Но я хочу этого. Это преступление...

      Они говорили, что Единая Сила не может заполнить каждую пустоту. Что некоторые желания слишком старые, слишком глубокие, они врезаются в душу, как канавки, оставленные рекой на камне.       Она никогда по-настоящему не испытывала этого раньше. Конечно, она и раньше испытывала чувства к Льюсу Терину. Огонь, ярость, тоска, которые когда-то казались безграничными.       Но это было не то.       Для такого голода не было слов. Ни для острой, мгновенной боли в плоти, ни для тупой агонии неудовлетворённых амбиций. Для пустоты, которая иссушала кости и натягивалась под кожей, как слишком тонкий шёлк над пропастью. Она жила в каждом её вдохе. Она не называла это даже про себя, но у этого голода был голос Морейн, руки Морейн, невозможная сдержанность Морейн, вложенная в ее форму.       Она собиралась набраться терпения и играть вдолгую. Терпение было формой власти. Она носила его как броню в Эпоху легенд и снова, когда мир был молод и она ещё верила во второй шанс. Она вошла в Башню, окутанная смирением, в маске послушницы, которую носила с ироничной лёгкостью. Она улыбалась, кланялась и держала язык за зубами, пока мелкие умы оценивали её покорность.       Она говорила себе, что достаточно подождать. Но ночные встречи с Морейн понемногу испытывали ее терпение.       Каждый раз, когда она заходила в ее кабинет, Морейн позволяла ей открыться, стать такой щемяще открытой и уязвимой, её молчание опускалось, как вуаль, её самообладание ослабевало ниточка за ниточкой. Она уходила с огнём в горле, с желанием, свернувшимся тугим узлом в животе, и с призраком тёплого дыхания Морейн на своих губах.       Этого было недостаточно. Этого никогда не было достаточно. И она боялась того дня или той ночи, когда больше не сможет притворяться, что это так. Она задавалась вопросом, как долго даже самая сильная воля может выдерживать такое самоограничение.       Задание, которое дала ей Морейн, было простым. Это был намёк на задание, проявление доверия или проверка — ей было всё равно. Она выполняла его с отработанной точностью, проносясь по деревням, как ветер по сухой траве, собирая имена, заставляя замолчать тех, кто задавал слишком много вопросов.       Она плотнее закуталась в плащ, пока ехала в одиночестве, и лунный свет вычерчивал бледные линии на её пути. В ту ночь она разбила лагерь на краю разрушающихся руин, где мох разъедал камень, а деревья изгибались странным, неестественным образом. Зараза была близко. Ланфир чувствовала её в воздухе, не только гниль, но и то, как реальность, казалось, слегка искривлялась по краям. Она чувствовала себя как дома, и, когда костёр погас и над головой засияли звёзды, она поняла, что возвращается в свой собственный мир, Тел’аран’риод.       И Тел’аран’риод принял её как возлюбленную. Мягко ступающую, окутанную тенью, неизбежную. Она не создавала сон, она позволила ему притянуть её к себе. Нить Морейн тянула её сквозь ткань мира, тонкая и невероятно сильная. Она привела её в Башню, не в кабинет, а в более тихое место, где не было ни стен, ни осуждения, ни протокола, ни притворства. Конечно же, в её спальню.       Стены были освещены свечами, в камине тихо и ровно горел огонь. На маленьком столике стоял нетронутый графин, на стекле которого были выгравированы изящные розы, а рядом с кроватью лежала раскрытая книга с потрескавшимся переплётом, но не помятыми страницами. Морейн сидела на краю кровати спиной к двери. Её волосы были распущены и волнами ниспадали на спину. На ней не было ни шали, ни официальных шёлковых нарядов, только простое льняное платье, которое облегало фигуру, словно само сновидение окутало её.       — Я думала, сколько времени это займёт, — тихо сказала она. Её голос был спокойным, сдержанным.       Ланфир моргнула, всего один раз. Она не ожидала этого, не совсем. Она ожидала сопротивления, возможно, подозрений, но не такой спокойной уверенности. Она не ожидала, что её увидят. Тот факт, что Морейн не только предвидела её появление, но и говорила с ней так, словно с самого начала знала, как легко она проникнет в это место, что-то в ней встревожило. Большинство Айз Седай, даже самые сильные, едва ли могли с какой-либо точностью коснуться Тел’аран’риода. Ещё меньше людей понимали, что значит появиться с намерением, носить желание как вторую кожу. То, что Морейн знала, что она может это сделать, что она сделает это, вызвало у Ланфир удивление, острое, как лёд, тающий на тёплой коже.       Но она должна была этого ожидать, учитывая склонность Морейн точно знать, что может и будет делать Ланфир. Это делало этот сон, эту тихую, неохраняемую комнату ещё более заманчивым приглашением.       Она медленно двинулась вперёд. Здесь не было слышно звука её шагов. Тел’аран’риод мог быть таким добрым, когда хотел. Или жестоким.       Ланфир остановилась у края кровати, глядя на спину Морейн. Льняной халат был достаточно тонким, чтобы можно было разглядеть изящную линию её позвоночника. В свете свечей бледная ткань казалась почти прозрачной на плечах. Она выглядела… человеком. Уставшей. Красивой настолько, что у Ланфир защемило в груди.       Она протянула руку и убрала выбившуюся прядь со щеки Морейн. Ее рука едва заметно дрожала, и прикосновение было таким, словно она трогала оголенный провод, словно хватала саму суть Саидар.       — Почему ты впустила меня, Морейн?       — Я не… — сказала она. Но теперь её голос был мягче, с надрывом.       — Ты сделала, — настаивала Ланфир, медленно опускаясь перед ней на колени. — Ты могла бы выгнать меня из Тел’аран’риода одной мыслью, если бы захотела, ты достаточно сильна.       Морейн слегка повернула голову, так что Ланфир смог разглядеть линию её профиля, бледный отсвет её скулы в свете свечей. Её взгляд оставался отстранённым, непроницаемым.       — Это не то же самое, что хотеть этого, — начала она. — Я не знаю, как тебя удержать. И я больше не уверена, что хочу этого. Я устала бороться.       Слова скользнули под её кожу, как шёлковое лезвие. Она прожила достаточно долго, чтобы знать, что нежелание что-то останавливать — это не то же самое, что желание, по крайней мере, не совсем. Но это было близко. Для Морейн, чья воля была подобна железу и льду, а многовековой контроль был скован молчанием, это было, пожалуй, самое близкое к желанию, что она могла себе позволить.       А затем, словно бросая вызов этому утверждению, Морейн протянула руку и коснулась тёмных прядей Ланфир. Она прикоснулась к ней так, как прикасаются к ране. Со знанием и заботой. Со страхом перед тем, что может скрываться под ними. Это тронуло Ланфир больше, чем любой поцелуй. Она подалась навстречу прикосновению, на мгновение закрыв глаза, просто чтобы почувствовать .       Глаза Ланфир оставались закрытыми, пока пальцы Морейн медленно перебирали её волосы, задавая безмолвный ритм прикосновению. Это было слишком интимно. Это было всё, о чём она не осмеливалась просить.       — Как тебе живётся в путешествиях? — голос Морейн был тихим, почти небрежным.       Вопрос застал Ланфир врасплох. На мгновение она смогла лишь уставиться на нее. Это была не стратегия, не допрос. Просто… беспокойство, скрытое за обычной невозмутимостью Морейн. Она быстро пришла в себя, конечно, но это чувство засело в её груди, как осколок света.       — Как и следовало ожидать, — сказала она, не отводя взгляда. — Я делаю то, что нужно сделать. И возвращаюсь.       Повисла пауза, не тяжёлая, но глубокая. Как будто между ними повисло что-то недосказанное. Рука Морейн продолжала медленно, рассеянно перебирать её волосы, и в наступившей тишине Ланфир почувствовала, как в её груди, словно прилив, поднимается вопрос. Она тихо выдохнула, едва разжимая губы.       — Ты когда-нибудь об этом жалела?       — О чём? — рука Морейн замерла на этих словах.       Ланфир слегка наклонила голову, опускаясь ровно настолько, чтобы коснуться щекой колена Морейн.       — Башня. Жизнь. Выбор, который приковал тебя к долгу вместо желания, — на этот раз молчание затянулось. Задумчивое. Не уклончивое.       — Иногда, — наконец сказала она. — Но не так, как ты думаешь.       Ланфир издала тихий звук, не то соглашаясь, не то не веря.       — Ты всегда так отвечаешь. Правда и неправда сплетаются, как нити, — пальцы Айз Седай снова начали медленно перебирать тёмные шёлковые пряди.       — Ясность — это роскошь, которую могут себе позволить немногие.       Она придвинулась ближе, слегка положив руку на край льняного халата, но не потянув его на себя, пока нет.       — Ты позволяешь всем думать, что ты холодна. Недоступна. Но ты горишь.       Пальцы Морейн снова замерли на полпути. Она сделала неглубокий и размеренный вдох, но он дрожал ровно настолько, чтобы выдать ее. Ланфир медленно и неторопливо подняла взгляд, пока их глаза не встретились. Она не улыбнулась. Не в этот раз.       — Ты думаешь, что никто этого не замечает. Но я вижу. Я вижу огонь под льдом. Ты думаешь, что можешь скрыть его за мантиями, законом и молчанием, но он просачивается наружу. В том, как ты дышишь, когда остаёшься одна. В том, как ты смотришь на меня, а потом отводишь взгляд. Тебе не нужно притворяться со мной, — пробормотала она. — Не здесь.       Морейн посмотрела на неё, и на её лице отразились одновременно вызов и покорность, и Ланфир всё это увидела. Усталость смягчилась тоской. Контролируемое дыхание, которое перехватывало дыхание перед выдохом. Слабый блеск в глазах — не то чтобы слёзы, но что-то близкое к этому.       — Я не притворяюсь, не сейчас, не здесь, — прошептала она. Морейн не поцеловала ее. Но их лбы соприкоснулись, и это было само по себе интимно. Их руки оставались сцепленными, и Ланфир мягко направила её обратно к кровати, не силой, а присутствием. Обещанием.       Покрывало зашуршало. Свет свечей затрепетал, словно привлечённый внезапной тишиной желания. Морейн медленно легла, её платье зашуршало от движения, и Ланфир последовала за ней, сначала не рядом с ней, а напротив, снова опустившись на колени у края матраса. Её пальцы коснулись запястья Морейн, поднялись к впадинке на шее, где ровно и быстро бился пульс, но не от страха. Морейн судорожно выдохнула.       — Но я буду. Когда это станет реальностью, я продолжу притворяться».       Послышался голос Ланфир, мягкая нить искушения, которая, казалось, завибрировала в воздухе еще до того, как слетела с ее губ.       — Тогда возьми меня сейчас, Морейн. Здесь, в этот момент. Я не скажу тебе ”нет".       Ее взгляд был темным, притягивающим, его невозможно было игнорировать. Она наклонилась ближе, настолько близко, что ее дыхание коснулось кожи Морейн, как шепот. Сон размыл границы, показал ей то, что всегда было просто за пределами ее досягаемости. Она хотела этого сейчас. Ей это было нужно сейчас. Голод, потребность, страсть... они слишком долго тлели, чтобы их можно было игнорировать.       Грудь Морейн поднялась и опустилась при глубоком вдохе, она на мгновение закрыла глаза, словно пытаясь взять себя в руки, собрать последние остатки самообладания в мире, который ускользал из её рук. Она подождала ещё мгновение, прежде чем заговорить, её голос был тихим, но ровным, словно каждое слово было тщательно подобрано.       — Нет, — сказала она тихо, но твёрдо, почти как клятву. — Не сейчас. Это может произойти, только если это по-настоящему.       — Это может быть правдой, Морейн. Тел’аран’риод — моё королевство.       Ланфир могла бы воспользоваться моментом. Она могла бы наклониться и взять то, что горело между ними, схватить это, как когда-то она хватала миры. Но она этого не сделала.       — И всё же я понимаю, что ты имеешь в виду. — вместо этого сказала она, открывая глаза и вглядываясь в своё отражение. — Позволь мне остаться хотя бы на ночь.       Морейн не ответила. Она лишь молча приподняла одеяло и отодвинулась в сторону.       Пространство между ними сузилось, как при затаённом дыхании. Ланфир забралась в постель с медленной грацией чего-то священного, не торопясь, не требуя. Её тело естественным образом приняло форму, которую оставила Морейн, как будто она всегда была здесь. Кровать слегка прогнулась под её весом, простыня коснулась изгиба бедра Ланфир, шорох её движений был едва различим в темноте.       — Я подожду, — сказала Ланфир уже тише. — Но не могу сказать, что мне это нравится.       Долгое время никто из них не двигался. Затем Ланфир осторожно протянула руку и коснулась пальцев Морейн — не более чем прикосновение, невысказанный вопрос. Морейн без колебаний переплела их пальцы. Этого было достаточно в качестве ответа.       Они лежали так, молча, дыша в такт. Никто ничего не требовал. Никто ни в чём не признавался.       Но все было понятно.