Но я хочу этого. Это преступление...

      Она была терпелива, очень терпелива, но в глубине души, в самых потаённых уголках, она жаждала его благосклонности. Она знает своё место. Она знает, что была инструментом, служанкой, самой незначительной из них, но от мысли о том, что она может стать чем-то большим, что она может завладеть его вниманием, у неё по коже бегут мурашки от желания.       Её хозяин хочет, чтобы она была умной, чтобы она плела нити в этой башне так, как была рождена плести, чтобы она сплела такую прочную паутину, из которой никто не сможет выбраться, причём так тонко, что никто даже не подумает, что произошло что-то плохое.       Вот она и крутится.       В тишине, в пыли между стенами, под гул старых камней она кружится. Но даже когда она кружится для него, другая боль терзает её изнутри. Она больше не жаждет только его благосклонности.       Эта мысль преследует её, как шёпот в глубокой ночи, как тёмная сущность, которая не хочет её отпускать. Она знает, что должна сосредоточиться, должна натянуть паутину потуже, должна делать то, что требует её хозяин. Но с каждой минутой боль внутри неё нарастает, и у неё нет убежища.       Нет логова, нет логова, пока нет. Пока её хозяин не построит его для неё. Но паутина уже плетется, вяжется в чае, в тепле, в паузах между шагами, в плетении.       Она заплела косу. Заметила ли это её госпожа? Её пальцы дрожали. Она слишком туго, слишком собственнически скручивала пряди, желая, чтобы её волосы остались такими же, как ее паутина. В следующий раз, когда она окажется в ее руках, она сделает это.       Она наблюдает за ней из-за угла. Всегда из-за угла, где не видно света и никто не удосуживается посмотреть. Ей нравятся углы, потому что там можно спросить у неё что угодно. Никто не знает, к чему она прикасается.       Даже её любовница.       Но ей нравится, когда хозяйка просит её о чём-то. Она хочет, чтобы та просила ещё. Она хочет разрезать её, заползти внутрь и слушать её мысли, как музыку. Она хочет выпотрошить её мечты и свить гнездо в пустотах. Ей нравится, когда госпожа говорит. Даже когда она велит ей уйти.       Особенно тогда. Она сопротивляется, её могущественная госпожа сопротивляется её нитям, и это наполняет её величайшим счастьем. Она хочет, чтобы ей сопротивлялись вечно.       Госпожа называла её милой.       После этого она смеялась несколько часов подряд. Тихие смешки за стенами. Она свернулась калачиком под половицами и смеялась до тех пор, пока губы не начали кровоточить.       Мило.       Мило.       Мило.       Сладкая. Как гниль. Никто никогда раньше не называл её сладкой. И это слово эхом прокатилось по её спине, как молния по замёрзшему озеру. Ей хотелось прикоснуться. Её руки так и тянулись к нему. Зубы ныли от сдерживания.       Она будет самой милой для своей хозяйки.       А Ланфир, о, Ланфир. Небрежная, шумная, жадная Ланфир. Она оставляет следы на паутине. Она трогает ее и портит ее работу. У неё слишком острые зубы, а тень слишком тяжёлая.       Госпожа улыбается ей, и Могидин чувствует, как у неё на руках шевелятся когти. Она грызёт себя за эти мысли, когда Ланфир прижимает госпожу к каменной стене. Она вздрагивает, когда слышит, как у госпожи перехватывает дыхание.       Она хочет выбить из госпожи имя Ланфир.       Она её не боится.       Но нет. Нет, нет, нет. Терпение. Терпение — это связующая нить.       Паук не боится льва. Он ждёт, пока тот запутается в паутине.       Могидин уже внутри. Внутри Башни. Под кожей. За глазами. Она — тишина, которую хозяйка не замечает.       Голос, который почти шепчет где-то в глубине её сознания. Она — эхо в комнате после ухода Ланфир.       А Ланфир? Ланфир закричит, когда поймёт. В страхе. В ярости. В унижении. В поражении.       И Могидин хихикнет. Она прижмёт руку ко рту и захихикает, как ребёнок, которому отрубили голову у куклы.       Значит, она пока не нанесёт удар. По крайней мере, пока её госпожа ничего не подозревает.       Но именно она замкнёт последнюю петлю. Она станет последней нитью в основе. Последним шёпотом на ухо своей госпоже.       И когда хозяйка наконец оборачивается и видит её...       О, она будет плакать. Или смеяться. Или сгорит. Это не имеет значения. Потому что Могидин будет рядом.