклада, на именах, всегда на именах. Но часть её сознания наблюдала за Ланфир. За тем, как она расхаживала, за лёгкостью, с которой она говорила, за проблеском удовольствия в её глазах, когда Морейн кивала. «Она не притворяется, что ищет одобрения, — с тревогой подумала Морейн, — она действительно этого хочет». И это беспокоило её больше, чем любой скрытый мотив.       — Ты кого-нибудь убил? — Ланфир лениво улыбнулась.       — Только тех, кто этого заслуживал, — в её голосе не было ни колебаний, ни извинений.       Морейн чувствовала биение её сердца кончиками пальцев. Чувствовала, как отблески огня золотят скулы Ланфир. Чувствовала её опасность. Чувствовала её соблазн.       Амерлин должна была почувствовать отвращение. Должна была почувствовать, как закон Башни сжимает её рёбра, словно тиски. Послушница, убивающая в темноте по её негласному приказу.       Запрещено.       Вместо этого она почувствовала низкий гул чего-то более тёмного. Трепет, который окутывал её кровь, словно дым. Ланфир сделала это для неё. Она взяла волю Морейн и превратила её в клинок и правосудие. Никаких вопросов, никаких колебаний. Искушение заключалось не в жестокости, а в преданности. В её чистоте.       Это было не в первый раз. Не в этой жизни. Но в других. Снова и снова, в ослепительном потоке будущего, которое она видела в Руидине, Ланфир стояла рядом с ней, с клинком в руке, с горящими верой глазами. Снова и снова она убивала ради замыслов Морейн. Иногда ради справедливости. Иногда по необходимости. А иногда… просто потому, что Морейн хотела, чтобы это было сделано.       И что теперь мучило её больше, чем кровь, больше, чем сила, так это осознание того, что она полюбила это чувство.       Морейн не вздохнула, но что-то в её спине расслабилось от осознания. Она медленно кивнула.       — Ты хорошо справилась.       На лице Ланфир промелькнуло что-то, возможно, удивление. Радость. Или, может быть, разочарование из-за отсутствия подозрений. Она явно не ожидала похвалы.       — Ты не спросишь, что ещё я нашла? — пробормотала она, подходя ближе. Морейн сложила руки на груди.       — Если бы ты хотела мне что-то сказать, ты бы уже это сделала.       Ланфир тихо рассмеялась.       — Ты всегда меня бесишь.       Морейн почувствовала, как что-то острое кольнуло её под рёбра. Она не подала виду. Вместо этого она потянулась за пергаментом.       — Ты сделал то, о чём тебя просили. Можешь возвращаться к своим урокам.       Ланфир не пошевелилась.       — И это всё?       — А есть что-то ещё ? — спросила она       Ещё на шаг ближе. Слишком близко. Снова. Всегда.       — Я могла бы стать для тебя кем-то большим, чем просто кинжал в темноте, — сказала она. — Если бы ты мне позволила.       Пауза.       Морейн медленно поднялась. Она обошла стол и остановилась в нескольких сантиметрах от нее.       — А кем бы ты была вместо этого?       Ланфир склонила голову, и эта опасная улыбка расцвела, как огонь на снегу.       — Твоей.       Морейн не дрогнула. Она позволила тишине затянуться, сгуститься, как дым. Она хотела этого. Свет, она жаждала этого.       И не только потому, что женщина может жаждать близости после долгих лет холодного одиночества. Нет, это было нечто более глубокое. Это было отголоском чего-то, что пульсировало под кожей каждой жизни, которую она видела. В каждой из них всегда было это: выбор, искушение, нить, которая вела обратно в Ланфир. Не всегда названная. Не всегда затронутая. Но всегда присутствующая.       Были и те, в которых она сдавалась. Позволяла Башне сгореть, лишь бы не расставаться с ней. Молча переписывала клятвы и со спокойным сердцем наблюдала, как рушится мир, пока Ланфир стояла рядом с ней на руинах.       И что ещё хуже: иногда она не сожалела об этом.       Теперь Морейн чувствовала их призрачные образы, которые давили на её рёбра, голодные и уверенные. Будущее прижималось к её коже, дыша вместе с ней.       — Твоя, — повторила Ланфир. Как легко это могло бы стать правдой.       Пальцы Морейн задрожали, ей не терпелось дотронуться до неё. Её сила вспыхнула под кожей, инстинктивная, голодная, как будто сама связь могла возникнуть из ничего, если бы она только пожелала.       Но желание никогда не перевешивало долг. Поэтому она мягко, с ужасающей точностью заставила себя сказать:       — Иди.       Улыбка Ланфир не дрогнула. Но в ее глазах горело нечто гораздо более древнее, чем вызов.       — Как прикажешь, Мать, — она едва заметно поклонилась и повернулась, чтобы уйти. Дверь за ней закрылась.       И снова Морейн стояла молча, и свет костра мерцал на её неподвижном лице. Она должна была бы почувствовать облегчение.       Но не чувствовала.