Но я хочу этого. Это преступление...

      У Ланфир перехватило дыхание, когда она снова пошевелилась, медленно и осторожно, едва слышно шурша шёлком и кожей. Морейн не остановила её. Она даже не взглянула на неё. Просто взяла ещё один лист пергамента, и скрип пера прозвучал между ними как звон клинка.       Это сводило с ума.       И она поняла, что в этом-то и был смысл.       Долгое время Ланфир ненавидела себя за свою уязвимость. Но пути назад уже не было. Нельзя было отступить в безопасную ледяную пустоту. Нельзя, когда внутри неё так сильно горит огонь. И уж точно нельзя, когда всё это стало возможным благодаря спокойному присутствию Морейн.       Ланфир прижалась щекой к шее Морейн, её губы коснулись кожи чуть выше воротника платья. Она пока не осмеливалась поцеловать её. Без разрешения. Но её пальцы впились в подлокотник кресла, словно когти, а под кожей вспыхнуло обжигающее желание.       Морейн не стала её останавливать.       Но она и ей не помогла.       Она не отрывала взгляда от пергамента, а её перо двигалось ровно и безукоризненно спокойно. Как будто самая опасная женщина в мире не пыталась её уничтожить. Как будто всё это не имело никакого значения.       Когда-то ей поклонялись тысячи людей, целые народы. Её боялись, желали, обожали. А теперь она здесь, и всё, чего она хочет, — это взгляд, слово, что угодно от женщины, которая даже не смотрит на неё. Голос Ланфир стал тише, почти неузнаваемым.       – Ты будешь сидеть и писать, пока я схожу с ума по тебе? – слова сорвались с её губ, в них слышалось и обвинение, и мольба. Она слегка выгнулась, стараясь не упустить момент, пытаясь показать своё отчаяние. Но это была не слабость, нет, не то. Это был голод, который мог бы разорвать мир, если бы она ему позволила. Преданность, приправленная нетерпением, теперь обнажилась перед Морейн.       Амерлин сделала паузу, и этого было достаточно, чтобы Ланфир воспрянула духом. Подумала, что та наконец-то обратит на неё внимание, сделает что-нибудь . Но затем она снова окунула перо в чернила, и они заблестели в свете свечи, как полоска ночи, и продолжила писать.       Она снова пошевелилась, на этот раз чуть увереннее. Её шёлковая мантия зашуршала, сбившись в складки. Она чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле, в груди, в бёдрах. Ланфир стиснула зубы. Её руки скользнули выше, по подлокотникам кресла, кончики пальцев коснулись рукавов Морейн в поисках чего-то, что могло бы нарушить самообладание.       От этого движения она вздрогнула и ахнула сквозь стиснутые зубы. Звук разорвал тишину между ними, повисая в воздухе, как признание.       Тем не менее Морейн не дрогнула.       Руки Ланфир задрожали, когда она положила их на талию Морейн, сжимая её, словно якорь. Она не притянула её к себе. Она не осмелилась. Но теперь её прикосновение было умоляющим, как будто тонущая женщина хватается за корягу. Её бёдра двигались медленными, отчаянными кругами, в поисках трения, в поисках чего угодно .       — Я могла бы одной мыслью разнести этот стол в щепки, — пробормотала она низким, хриплым от разочарования голосом.       — Могла бы, — согласилась Морейн. — Но не станешь. Потому что тогда я бы вообще тебя не трогала.       При этих словах Ланфир замерла. Морейн наконец подняла взгляд, её глаза были холодными и спокойными, и от них невозможно было отвести взгляд. Она не повысила голос. В этом не было необходимости. Её присутствие наполнило комнату, как приливная волна.       – Ты останешься там, пока я не закончу, возбуждённая и напряжённая, но не кончающая, — сказала она. — А потом ты упадёшь на колени и покажешь мне, как сильно ты меня желаешь. Если ты не можешь этого вынести, можешь уйти и дать мне поработать.       Сердце Ланфир бешено колотилось в груди. В этот момент она поняла, что у неё нет другого выбора, кроме как продолжать. Терпеть, как бы ни было больно. И она осталась там, в напряжении между ними, в ожидании. Возможно, Морейн наконец сломается. Или, может быть... она сама.       Её дыхание участилось, тело предавало её, пока она стояла на месте, дрожа под тяжестью слов Морейн и собственной потребности. Тишина между ними была тяжёлой и густой, как грозовая туча, готовая разразиться. Она была на грани, каждая частичка её тела болела, она была в отчаянии, но всё равно яростно гордилась собой. Она хотела угодить Морейн и себе тоже.       Она сражалась с людьми, которые называли себя богами. Она разрушала города ради меньшего. И всё же сейчас она стояла неподвижно, лишь её конечности дрожали, а дыхание прерывисто вырывалось из груди, словно полузадушенная молитва. Её тело кричало: «Двигайся, иди вперёд, возьми то, чего ты жаждешь, с той же безжалостной уверенностью, с какой ты брала всё остальное в своей жизни».       Но она этого не сделала. Потому что Морейн не говорила, что она может.       Снова заскрипело перо, каждое движение было размеренным и медленным, как будто Морейн знала, что каждое движение испытывает терпение Ланфир. Она даже не взглянула на неё. Свет свечи мерцал на её скулах, на гладкой, невозмутимой маске, которая ни разу не дрогнула.       Её тело словно расплавилось под кожей, скованное напряжением. Эта неподвижность была невыносима. Это ожидание. Она пошевелилась лишь слегка, ровно настолько, чтобы почувствовать, как зашевелился шёлк её одеяния, ровно настолько, чтобы уловить проблеск ощущений, и даже это казалось капитуляцией.       Она не смогла сдержать тихий звук, сорвавшийся с её губ, — едва уловимый вздох, почти всхлип. Она ненавидела это. Ненавидела то, как легко было сломаться под рукой Морейн, даже когда эта рука ещё не коснулась её.       — Ты жестока, — хрипло прошептала она, склонив голову, но не в знак поражения, а в знак медленно расцветающей преданности, которая пугала даже её саму. — Ты знаешь, что это со мной делает.       Морейн по-прежнему не отвечала. Она лишь снова опустила перо в чернила, сделав небольшую паузу. Намеренную. У Ланфир перехватило дыхание, но она не отпрянула. Вместо этого она замерла, не касаясь губ Морейн, но достаточно близко, чтобы та могла почувствовать каждый её вздох. Дрожащий выдох. Едва уловимая дрожь. Шепот, который был не совсем словами, но все же нес в себе смысл.       Перо по-прежнему неумолимо и безжалостно царапало бумагу, но оно останавливалось каждый раз, когда с губ Ланфир срывался звук. Ненадолго, всего на мгновение, на долю секунды. Но этого было достаточно.       Этого было достаточно, чтобы Ланфир поняла, что её услышали.       Всё это нахлынуло на неё разом: едва заметное движение плеча. Едва уловимая дрожь в дыхании Морейн, которое она втягивала через нос, слишком медленно и слишком размеренно, чтобы это можно было назвать чем-то иным, кроме как контролем.       Морейн не была невозмутимой, она притворялась. Изображала спокойствие, сохраняя маску невозмутимости с той же железной точностью, с какой Ланфир заставляла себя не двигаться.       Осознание этого придало ей смелости.       Ланфир сделала ещё один вдох, на этот раз более мягкий и размеренный, и её губы почти коснулись уха Морейн. Следующая пауза в письме была длиннее. Резче. Мгновение тишины, как перед ударом молнии. А затем голосом, в котором было больше вибрации, чем звука, она выдохнула:       – Я могла бы застонать для тебя.       Она слегка наклонила голову, коснувшись носом подбородка Морейн, а затем переместилась на колени к Морейн, и между ними зашуршал шелк, трение сменилось жаром.       Её бёдра непроизвольно сжались, а глаза закрылись. С каждой секундой, прошедшей без облегчения, боль внутри неё становилась всё сильнее. Движения стали более неистовыми, как будто она забыла, что не может кончить. Она чувствовала, как разгорячилась Морейн, как изменилось тепло её тела.       У Ланфир снова перехватило дыхание, каждая мышца в её бёдрах дрожала от желания двигаться, тереться, прижиматься всё ближе и ближе, чтобы достичь той грани, до которой ей не позволяли дотянуться. Всё её тело пульсировало от жара, желание волнами прокатывалось по ней, не желая утихать.       Звук вырвался из её груди прежде, чем она успела его сдержать. Он был громче всех остальных, грубый и отчаянный, он расколол тишину, как молния — стекло. Её губы широко раскрылись у уха Морейн. Она больше не дрожала, а тяжело дышала и стонала, нуждаясь в помощи и будучи беспомощной.       Теперь она чувствовала биение каждого сердца — своего и Морейн, — которое пульсировало в ужасной синхронности, в ритме отрицания и тоски. Она снова шевельнула бёдрами, на этот раз медленнее и отчаяннее, и это движение было одновременно мольбой и обещанием. Она приоткрыла губы, достаточно близко, чтобы её дыхание коснулось тёмных волос за ухом Морейн.       — Пожалуйста, — произнесла она беззвучно, одними губами. Но она по-прежнему не двигалась.       Скрип пера прервался. Остановился.       Ланфир не дышала. А что касается Морейн… она так и останется… дрожащей. Изголодавшейся. Преисполненной благоговения.       На мгновение они оба замерли. Свеча рядом с ними яростно затрещала, словно её задела невидимая рука, и по комнате протянулись длинные тени.       Наконец, словно получив ответ от богов, Морейн с мучительной точностью опустила перо. Её пальцы двигались так, словно она знала, что этот момент настанет, и точно спланировала, как его встретить. Она откинулась на спинку стула, но не для того, чтобы расслабиться, а чтобы посмотреть .       Ланфир открыла рот, пытаясь произнести слова, полные отчаяния, но они так и не сорвались с её губ. Она растаяла под горячим взглядом почерневших глаз Морейн, чувствуя, как распадается на части под этим взглядом, а от холодной неподвижности Морейн ей становилось ещё больнее.       — Я закончила писать, — сказала Морейн, бросив взгляд на пергамент, словно желая избавиться от него. — Теперь ты можешь показать мне, заслужила ли ты то, о чём просила.       Движением, похожим на рассчитанный танец, Морейн наконец-то пошевелилась в кресле. Её руки, сильные и уверенные, скользнули на талию Ланфир, мягко, но настойчиво отводя её в сторону. Движение было медленным и осторожным. Тело Ланфир воспротивилось, её бёдра инстинктивно подались вперёд, но руки Морейн удержали её, уговорив опуститься.       Сердце Ланфир бешено колотилось, грудь вздымалась и опускалась с каждым напряжённым вздохом, пока она стояла на коленях — не от слабости, а из покорности. Её широко раскрытые глаза, в которых читалась смесь тоски и разочарования, были прикованы к Морейн, которая по-прежнему сидела перед ней, воплощая собой тихую, устрашающую силу.       Её колени коснулись пола, и шёлк растёкся вокруг неё, словно пролитый лунный свет. Затем рука Морейн легла ей на подбородок, не грубо и даже не крепко. Просто там. И Ланфир замерла, словно животное, застигнутое лунным светом, покорившееся от легчайшего прикосновения.              Она опустилась на колени между ног Морейн, дрожащая и охваченная желанием. Её шёлковые одежды развевались вокруг неё, словно остатки былой гордости. Комната казалась невероятно маленькой, а воздух — тяжёлым от невысказанных слов. Взгляд Морейн был твёрдым и непоколебимым, когда она смотрела на Ланфир сверху вниз, а её губы едва заметно изгибались в улыбке.       Стоявшая над ней Морейн наконец наклонилась вперёд, положив одну руку на край стола, а другую — на подбородок Ланфир. Она держала её.       Она держал её там, где она и должна была быть.​