Но я хочу этого. Это преступление...

      У ворот Тар Валона было слишком тихо, и Башня казалась излишне неподвижной.       Она вернулась быстрее, чем должна была, сказав, что это из-за долга, из-за эффективности. Она говорила себе, что это из-за незавершённых дел, из-за необходимости доложить напрямую, из-за желания убедиться, что никто не исказил её слова. Но правда была проще и гораздо опаснее: она скучала по ней .       Одно это было невыносимо.       Ланфир не скучала по кому-либо уже тысячу лет. Но теперь, снова проходя по белым мраморным коридорам Башни, бесшумно ступая ботинками, она чувствовала, как в предвкушении замирает её сердце.       Она представила себе эту сцену такой, какой она должна быть. Амерлин ждёт в своём кабинете, холодная и одинокая, притворяясь, что не скучала по ней. Притворяясь, что её отсутствие не опустошило воздух в этих золотых покоях.       Но в тот момент, когда она прошла через большие двери обеденного зала, фантазия развеялась.       Сначала она услышала смех — нежный, почти музыкальный. Он доносился, словно эхо, из мира, в который её не приглашали, из широко распахнутых дверей величественного зала Башни, залитого светом свечей. Пламя мерцало на полированных полах и богатых драпировках. Сестры выстроились вдоль длинных столов, их шали были похожи на цветущий сад. Блестели кубки. Сверкало серебро. В воздухе пахло медовым хлебом, пряным мясом и слишком большим количеством тепла.       Она остановилась, по-прежнему держась одной рукой за резное дерево. Её взгляд метнулся на источник звука.       Там. Морейн сидела во главе длинного стола, как всегда, с идеальной осанкой, но слегка наклонившись к женщине рядом с ней.       Суан Санче, конечно же.       Их головы были близко друг к другу. Они не соприкасались, но в их позах было что-то невысказанное, от чего у Ланфир заныли зубы.       Ревность была ей не в новинку, но это… это была ярость в обличье возлюбленного.       Морейн даже не подняла глаз. Она всё ещё смеялась.       Она не смеялась так для Ланфир. Ни разу. Даже когда вино лилось рекой, даже когда Ланфир осыпала её всеми возможными чарами, обнажая своё любопытство, свою преданность, свои желания. Морейн бросала на нее холодные взгляды, обрывала на полуслове, не давая ничего понять.       И всё же она была здесь, улыбалась другой женщине.       А Ланфир, которая сломила женщину, чтобы исполнить желание Морейн, которая скакала без отдыха несколько дней, которая истекала кровью ради Башни, которую презирала, была не более, чем досадной помехой.       Нет. Всё должно быть не так.       Ей хотелось разнести комнату в щепки, схватить Суан за горло и швырнуть в море, которое ей так нравилось. Ей нужно было всё внимание Морейн сейчас, а не потом, не за закрытыми дверями, не затуманенное протоколом, осторожностью или тысячей других оправданий.       Сейчас же.       Пусть все увидят. Пусть вспомнят, кто именно завладел вниманием Амерлин.       Она вошла в зал, словно туман, стелющийся по камням. Несколько послушников заметили её первыми, один толкнул другого, и шепот разнёсся, как искры в сухой траве. Но никто не осмелился назвать её по имени.       Ей не нужно было объявлять о своём присутствии.       Ланфир медленно и грациозно шла вдоль длинного ряда столов, и её присутствие распространялось впереди неё, как приливная волна. Она ничего не говорила. Она просто смотрела на Морейн.       И когда она подошла к ней, то остановилась прямо за креслом Амерлин.       Тем не менее Морейн не обернулась. Но она знала.       Ланфир наклонилась вперёд. Её пульс стучал под кожей, как барабан. Ревность теперь впивалась в неё острыми зубами. Дело было не только в том, что она видела, как Морейн смеётся. Дело было в том, что она видела, как та выбирает, с кем смеяться. Проводить время здесь, среди недалёких людей и болтовни, вместо того, чтобы ждать её.       Она позволила своим затянутым в перчатку пальцам скользнуть вниз, коснувшись тыльной стороны руки Морейн, а затем и её ладони. Лёгкий контакт. Шёлк по коже. А затем, сняв перчатку, она прижала тыльную сторону ладони к запястью Морейн.       Кольцо, прижатое к коже Морейн, теперь было тёплым от её тепла, но всё ещё холодным от осознания того, что оно значило.       Красное и золотое. С подтекстом. Кольцо сестры, за которым её послала Морейн.       Морейн не вздрогнула. Но её голос затих на полуслове. Её пальцы напряглись, и пульс под пальцами Ланфир дрогнул, всего один раз.       Ланфир улыбнулась, слегка и медленно. Она наклонилась, почти касаясь губами уха Морейн. Чувствовала чистый аромат её кожи, едва уловимый запах лаванды, исходящий от её воротника. Тишина между ними натянулась, как струна, интимная и невыносимая.       А потом, только для неё, такой тихий шёпот, что он мог бы сойти за молитву:       — Отпусти остальных, — сказала она мягко, как грех, и смахнула локон со щеки рукой без кольца. — Или мне придётся привлечь твое внимание силой?       Сначала Морейн не двигалась. Тишина вокруг них была напряжённой, как стекло, не разбитое, но натянутое до предела. Каждая пара глаз в зале наблюдала за ними, даже если они делали вид, что не смотрят. Каждая сестра чувствовала треск в воздухе, давление бури, скрытое за голосом Ланфир.       И всё же Престол Амерлин не повернулась. Её пальцы крепче сжали бокал с вином, она сделала глубокий вдох. Затем, не глядя на Отрекшуюся, она тихо, но твёрдо сказала:       — Нет.       Ланфир моргнула.       Она наклонила голову, и это слово прозвучало резко и странно в её ушах. Она ощутила вкус отказа, горький на её языке. Нет. Никакого публичного признания. Никакого внезапного отказа от власти перед этими глупцами. Только «нет» для неё.       Улыбка Ланфир исчезла.       — Ты не хочешь отказывать мне прямо сейчас, — прошептала она, всё ещё находясь достаточно близко, чтобы никто не услышал. — Не здесь. Не так.       Угроза повисла между ними, как дым. Не выкрикнутая, не грубая. Просто правда, тяжёлая, точная и полная обещаний.       Её рука слегка сдвинулась, и кольцо коснулось нежной кожи между костяшками пальцев Морейн.       Другая рука Морейн быстро двинулась вперёд. Она схватила Ланфир за запястье, пальцы словно железо на бархате. Ланфир не вырывалась, не отшвыривала руку. Она накрыла её своей. Властно. Контролирующе. Словно защищая и кольцо, и саму Ланфир от комнаты.       И тогда их взгляды наконец встретились. Глаза Морейн были цвета глубокого озера, неподвижные, загадочные, бездонные.       Ланфир горела.       Между ними повисла долгая пауза. В этой паузе потрескивала энергия, и достаточно было потянуть за ниточку, чтобы вспыхнул весь зал.       Затем Морейн встала. Никакого заявления. Никакого объявления.       Она повернула руку, переплетая свои пальцы с пальцами Ланфир, неторопливо и спокойно. Этот жест был отработанным, почти грациозным, как будто они проделывали это сотни раз. Никто не мог увидеть правду. Ни кольцо между ними. Ни опасность.       Только выход, тихий и резкий.       Она не произнесла ни слова, пока выводила Ланфир из зала. Не оглянулась. Её спина была прямой, лицо — бесстрастным. Но её хватка была крепкой.       Коридор поглотил их, свет свечей мерцал на резном камне, шаги эхом разносились в тишине. Ланфир охотно последовала за ними, дыхание было прерывистым, кровь стучала в ушах. Она видела напряжение в плечах Морейн, то, как та стискивала зубы, чтобы не сказать чего-нибудь опрометчивого.       Хорошо. Пусть она тоже злится. В любом случае, это лучше, чем безразличие.       Они молча дошли до покоев Айз Седай. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком. Окончательным. Как крышка, захлопнувшаяся над кипящим котлом.       Ланфир неподвижно стояла в дверях комнаты, всё ещё кипя от злости после прогулки, но теперь столкнувшись с чем-то совершенно иным. Пространство. Выбор.       Ее спальня.       Морейн могла бы отвести её куда угодно. Были более подходящие места, холодные, официальные, общественные места со стенами, границами и отголосками осуждения. Но нет. Она привела её сюда.       Почему именно эта комната?       Это не было покорностью, Морейн никогда бы так не поступила. Нет, она намеренно выбрала эту комнату. Компромисс, да, но также и предупреждение.       И всё же… эта близость задела в Ланфир что-то такое, что она не хотела называть по имени. Пока нет. Пока её кровь ещё кипела от того, что она видела, как Морейн улыбается и тихо переговаривается с Суан, а её рука слишком легко лежит рядом с другой рукой.       — Ты играла в свои маленькие игры, развлекалась без меня, — сказала она низким, почти мурлыкающим голосом. — Позволяла им думать, что они тебя слушают. Позволяла ей думать, что она всё ещё тебя знает. — Она не назвала имя Суан. Оно было бы как пепел у неё на языке.       — Я наблюдала за тобой, — сказал Ланфир, подходя ближе. — Ты сидела с ней. С ними. Смеялась, как будто всё это не имело значения. Как будто ты всё ещё могла притворяться просто женщиной в синих одеждах, держащей украденную корону. Но мы обе знаем правду.       Она остановилась достаточно близко, чтобы коснуться. Один шаг — и она бы это сделала. Но Морейн ничего не сказала. Её молчание разжигало голод Ланфир, усиливало её собственнические чувства. Она подняла руку, легко, почтительно, и убрала прядь волос со щеки Морейн, едва касаясь кожи костяшками пальцев. Мягкий, властный жест. Интимный. Опасный.       — Тебе не следовало мне отказывать, — прошептала Ланфир. Её тон изменился. — Тебе действительно не следовало.       Ланфир чувствовала, как её собственная сила нарастает, окутывая её, словно шёлк и дым. Нити Силы шептали в её венах, готовые ответить ей одной лишь мыслью. Морейн молчала, по-прежнему оставаясь непроницаемой.       Но она не отстранилась. Ланфир слегка наклонила голову, изучая её. Линия шеи Морейн. Напряжённое, контролируемое дыхание.       Внезапно ей в голову пришла мысль, что она хочет проверить, сколько тьмы может вынести Морейн, прежде чем съежится от страха, проверить, сможет ли она действительно стоять рядом с ней. Не из жестокости, не совсем. Из любопытства, возможно. Из голода, конечно. Она хотела знать, сколько своего истинного «я» она может показать, прежде чем Морейн отшатнётся.       Это был опасный вопрос, который осмелилась бы задать только Ланфир. Вопрос, который она не могла не задать.       Она подняла руку, и тени, словно принадлежавшие ей, заскользили по стенам неестественными узорами. Пламя свечей затрепетало, а затем погасло одно за другим, словно поглощённое чем-то невидимым. Огонь в камине зашипел и свернулся, неестественно синий, покорившись её воле.       Она не остановилась.       Серебряное зеркало в углу комнаты треснуло посередине с тихим, печальным звуком. От камней под их ногами по позвоночнику пополз холодок. Сила обвилась вокруг неё, как живое существо, не громкая и не хаотичная, а уравновешенная, изящная и устрашающая. Она создала её, как художник, — шёпот воздуха, который коснулся горла Морейн, не касаясь его, мерцание тьмы, которое скользнуло по её щеке, словно говоря: «Я могла бы». Тени собрались по углам и наблюдали.       Тем не менее Морейн не двигалась, и глаза Ланфир сверкали в темноте волчьим голодом. Теперь её сила наполняла пространство, прекрасная, смертоносная, готовая разрушить всё.       — Хочешь, я тебе продемонстрирую? — тихо спросила она. — Напомню, как близко я к тому, чтобы снова освободиться, оставить эту Башню в руинах и забрать тебя с собой?       Она подняла руку, и тени в комнате ответили ей, хлынув к ней, как чернила, принимая форму и танцуя вокруг её пальцев, словно влюблённые.       — Я могла бы разобрать эту Башню по камням, — прошептала она, — Могла бы свернуть время, прорваться сквозь Узор, войти в твой разум и никогда не уходить. Я не связана мелочными законами, к которым ты и твои сёстры цепляетесь.       Она подошла ближе, ещё ближе, чем раньше, пока их тела почти не соприкоснулись.       Комнату наполнило новое мерцание, и позади Морейн задрожал воздух. Медленно формировалось тело женщины, распростёртое на холодных каменных плитах, конечности неестественно вывернуты. Её горло было рассечено тёмно-красной полосой, глаза широко раск рыты и ничего не видели. Одежда, как у Морейн, волосы, как у неё, рот приоткрыт в крике, который так и не прозвучал.       Иллюзия не двигалась, не дышала.       Ланфир смотрела на Морейн с восхищением скульптора, любующегося своей работой.       — Скажи мне, — продолжила она тише, растягивая последнее слово, — ты всё ещё боишься меня, Морейн? Того, что я могу с тобой сделать?       Ланфир думала, что так и будет. В этом была правда. Где-то в глубине своего желания и гнева она хотела увидеть, как Морейн дрогнет, хотела знать, что она может это сделать. Что женщина, которая преследовала её в снах, может быть повержена ею.       Поэтому она ждала, что он вздрогнет. Ждала, что она отпрянет. Ждала, что она засомневается, как и нужно было после этих слов. Она видела, как королевы дрожали. Стражи напрягались. Она видела, как целые города рушились под этим вопросом. Страх был её оружием, как и красота.       Но Морейн даже не вздрогнула.       Она подняла голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Это было небольшое, неторопливое движение. Оно не должно было ничего изменить. Но изменило.       Её взгляд пронзил Ланфир, как скальпель, — ровный, спокойный и совершенно невозмутимый. Затем Морейн заговорила, и её голос был холоден, как ледяная вода:       — Ты закончила? Нам нужно многое обсудить.       Ланфир уставилась на неё. На мгновение, всего на мгновение, её пульс участился. Это был не страх. Это была… дезориентация, чего она не ожидала. И Морейн воспользовалась возможностью продолжить разговор.       — Ты привлекла к себе всеобщее внимание, — сказала она сдержанно. — И кольцо, с которым ты вернулась, — не единственный скандал, который может прогреметь на всю Башню, — она оглянулась на неё. — Ты хотела привлечь моё внимание, Ланфир. Ты его привлекла. Но не принимай это за капитуляцию.       Ланфир, в свою очередь, была ошеломлена. Она вызвала страх и тень, словно в опере. Играла с самой смертью, окутанная славой, огнём и тяжестью забытой силы. А Морейн смотрела на неё так, как смотрят на новичка, дующегося в коридоре.       Как будто она была непослушным ребёнком, закатывающим истерику женщине, которая переросла такие вещи много веков назад. Её отчитали и отругали, как ребёнка.       — Ты правда думаешь, что напугаешь меня, Ланфир, тем, что можешь вызвать смерть? — голос Амерлин не повысился. Он понизился, стал мягче, чем прежде, и от этого ещё опаснее. Она невозмутимо взглянула на иллюзию трупа, всё ещё маячившую позади неё. — Это одна из самых необычных смертей, которые ты мне подарила.       Она прошла мимо Ланфир, не испугавшись, не задев ее, и остановилась лишь на мгновение, чтобы слова упали на неё, как холодный дождь.       — Я пережила эту смерть, ощутила её. Тысячу раз. На полях сражений и в видениях, в снах и стеклянных кольцах. Я видела, как эта комната горела, и видела, как истекала кровью на этих камнях. Если ты хотела меня напугать, тебе следовало выбрать что-то другое.       Затем Морейн повернулась к ней спиной, как будто она вовсе не представляла угрозы. Как будто выходка Ланфир была не более чем детской выходкой.       — А теперь, — сказала Морейн, с раздражающим спокойствием поправляя рукава своей мантии, — если ты закончила, иди и сядь. Мы поговорим, когда ты будешь готова.       Ланфир на секунду застыла на месте. Не потому, что не могла пошевелиться, а потому, что тяжесть момента пригвоздила её к месту. Она едва могла дышать. Её рот приоткрылся, но не издал ни звука — ни ярости, ни вызова, ни даже смеха, чтобы скрыть боль.       Потому что это задело за живое. О, это жгло. Морейн не просто видела её насквозь. Она унизила её, оскорбила.       И хуже всего было то, что Ланфир не знала, хочет ли она ударить её или упасть на колени и потребовать, чтобы её снова увидели, как следует, во всей красе.       Её тело отреагировало раньше, чем гордость успела опомниться.       Она подошла к стулу, на который указала Морейн, и села, грациозно, несмотря на бурю, бушевавшую внутри неё. Сила всё ещё обвивала её, словно шёлк и сталь, но она позволила ей погрузиться под кожу, тихо кипеть. Не сдалась. Никогда. Но сдержалась.       Как до этого дошло?       Ланфир, самая устрашающая женщина в мире, подчиняется одному-единственному приказу Амерлин, как наказанная девочка, улизнувшая с уроков.       И что ещё хуже, какая-то тихая, предательская часть её души наслаждалась этим. Не унижением. Не потерей. Но уверенностью. Холодной, непреклонной уверенностью женщины, которая не склонится, не сломается, даже ради неё.