Но я хочу этого. Это преступление...

      Ещё до того, как дверь открылась, она знала, что первой её поприветствует Суан Санче. В её шагах чувствовалась особая резкость, отрывистая деловитость, которая говорила о том, что она годами отдавала приказы и не ждала, пока их выполнят. Ланфир прислонилась к стене за дверью, закинув одну лодыжку на другую, и выглядела слишком непринуждённо для человека, входящего в логово льва.       Морейн попросила её об этом, попросила, а не приказала, и поэтому она должна была это сделать. Один этот факт должен был вызвать у неё отвращение. Но не вызвал. Не совсем. Больше не вызвал.       Поправив платье послушницы и слегка приподняв подбородок, она постучала один раз. Дверь распахнулась, не успело стихнуть эхо.       Как и ожидалось. Суан стояла, скрестив руки на груди, с каменным выражением лица. Позади неё, сложив руки на груди, возвышалась Лиане, словно страж в синем. Аланна сидела на краю подушки, приподняв брови в осторожном любопытстве. Три копья были нацелены Ланфир в сердце, и она принимала их все.       — Ну, — сказала Суан, всё ещё скрестив руки на груди. — Вот она — самая обсуждаемая тема в Башне.       — Вы мне льстите. Я думала, что этот титул по-прежнему принадлежит Морейн, — Ланфир улыбнулась, не обнажая зубов.       Отведённая для неё гостиная была маленькой, залитой солнечным светом и ничем не украшенной. В центре комнаты стоял стол с четырьмя стульями и четырьмя дымящимися чашками чая, почти полностью заполняя пространство. Она села медленно, нарочито неторопливо и не притронулась к чаю.       Ланфир закинула ногу на ногу, наслаждаясь наступившей тишиной. Она умела хранить молчание. Лучше, чем они. Пусть ёрзают, пусть извиваются. Тысячу лет назад она заставляла королей трепетать, вообще ничего не говоря. И Аланна сломалась первой.       — Говорят, она была самой красивой женщиной на свете.Что её голос мог заставить королей преклонить колени, а её глаза — забыть о своих коронах. Что она любила солнце, но хотела луну и пыталась удержать и то, и другое в своих руках. Говорят, она гонялась за мужчиной, который никогда по-настоящему её не любил. Что она сожгла бы мир дотла, если бы он только оглянулся. Что она и сделала. Говорят, её имя означало «Дочь Ночи». Но до этого у неё было другое имя. То, которое она выбрала сама, задолго до того, как кто-то начал его бояться. Говорят, она была самой опасной из Отрекшихся. Не из-за её силы, хотя её было в избытке. Не из-за её хитрости, хотя мир до сих пор хранит следы её деяний. Но потому, что она так глубоко, так отчаянно верила в свою правоту. Говорят, она была великолепна. Ужасна. Что она открыла дверь, к которой никто не осмеливался прикоснуться. Что она думала, будто может управлять самой Тенью. В конце концов Тьма взяло над ней верх.       Слова Аланны повисли в воздухе, как дым. Суан переступила с ноги на ногу, скрестив руки на груди. Лиане оставалась неподвижной, как камень.       Они никогда не понимали её правильно. Не до конца. Мифы складывали о ней кусочки, как о разбитом зеркале, остром и блестящем, но не цельном. Ланфир, Дочь Ночи, что за титул. Что за ложь. Они говорили о ней так, словно она родилась чудовищем, словно честолюбие было её первым грехом, а не отчаянной попыткой справиться с тысячей тихих унижений. Но она помнила. Свет, она помнила. Мирин не хотела владеть миром. Она хотела быть значимой . Чтобы её воспринимали не как украшение, диковинку или поучительную историю, а как человека с достаточно острым умом, чтобы проникнуть в суть Узора. И да, она верила. Это было хуже всего. Она верила в свою работу, в славу открытий, в святость свободного знания. Даже в Льюиса Террина поначалу. Она верила и в него. Пока его любовь не превратилась в вежливость, а затем в жалость. Прежде чем он начал говорить о ней с мягким сожалением, как будто она была пятном, которое он не мог полностью стереть из памяти. Прежде чем он ушёл и оставил её наедине с бесконечной тишиной. Мир запомнил её как пламя и разрушение, как голод с женским лицом. Но они никогда не вспоминали о тишине . В конце концов, именно это и сломило её — не безумие и не власть. Просто звук закрывающейся за ним двери и осознание того, что он больше никогда её не откроет.       Губы Ланфир едва заметно дрогнули. Она наклонила голову, на первый взгляд забавляясь, но за этим скрывалось что-то древнее, горькое и напряжённое. Её голос, когда она заговорила, был опасен, как шёлк.       — Что ж, — промурлыкала Ланфир, — раз ты так ставишь вопрос, я почти жалею, что не знакома с ней.       Она слегка наклонилась вперёд, уперев локти в колени, и медленно обвела взглядом каждого из них.       — Я должна чувствовать себя польщённой.       — Говорят, однажды ты содрала кожу с лица мужчины, — тихо сказала Аланна, — только потому, что он посмел назвать тебя некрасивой.       Ланфир тихо, с придыханием рассмеялся. В ее смехе не было насмешки, но и не было смирения.       — Уверяю вас, я делал вещи и похуже, и за гораздо меньшие деньги, — бледные глаза Лиане прищурились.       — Мать объяснила, почему ты здесь, рассказала о всевозможных опасностях, тайнах и необходимости… заключать союзы, — Она взглянула на Суан, — Ты понимаешь, почему мы осторожны и вынуждены задавать вопросы.       — Я многое понимаю, — сказала Ланфир. Она выпрямилась и наконец потянулась за чаем, но пить не стала, а просто обхватила теплую чашку ладонями, словно забавляясь. — Тогда спрашивай. Начнем танец, хорошо?       — Почему сейчас? Почему Морейн? — Суан не пошевелилась.       Конечно, это спросила она. Конечно, она была той, кто первым произнес имя Морейн, словно это была веревка, за которую она все еще цеплялась в темноте. Ланфир даже не нужно было смотреть на нее, чтобы понять, как крепко она стиснула зубы и как ее пальцы вцепились в юбку, словно пытаясь вернуть прошлое. Она всегда говорила о Морейн. Не из-за опасности, которую представляла Ланфир, и не из-за древнего имени, которое она носила как клеймо.       То, как Суан пыталась скрыть свою заботу за холодным тоном, было почти трогательно, почти. Но Ланфир знала, что такое собственничество во всех его проявлениях. Она знала, каково это — создавать мир вокруг кого-то только для того, чтобы увидеть, как этот человек выбирает долг, а не преданность.       Иногда это делало ее жестоким. Делало её жестокой сейчас.       Потому что было что-то восхитительное в том, как Суан пыталась понять то, что Морейн уже приняла. И всё же это находило отклик в её душе. Почему именно Морейн? Это была не стратегия. Это было даже не безумие, по крайней мере не совсем. Это было нечто гораздо более опасное: потребность. Такая потребность, которая проникает в кости, разъедает сердце, пока не остаётся ничего, кроме голода. А Морейн была из тех женщин, которые могли утолить этот голод, даже не осознавая его глубины.       — И, — тихо спросила Аланна, — в какую игру ты играешь с Драконом?       Они думали, что понимают её, эти женщины, которые никогда не видели бури, бушующей под спокойной гладью её глаз. Они думали, что могут задавать свои вопросы, такие аккуратные и чётко сформулированные, и получать простые ответы.       Ланфир замерла. Её пальцы крепче сжали фарфор. Но она медленно и хищно улыбнулась.       — Осторожно, — пробормотала Ланфир стальным голосом. — Ответы могут тебе не понравиться.       — Нам уже не нравятся эти ответы, — Голос Аланны стал тише, но не менее твёрдым.       Ланфир тихо рассмеялась в ответ, сдержанно и понимающе, как будто кто-то вспомнил старую шутку с подвохом.       — Вы меня неправильно поняли, — сказала она, помешивая чай, как будто это было вино. — Я здесь не для того, чтобы вас успокаивать. Я здесь не для того, чтобы утешать ваши встревоженные сердца клятвами или обещаниями, — её глаза блестели, как лунный свет на льду, — И уж точно я здесь не для того, чтобы объясняться.       — Ты в Белой Башне, — холодно сказала Суан. — Ты не можешь диктовать условия.       — Разве? — Ланфир склонила голову набок, и её улыбка стала опасно широкой.       Последовавшая за этим тишина не была неловкой. Она была намеренной , напряжённой и звенящей от невидимого напряжения. Взгляд Лиане стал более пристальным, и даже Аланна на мгновение отвела взгляд, как будто, моргнув, можно было изменить температуру в комнате. Ланфир продолжила мягким тоном, но в нём слышалось что-то зловещее.       —Ты хочешь знать, почему я устроила этот фарс? Почему я не заставляю тебя сожалеть о каждом слове, которое ты когда-либо произнесла, думая обо мне? — она откинулась на спинку кресла и снова закинула ногу на ногу, изображая ленивую непринуждённость, — Этого просила Морейн.       — Это не ответ, — сказала Лиане.       Они не понимали, каково это — идти сквозь века, прожигать жизни других в тщетных поисках чего-то, что заполнит эту пустоту. Они не знали, каково это — быть настолько правым , что сам мир должен был склониться перед твоей волей, и всё же быть покинутым в тишине. Единственное , что имело значение, помимо всех её амбиций и разрушений, — это связь, которую она ощущала, когда была рядом с ней. Стоять рядом с Морейн означало стоять на пороге чего-то гораздо большего, чем любая несбыточная мечта о власти. Это была тайна, которая приводила её в трепет, загадка, которую она не могла разгадать, и именно поэтому риск был оправдан.       — Это единственное, что имеет значение, — ответила Ланфир. Теперь её голос звучал мягко и в то же время холодно. — Она попросила меня, и я пришла. Но если ты думаешь, что я ручная, если ты думаешь, что она держит меня на поводке, то ты ещё наивнее, чем я думала.       Голос Лиане разрезал тишину, как лезвие — шёлк.       — Понятно. А что с ним? С Возрождённым Драконом, который снова ходит по земле.       Это имя прозвучало в воздухе, как удар хлыстом. Ланфир не сразу ответила. Вместо этого она опустила взгляд на чай, который так и не выпила. Поверхность чая слегка дрогнула, но не от её руки. По правде говоря, она ненавидела думать о нём. Льюис Террин переродился в мальчике, в котором не было ни его самообладания, ни его таланта, только его сила, необузданная и бесполезная.       Ланфир посмотрела на них и улыбнулась, и в этой улыбке было столько острого стекла и старой боли.       — Вы спрашиваете, что мне от него нужно?       — Нет, — решительно сказала Суан. — Чего ты добиваешься?       — Ты думаешь, я хочу контролировать его. Подчинить его своей воле. Уничтожить его. Или, может быть, снова его соблазнить? — Она коротко и холодно рассмеялась. — Вы все так думаете?       — Нет, — тихо ответила Аланна. — Но мир этого ждёт. Говорят, ты любила его.       Любовь. Это старое, заезженное слово. Что они знали о нём? О том, что значит вложить столетия в одну форму, опустошить свою душу ради отголоска человека, который никогда не оглянется? Мир называл это одержимостью. Безумием.       — Всегда, — тихо ответила она.       Это была правда. Первая из многих, которые она не могла себе позволить объяснить. Она любила его. Она предпочла его всему остальному. Даже самой себе. И за это её назвали чудовищем. Опасной. Дурой. Суан прищурилась.       — Однажды ты уже пыталась его уничтожить, — Ланфир приподняла бровь.       —Так ли это? — пробормотала она почти про себя, — Или я просто хотела, чтобы он был цельным, в то время как мир предпочёл бы его сломить?       Она почувствовала, как что-то изменилось. Мимолётное замешательство, настороженность. Хорошо.       — Но я потерял интерес, — продолжил Ланфир, развалившись в кресле, как кот на солнце. — Этот парень — не Льюис Террин. Он едва ли достоин того, чтобы за ним гнаться. Я могла бы предложить ему весь мир, а он лишь моргнул, как деревенский парень, которому предлагают вино. Жалкое зрелище.       — И что теперь? — спросила Аланна. Пальцы Ланфир скользнули по краю чашки. Она не подняла глаз.       — Теперь я наблюдаю. Я жду. Я защищаю то, чего ты не можешь понять.       — Защитаешь его? — переспросила Лиане, не веря своим ушам. — От чего?       Ланфир улыбнулась, и улыбка её была тихой и ужасной.       — От тех, кто хотел бы его использовать. Придать ему форму. Отрезать кусочки, пока он не поместится в их аккуратные коробочки пророчеств, — Она медленно подняла взгляд, и все увидели сталь в е ё осанке и древнюю ярость в её глазах, — От вас. От Башни.       — А кто защитит нас от тебя ? — Суан сделала шаг вперёд.       Это было почти очаровательно. Почти смело. Ланфир склонила голову набок, обдумывая вопрос, как будто он был для неё в новинку. В глубине души она думала о пожаре, о криках, эхом разносящихся по разрушенным куполам, о мягкости в голосе Льюиса Террина, когда он ещё верил в неё. Никто никогда её не защищал.       — Я здесь не ради тебя, — наконец сказала она.       — Ты была здесь ради него, — сказала Суан. — А теперь нет. Так кого же ты хочешь?       Ланфир не ответила. Вопрос застал её врасплох, чего Суан никак не ожидала. Желания никогда не были для неё чем-то простым. Это был голод, наслоившийся с течением времени, смешанный с гордостью, яростью и старыми ранами, которые так и не зажили. Да, когда-то она хотела Льюиса Террина. Но на самом деле она хотела, чтобы её видели, понимали, но не унижали. Чтобы к ней прикасались, но не заявляли на неё права. Чтобы её, возможно, боялись, но никогда не отвергали.       Поэтому, когда Суан задала вопрос, острый и проницательный, как лезвие в животе, Ланфир лишь уставилась на неё, не в силах произнести ни слова. Потому что какой ответ она могла дать, чтобы не выдать себя перед ними?       — Ты говоришь загадками и намеками, — сказала Аланна. — Если ты хочешь, чтобы мы тебе доверяли...       — Я не знаю, — спокойно ответила Ланфир. Наконец она отпила глоток чая, едва касаясь губами края. — Я хочу, чтобы вы поняли. И я хочу, чтобы вы не путались у меня под ногами.       Это прозвучало как пощёчина. Лицо Суан помрачнело.       — Ты и Морейн так говоришь? — тихо спросила Суан. — Что ты поможешь, если никто не будет сомневаться в твоих мотивах?       Ланфир поставила чашку на стол с нарочитой осторожностью, и тихий звон показался громким в наступившей тишине.       — Морейн не нужно меня расспрашивать. Она знает, кто я. И именно из-за неё я не разношу эту Башню в щепки.       Повисла ошеломлённая тишина. Суан поджал губы.       —Мы должны убить тебя за эти слова.       Улыбка Ланфир стала резкой, бескровной и почти нежной в своей жестокости.       — Тебе стоит попробовать , — прошептала она.       Эти слова не были произнесены вслух. В этом не было необходимости. Они проникли в комнату, как дым через трещину в камне, и холодом окутали лодыжки трёх Айз Седай.       Лиане стояла неподвижно. Выражение её лица оставалось непроницаемым, но пульс на шее выдавал её. Суан сжала челюсти, и на мгновение Ланфир подумала, что та может сорваться, призвать Силу или, что ещё хуже, потянуться за ней. Она почти хотела, чтобы Суан это сделала.       Однако Морейн действительно возненавидела бы её, если бы она прикоснулась к её давнему увлечению. Поэтому Ланфир лишь улыбнулась. Это была медленная, резкая, бескровная улыбка, отточенная не для того, чтобы резать, а чтобы ранить.       — Ты хочешь знать, почему я решила остаться с ней? Она никогда мне не лгала. Не из-за своих клятв, а потому что умеет обращаться со словами, и с ними она опаснее, чем без них. Она никогда не лгала, потому что наши души открыты друг другу.       — Теперь она лжёт сама себе, — резко сказала Суан. — Впустить тебя в это? Это безумие. Это не стратегия, это чувства.       Ланфир повернулась к ней, приподняв идеальную бровь.       — А ты бы знала, не так ли? — Суан покраснела. Но она не отступила.       — Ты в неё влюблена? — спросила Суан.       Ланфир даже не вздрогнула. Она оставила вопрос висеть в воздухе, как лезвие, подвешенное на нитке. А потом медленно встала. Плавно. Словно буря, надвигающаяся на спокойную гладь воды.       — Какая разница? Я сжигала целые миры и за меньшее, — сказала она. И пошла к двери. Она остановилась, легонько прижав руку к дереву, и не оборачиваясь сказала, — Я дала тебе то, что могла. Ты можешь оставить свои сомнения. Береги их, если нужно. Но знай вот что, — её голос понизился, и воздух вокруг неё, казалось, застыл, — Нет ни одной живой или мёртвой души, которая понимала бы лучше меня. И нет такой силы в этой Башне, которая могла бы удержать меня от того, на что я уже заявила права, — напоследок она задержала взгляд на Суан, и слабая понимающая улыбка тронула ее губы, — И она это знает.       Она не оглянулась. Пусть они смотрят ей вслед, пусть сидят среди обломков того, что они думали знали. Суан, казалось, ещё не закончила:       — Если ты сломаешь её, — холодно сказала она, — если ты хоть немного ранишь её сердце, я найду способ сделать твою вечность наказанием. Я выпотрошу тебя, как серебристую щуку, и повешу твои кости на стенах Башни. Мне всё равно, сколько тебе лет и насколько ты могущественна. Мне всё равно, Дочь ли ты Ночи или проклятая тень Создателя, клянусь, я превращу твою жизнь в ад.       Ланфир моргнула, искренне удивившись. Она ожидала увидеть ярость, ревность, даже страх. Но ничего этого не было. Только закалённая временем преданность, которую не ослабили ни время, ни расстояние. Она повернулась, чтобы с невозмутимым любопытством встретить взгляд Суан, пока не увидела за яростью боль. Боль человека, который любил Морейн слишком долго и слишком сильно, чтобы когда-нибудь перестать любить, даже если эта любовь изменила форму.       «У неё есть когти», — подумала Ланфир, и её губы изогнулись в слабой улыбке. Хорошо. Морейн заслуживает того, чтобы её окружали волки, а не овцы.       А затем, не дожидаясь ответа, Ланфир открыла дверь и вышла в коридор. Тишина сомкнулась за ней, как могильная плита.       Она сделала так, как просила Морейн. И да поможет им всем Свет, ей это понравилось.