Но я хочу этого. Это преступление...

      Ланфир сидела в темноте и ждала. Ждала, когда что-нибудь треснет.       Она вернулась из тёмного места под Башней задолго до рассвета. Грязная, поцарапанная, пропахшая пылью, кровью и яростью. Она задержалась у двери Морейн, подняв руку. Всего один раз. Затем опустила её. Вместо этого она пошла в свои покои и стала расхаживать туда-сюда, как хищник в клетке, пока наконец не свернулась калачиком в холодном углу своей кровати, крепко обхватив руками колени.       Она ненавидела себя за то, что всё ещё жаждала прикосновений Морейн. Как у неё щемило в груди, когда она представляла себе прохладную руку Амерлин, такую твёрдую, такую спокойную. Она хотела обнять Морейн. Почувствовать её тепло. Услышать её голос.       Вместо этого она погрузилась в тишину.       Когда наступило следующее утро, Ланфир даже не потрудилась привести себя в порядок. Пусть видят пятна, бледный блеск пота на ключице, тонкую трещину на челюсти в том месте, куда она ударилась о камень. Пусть Морейн видит. Пусть она видит всё.       Она шла по коридорам Башни, опустив глаза и поджав губы, не обращая внимания на шёпот за спиной. Её шаги были слишком быстрыми, а гнев — слишком громким. Она хотела, чтобы ей бросили вызов.       Ей нужен был предлог.       Ланфир чувствовала, что балансирует на краю пропасти, а её сердце, чужеродное и хрупкое, сжалось в груди. Каждый шаг в сторону покоев Морейн давался ей всё тяжелее, как будто сам воздух вокруг неё сгустился и давил на лёгкие. Она пыталась дышать, но с каждым разом это становилось всё труднее. Почему это так тяжело?        Дверь в покои Морейн была уже открыта. Как и ожидалось, она сидела за своим столом. А когда она была не на своём месте? Бледно-голубой шёлк, тёмные волосы, убранные назад с изысканной элегантностью, испачканные чернилами пальцы, лежащие на открытом письме. А когда она подняла глаза…       Свет, эти глаза .       С ними было невозможно встретиться, не почувствовав себя обнажённой. Не жестокими, нет, никогда, но невероятно спокойными, невероятно проницательными. Взгляд Морейн ничего не упускал и ещё меньше прощал, не потому, что она была недоброжелательна, а потому, что она требовала правды так же, как другие требуют воздуха. В нём была тяжесть осуждения без жара гнева, ясность человека, который давно выжег себя изнутри, чтобы освободить место для долга. И всё же в тот момент взгляд смягчился. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы у Ланфир защемило сердце. Потому что вот оно снова: это пугающее проявление заботы, эта тихая вера, которую она не заслужила, не достойна и не знает, как нести её в себе.       Что-то внутри Ланфир болезненно сжалось.       — Закрой дверь, пожалуйста, — тихо попросила Морейн. Ланфир так и сделала. Захлопнула ее с большей силой, чем требовалось.       — Ты не пришла, — наконец сказала Морейн тихим, но не холодным голосом. Не сердитым. Просто… ожидающим. Ланфир стиснула зубы.       — Нет. Ты это заметила? Не то, где я была. Не то, почему я держалась в стороне. Просто то, что я не ждала тебя у твоей постели, как послушный пёс.       Она опустила взгляд на свои руки. Под ногтями была кровь. Морейн даже не дрогнула. От этого почему-то стало только хуже. Она была похожа на восход солнца — безмятежная, сдержанная, отстранённая. Как будто ничто не могло её задеть. Как будто отсутствие Ланфир не имело значения. Как будто сама Ланфир не имела значения.       И всё же... её глаза говорили об обратном. Под этой неподвижностью что-то скрывалось. Беспокойство, которое она была слишком хорошо обучена скрывать. Это проклятое спокойствие Айз Седай. Ланфир ненавидела его. Ненавидела за то, что из-за него она чувствовала себя ребёнком. Маленькой. Незаметной.              Пауза. Морейн делает шаг вперёд, её голос по-прежнему спокоен, но в нём слышится вопрос.       — Что-то случилось? — спрашивает она       И это был неправильный вопрос. Ланфир усмехается, в её голосе слышится горечь и резкость, а на лице появляется натянутая улыбка.       — Не делай этого. Не притворяйся, что тебе не всё равно, когда на самом деле ты предпочитаешь скрывать всё за своей идеальной маской.       Её голос становился всё громче. Так всегда происходило, когда она была на грани. А сегодня она уже зашла слишком далеко. Все, что говорила Могидин, до сих пор крутилось у нее в голове, словно ядовитые змеиные кольца. А спокойствие Морейн было для нее как пощечина. «Как ты смеешь быть со мной доброй? Как ты смеешь смотреть на меня так, будто я цела?»       И Морейн, прекрасная Морейн, хотела бы выслушать её, чтобы всё стало лучше. Хотя она этого даже не заслуживала.       – Мне не всё равно. Но ты отказываешься говорить. Ты исчезаешь. Ты возвращаешься с таким видом, будто сражалась с чем-то древним и уродливым, и ожидаешь, что я не обращу на это внимания. Почему ты не можешь мне рассказать?       Потому что ты меня пугаешь. Потому что, когда ты так смотришь на меня, я забываю, кто я такая. Потому что, если я расскажу тебе и впущу тебя в свою жизнь, я расклеюсь, и ты меня поймаешь, а я не вынесу, если ты меня поймаешь.       Она ничего из этого не сказала. Вместо этого она отвернулась. От волнения у неё перехватило дыхание. Она не могла смотреть на неё, не сейчас. Не после того, как слова готовы были сорваться с её губ.       — Ты не понимаешь, — сказала она. — И никогда не поймёшь.       И всё же, даже в приступе ярости, даже в бушующем море ненависти к себе, укоренившейся в её сердце, Ланфир не могла не желать, чтобы Морейн увидела её, выбрала и поняла. Это было отчаянное, извращённое желание, но оно было. Если бы Морейн могла просто протянуть руку, просто увидеть её, хотя бы на мгновение, она бы отдала всё, чтобы снова стать цельной. Стать той, кем она когда-то была, заслужить что-то большее, чем бесконечная тень. Но она была покинутой, лишь тенью той, кем была раньше.       — Тогда помоги мне. Сделай так, чтобы я поняла. — Голос Морейн был тихим, но не пассивным. Не умоляющим. Он звучал весомо. Как будто она действительно хотела понять Ланфир, а не просто надеялась на это.       От этого становилось только хуже. Пальцы Ланфир зашевелились. Всё её тело было слишком неподвижным. Слишком напряжённым.       – Я не нежная, — сказала Ланфир, и её голос дрожал от усилия, которое она прилагала, чтобы не закричать, – Я не милая . И никогда не буду такой.       И, возможно, это была самая глубокая рана из всех. Не ожоги, оставленные Могидин, не стыд и даже не тишина, которая обвилась вокруг неё, как петля. Нет. Это была надежда, которую зажгла в ней Морейн. Мерцающий огонёк, ужасный в своей настойчивости. Надежда на то, что она может быть чем-то большим, чем Ланфир. Что она может быть кем-то, кого Морейн не придётся защищать от всего мира.       — Я не хочу, чтобы ты была милой, — сказала Морейн, спокойная, как море перед бурей.       — Не ври мне, — рассмеялась Ланфир, резко и неприятно.       Потому что она в это не верила. Не могла. Не могла, когда ненавидела всё, чем была. Не могла, когда смотрела на себя и не видела ничего, кроме того, что от неё осталось, что из неё вырезали столетия, власть и выбор. То, что Могидин увидела и назвала вслух, как будто это было очевидно.       Чудовище.       — Ты мне нравишься такой, какая есть, — Слова Морейн прозвучали шёпотом, но прозвучали как гром среди ясного неба.       И, да поможет ей Свет, нежность в голосе Морейн была хуже, чем жалость. Хуже, чем ярость. Это была вера. Как будто Ланфир была чем-то, во что стоило верить.       Она ненавидела это.       Ей это нравилось.       Ланфир отшатнулась, словно её ударили. У неё перехватило дыхание. Её руки задрожали, прежде чем она снова сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Она стиснула зубы так, что затрещала челюсть. Ей не хотелось плакать. Ей хотелось сгореть.       Ей хотелось закричать. Вырвать ножки кровати из пола, расколоть камни очага Саидар, чтобы Башня зазвенела от её ярости. Но вместо этого она произнесла хриплым шёпотом, полным отвращения, отвращения не к Морейн, нет, никогда к ней, а к самой себе.       — Ты всегда так говоришь, — прохрипела она. — Ты всегда говоришь, что хочешь меня. Но ты не знаешь, о чём просишь.       И, Свет, она этого не делала. Она не могла. Как она могла, если даже Ланфир не знала, кто она теперь? Призрак в обличье женщины. Руины имени. Зверь в шёлке, который хотел, чтобы его обнимали.       — Когда-то я была прекрасна, — выплюнула Ланфир, с трудом произнося слова. — Не только лицо. Всё. Я во что-то верила. Я что-то построила. А потом я... — Её голос сорвался. — Я всё разрушила. Я разрушила мир и стала тем, кто ползает по его пепелищу. Думаешь, ты этого хочешь?       Она наблюдала, как разлагается её личность, век за веком, воспоминание за воспоминанием. Она стояла над могилами лучших женщин и смеялась. Она называла это властью. Она называла это свободой.       И всё же она ненавидела себя за то, что хотела, чтобы в темноте её обнимали. За то, что хотела, чтобы кто-то увидел её не как миф или чудовище, а как существо, дрожащее в собственной шкуре.       Затем Морейн медленно и размеренно шагнула вперёд, не дрогнув, даже когда Ланфир, дрожа, отступила на шаг.       — Не надо, — прохрипел Ланфир. — Не подходи ближе. Не смотри на меня так. Я не...       Она не смогла закончить. Слова застряли у нее в горле, как колючая проволока. "Я не она", - чуть не сказала она. "Я не та девушка, которая тебе нужна".       — Я иду, — вместо этого сказала она отрывисто, пытаясь унять дрожь в голосе. — Я сделаю то, что они хотят. Я пройду через Арки сегодня.       Морейн шагнула вперёд.       — Ланфир...       Когда голос Морейн снова нарушил тишину, мягкий, но требовательный, Ланфир почувствовала, как в груди у неё вспыхнуло пламя. По крайней мере, это был не гнев, по крайней мере, не похоже было на гнев. Это был глубокий, обжигающий стыд, который свернулся внутри неё, проник в её вены. Она не хотела, чтобы Морейн увидела её слабость, отчаяние в её глазах, но каждый раз, когда она смотрела на Морейн, этого было не избежать. Она была не той женщиной, которой хотела быть. Она была даже не близко к этому. Ланфир едва могла дышать под тяжестью этого удушающего груза, под тяжестью того, что она оказалась между тенями, между жизнями, с которыми она больше не знала, как жить.       Ей нужно было снова пройти через арки, встретиться лицом к лицу со своими страхами, чтобы стать лучше или не стать вовсе.       – Не пытайся меня остановить. Пусть они испытают меня. Пусть они увидят. Может быть, тогда они поверят, что мне здесь место. Может быть, тогда ты перестанешь смотреть на меня так, будто я могу тебя поглотить, – Её рука уже лежала на дверной ручке.       — Я тебя не боюсь, — сказала Морейн у неё за спиной.       — Нет, — пробормотала Ланфир, не оборачиваясь. — Ты боишься, что я тебе понадоблюсь.       Она ушла. Дверь за ней закрылась с такой силой, что у Ланфир зазвенело в ушах. Она долго стояла в коридоре, не убирая руку с холодного дерева. Она не испытывала ни триумфа, ни чувства победы. Только тяжёлая, удушающая тишина окутывала её. Перед ней тянулись тёмные коридоры, но даже тени, казалось, отступали перед ней. Тяжесть принятого решения давила на неё, затягивая всё глубже в яму ненависти к себе, которую она вырыла. Она сама выбрала этот путь, не так ли? Она встала на этот путь, на тот самый путь, который сломал её много веков назад.       Арки были созданы для того, чтобы испытывать, ломать, разрушать человека до тех пор, пока не останется только его суть. Но что, если у неё не было сути? Что, если от неё не осталось ничего, кроме фрагментов того, кем она была до того, как мир предал её, до того, как она стала такой, какая она сейчас?       Но даже пока эта мысль терзала её, в груди зашевелилось что-то тёмное, что-то, что цеплялось за боль, как отчаянный шёпот.       Ты должна это пережить.       Ноги сами несли её по коридору, хотя она почти не замечала, как летит время. Каждый шаг давался ей тяжелее предыдущего, но она уже зашла слишком далеко, слишком глубоко увязла в этом, чтобы повернуть назад. Она то и дело возвращалась мыслями к словам Морейн, к мягкости её голоса, которая словно сдавливала ей горло.       Ссора с Морейн была слишком серьёзной. Она зашла слишком далеко, сказала слишком много. Были вещи, слова, которые не следовало произносить, но теперь они висели между ними, как зазубренный шрам.       Образ спокойного лица Морейн, не дрогнувшего перед лицом её ярости, не давал ей покоя. Почему она это сделала? Почему она так безжалостно набросилась на неё, хотя Морейн всего лишь пыталась достучаться до неё? Всё должно было быть не так, не должно было быть так, будто её разрывает на части изнутри тот самый человек, которого она хочет больше всего на свете. Но что, если именно в этом и была причина? Она не могла позволить Морейн увидеть свою слабость, своё отчаяние. Не сейчас, не после всего, что она сделала. Было бы проще сломаться под тяжестью борьбы, чем показать Морейн, как сильно она в ней нуждается. Как сильно она уже сломалась внутри.       Ей всё ещё хотелось кричать. Ей хотелось разорвать себя на части. Но всё, что она могла сделать, — это прижаться спиной к каменной стене и закрыть глаза, позволяя прохладе проникать в её кожу, и притворяться, что тишины будет достаточно, чтобы заглушить хаос внутри неё.       Мысль о том, что Морейн увидит её такой, хрупкой, сломленной, была невыносима. И всё же… что, если это был их последний разговор? Что, если она больше никогда не увидит Морейн? Что, если она подвела Арки? Что, если всё, чем она была, всё, что она защищала, исчезло, и всё, что от неё осталось, — это образ монстра, которого невозможно спасти?       У Ланфир перехватило дыхание. Эта мысль терзала её, мучила, как болезнь. Она хотела, чтобы Морейн видела в ней что-то опасное, что-то, чего стоит бояться. Так было проще, не так ли? Проще быть злодейкой, носить маску силы и гнева, прятать свои мягкие, уязвимые стороны под этой тьмой. Морейн заслужила увидеть её такой, заслужила запомнить её как угрозу, как нечто неприкосновенное, а не как ту, кто может рассыпаться в прах, стоит Морейн прикоснуться к ней. Так было лучше. Безопаснее. Для них обеих. Она не стоила спасения. Не после всего, что она сделала, не после всех веков мучений, которые она пережила.       И всё же в глубине души она хотела верить, что Морейн поймёт. Что между ними может быть что-то большее       Она не знала, сможет ли смириться с ответом, каким бы он ни был. Поэтому она загнала его подальше, всё глубже и глубже, пока он не превратился в болезненный комок в груди, от которого она, казалось, не могла избавиться.       Арки ждали. Они увидят её такой, какая она есть на самом деле.​