Но я хочу этого. Это преступление...

      Мир раскололся на части.       Серебряная пыль на ресницах. Мерцание света за несуществующими прозрачными шторами. Слабый аромат роз и гнили. Стены были шёлковыми, белыми, мягкими и колыхались без ветра. Она медленно моргала, и с каждым вздохом её словно оттягивало от самой себя.       Она сидела. Или, может быть, полулежала. Её тело казалось бескостным, окутанным теплом, о котором она не просила. Там был чай. Там всегда был чай. Её чашка наполнялась, когда она не смотрела.       — М-м-м, — раздалось мурлыканье прямо у неё над ухом. — Проснулась, звёздочка моя? — проворковал нежный и низкий голос у неё над ухом. — Мне было одиноко без тебя.       Морейн попыталась заговорить. Ей казалось, что язык онемел. Её конечности слушались ровно настолько, чтобы пошевелиться. Чья-то рука убрала с её лица волосы, прохладные пальцы задержались на мгновение.       — Ты всегда была такой воспитанной, — ласково сказала Нисса. Нет, не Нисса. Могидин. Это имя звучало в её голове неправильно, как треснувший колокол в тумане. — Даже когда я помогала тебе уснуть. Ты никогда не кричала. Не то что другие.       Чья-то рука коснулась её виска, холодная и слишком долго задержавшаяся на нём. Мышцы Морейн не подчинялись её воле, они были вялыми и тяжёлыми, а воздух вокруг неё был скован невидимыми узами. Она попыталась поднять палец. Ей удалось пошевелить рукой. Её пульс участился.       – Ну-ну, — прошептал голос. — Не переутомляйся. Я сделала всё идеально для тебя.       Что Могидин задумала для неё? Вопрос прозвучал медленно и холодно, словно монета, бесконечно вращающаяся на ребре. Потащит ли она Морейн к Тёмному в каком-то жалком стремлении заслужить его благосклонность? Или, что ещё хуже, будет держать её здесь, в укрытии, между сном и явью, пока та не раскроется? В прикосновении Могидин чувствовалась собственническая нотка, почти нежная жестокость, как будто она на самом деле не хотела никому отдавать свой приз. Нет, это было нечто более сокровенное, чем завоевание, более личное, чем просто ненависть.       Рука Могидин скользнула к её шее и легонько, почти благоговейно погладила её.       – Бедняжка. Все эти тяготы. Все эти цепи, которые ты носила ради других. Но я освободила тебя от них, – лёгкий смешок, резкий и внезапный, нарушил тишину, словно нож, вонзившийся в бархат.       — Ты ещё поблагодаришь меня, — пробормотала она. — Со временем.       Морейн попыталась отпрянуть, но это движение было поглощено тем, что сделала Могидин, той паутиной, которую она сплела в её сознании.       Она обязательно придет.       Морейн цеплялась за эту истину, не подкреплённую доводами разума или холодной логикой, а основанную на чём-то более глубоком. Чем-то почти первобытном. Ланфир придёт за ней. Если придётся, она разнесёт Белую Башню по камню, она будет рыскать по миру, пока не перевернёт всё вверх дном.       — Ты думаешь, она уже пришла бы за тобой, не так ли? Мы всё ещё в Башне, ты ещё не готова к переезду… — Могидин прошептала ей на ухо. — Бедняжка. Она сильная, да. Но не настолько. Она никогда не замечала тебя так, как я.       Кончик пальца провёл по губам Морейн, затем по её шее, словно прослеживая невидимые шёлковые нити.       — Она никогда не любила тебя по-настоящему, — прошептала Могидин. — Но я люблю. Люблю. Я буду оберегать тебя.       Ещё один смешок, тихий и прерывистый.       – Я научу тебя любить и меня тоже.       Морейн попыталась закрыть глаза и отвернуться, но Могидин лишь снова рассмеялась, тихо и радостно, и обхватила её подбородок обеими руками, заставляя смотреть на эту слишком яркую улыбку.       Она содрогнулась от прикосновения невидимых нитей, прилипших к её коже, — тошнотворно-сладкой тюрьмы Могидин. Закрыла глаза и позволила себе вспомнить, как пальцы Ланфир однажды коснулись её щеки — благоговейно, почти неверяще. Как она прошептала её имя, словно молитву.       Ланфир не хотела, чтобы она была слабой. Ланфир не хотела, чтобы она была прикована цепями, унижена, заперта в клетке.       Она хотела её целиком. Она хотела её сильной.       В Арках она видела и пережила худшее. За все те тысячи жизней, которые показали ей кольца, были тюрьмы и глубже этой. Цепи тяжелее. Потери жесточе. Она собственными руками похоронила любовь, она видела, как горят целые миры, и она терпела это снова и снова, потому что именно это значит — противостоять тьме. По сравнению с этим эхом тихий смех Могидин и её медовая ложь были не более чем детской истерикой, обращённой к каменной стене. Морейн Седай не прогнётся. Её не переделаешь.       И всё же Морейн по-прежнему пребывала в тяжёлой, вязкой тишине, и каждый вздох скользил по её коже, как мокрый шёлк. Она чувствовала, как дюйм за дюймом погружается в пустоту, которую приготовила для неё Могидин. Казалось, целую вечность её тело безвольно лежало на подушках, конечности не ощущали костей, а лицо было обращено к потолку, где свет расплывался и пульсировал, слишком яркий и слишком близкий.       Бывали моменты, минуты или часы, Морейн не могла сказать точно, когда Паучиха просто сидела и смотрела на неё. Смотрела с тем же застывшим, стеклянным обожанием, от которого сам воздух становился густым и тошнотворным.       Она слышала, как замедляется биение её сердца, словно сам мир требовал тишины, требовал подчинения. Пол, стены и небо, казалось, полностью растворились в пространстве. Она парила, ничем не удерживаемая, и только руки и голос Могидин удерживали её на месте.       И вот, наконец, воздух всколыхнулся от чьего-то дыхания, но не её.       Морейн почувствовала это раньше, чем услышала лёгкое шуршание шёлка и медленное высвобождение силы, исходившей не из рук Могидин. Отрекшаяся застыла, всё ещё сжимая пальцами челюсть Морейн и чуть сильнее впиваясь ногтями в кожу. Из её груди вырвалось тихое шипение — не слова, не мысли, а чистый животный звук, означающий угрозу.       Последовал звук. Шаги, тихие, размеренные, осторожные. Могидин прижала её к себе, как паук прижимает порванную паутину. Её ногти впились в его кожу, оставляя едва заметные царапины, но даже они казались тусклыми и далёкими.       Морейн не могла повернуть голову, чтобы посмотреть. Она могла только смотреть вверх, на слишком яркий потолок, пока Паучиха дрожала рядом с ней. Могидин в отчаянии вцепилась в неё, и её дыхание, когда-то медленное и тягучее, стало прерывистым.       — Она не заберёт тебя у меня, — прошептала Могидин, почти с любовью прижимаясь губами к виску Морейн. — Она не сможет.       Но ложь прозвучала так неубедительно, что даже Могидин вздрогнула, услышав собственный голос.       Невидимое присутствие приблизилось, и его гравитация начала воздействовать на саму ткань комнаты. Отрекшаяся застонала, и в ней впервые зародилась настоящая тревога.       А потом раздался голос. Холодный и нежный, прекрасный, как падающая звезда – её Ланфир .       — Отпусти её, трусливая тварь. — Голос не стал громче, но в комнате словно воцарилась тишина, словно все боялись того, что может последовать. Могидин всхлипнула и крепче прижалась к Морейн, словно ей было по-настоящему страшно.       Морейн не могла понять, было ли это сделано лишь для того, чтобы ещё больше разозлить Ланфир, или она действительно была напугана. Но она всё равно содрогнулась от отвращения.       — Она тебе не принадлежит, — пробормотала Ланфир, и Морейн почувствовала, как проясняется её разум, словно один только этот голос распутывал липкие, цепкие нити, которые Могидин вплела в её душу.       Сила в комнате исказилась, свернулась, как умирающая звезда, и Ланфир явилась во всей своей холодной красоте, одним своим присутствием сжигая ложное тепло и гниль.       Морейн успела лишь мельком увидеть серебристые пряди в её волосах, жёсткую линию рта и пугающую мягкость в глазах, когда они встретились взглядами с Морейн. А затем Ланфир двинулась дальше.       Не было ни рёва, ни предупреждения. Только сила, чистая и беспощадная.       Могидин издала тонкий, ломкий звук, когда невидимые нити оторвали её от тела Морейн. Она боролась, о Свет, она боролась, но сама комната, казалось, ополчилась против неё. Тени протягивали жадные руки, чтобы сплести её конечности и повалить на пол.       Морейн ахнула, впервые за несколько часов почувствовав, как воздух наполняет её лёгкие. Невидимые путы лопнули, как паутина, сгоревшая в пламени. Она попыталась сесть и не смогла, но Ланфир уже была рядом и обнимала её с нежностью и яростью, её руки были удивительно тёплыми на фоне ледяной кожи Морейн.       Позади неё Могидин всё ещё молча билась в конвульсиях, подвешенная в воздухе, словно пригвождённая, к стенам одной лишь силой воли Ланфир.       Ланфир даже не взглянула на неё. Она была полностью сосредоточена, её взгляд прожигал Морейн, как полуденное солнце, руки разглаживали ссадины на подбородке Морейн, а дыхание слегка дрожало.       — Прости, что подвела тебя, любовь моя. Но теперь ты в безопасности, — тихо сказала Ланфир, обращаясь только к Морейн, словно привязывая её к реальности. — Ты со мной.       Большой палец Ланфир скользнул по испачканной кровью скуле. На какое-то бесконечное мгновение она просто обняла её, прижалась лбом ко лбу Морейн и вдохнула в них обеих жизнь.       Морейн прижалась к теплому телу Ланфир, ее дыхание было прерывистым, но ровным, и она почти не замечала мир за пределами объятий Ланфир. Ей было все равно.       Когда она повернулась к Могидин, в глазах Ланфир не было ни капли милосердия, ничего человеческого       – Ты принудила ее. Ты посмела говорить с ней так, будто знаешь её. Будто ты достойна произносить её имя, – её голос стал тише и мягче, – Ты прикоснулась к тому, что принадлежит мне. Я предупреждала тебя.       Она склонила голову набок, размышляя, как будто эта мысль действительно озадачила её.       – Я предупреждала тебя об этом, говорила, что произойдёт, но ты всё равно посмела отнестись к этому легкомысленно, – затем она улыбнулась — едва заметно, холодно, без тени радости.       – Тебе не следовало этого делать, — сказала она, прежде чем в её руках появилось плетение — изящное, замысловатое, совершенное.       Ланфир вплела его в разум Могидин, словно вдевала нить в иголку. Паучиха беззвучно закричала, её тело беспомощно забилось в невидимых путах, понимая, что конец близок.       — Тебе нравится использовать эту магию, не так ли? Нравится запутывать людей, чтобы они делали то, что ты хочешь? Сгибать их сердца, заставлять их умолять, пока они верят, что хотят этого? — саркастически спросила она. — Но только когда твоя жертва ничтожна. Когда они умоляют. Вот какая ты, Могидин. Паразит, трус. — Ланфир произнесла это мягко, почти с жалостью.       Плетение в ее руках становилось всё более замысловатым, тонким, как паутина, но прочным, и оно разрывало разум Могидин нить за нитью, как она делала это с другими. Морейн, всё ещё находившаяся в полубессознательном состоянии, узнала его по запаху и неправильности. Ланфир улыбнулась, но в его улыбке не было радости, только холод возмездия.       – Скажи мне, Могидин … каково это — когда твой разум разрушается под воздействием твоего же искусства?       Отрекшаяся билась в паутине, державшей её в воздухе, её глаза были дикими, а из них текли слёзы. Но Ланфир продолжала говорить, невозмутимая и безжалостная.       – Ты могла бы ускользнуть. Могла бы исчезнуть, как трусиха, которой ты и являешься, или позвать остальных, чтобы они сразились со мной. Но нет, ты увидела её, поговорила с ней, прикоснулась к ней.       Плетение снова сжалось, и у Могидин больше не было шанса стать такой, как все.       — А теперь, — выдохнула Ланфир бархатным и смертоносным голосом, — вырви глаза, которые посмели на неё взглянуть.       Дрожащие, скованные руки Отрекшейся поднялись к её лицу. По щекам потекли слёзы, беззвучные и бесполезные. Она провела ногтями по вискам, всхлипнула, а затем резким, тошнотворным движением полоснула себя.       По её лицу потекла тёмная кровь, горячая и липкая. Её тело дёргалось и извивалось, пытаясь освободиться от невидимых пут, но плетение заставляло её продолжать, и она подчинялась, истекая кровью, ослепшая и сломленная.       Морейн вздрогнула и уткнулась лицом в плечо Ланфир. По правде говоря, она не могла отвести взгляд. Она хотела увидеть это, хотела смотреть, как мир сгорает, если это означало, что взгляд Ланфир будет устремлён на неё, яростный и непоколебимый. Она всё ещё была слаба, всё ещё дрожала, но когда Ланфир снова повернулась к ней, сияющая, смертоносная, принадлежащая ей, в сердце Морейн расцвела дикая, запретная гордость.       Ланфир лишь крепче прижала её к себе, поглаживая по волосам, успокаивая и защищая от всего на свете.       — А теперь, — сказала Ланфир низким, опасным и интимным голосом, — отрежь язык, который посмел произнести её имя, как будто оно принадлежало тебе. Который посмел прошептать о любви там, где была лишь гниль.       Наступила долгая, пугающая тишина. Искажённое лицо Могидин запрокинулось, губы беззвучно зашевелились в отрицании. Но её окровавленные руки подчинились. Они снова поднялись и нащупали кинжал за поясом — то, что она, должно быть, спрятала. Ланфир наблюдал за происходящим, не моргая и не двигаясь.       Лезвие сверкнуло в тусклом свете, а затем раздался влажный, сдавленный звук, бульканье крови, и Могидин рухнула на пол, корчась и извиваясь в темноте, которая скапливалась вокруг её колен.       Она упала лицом на камень и слабо зашевелилась. Сквозь туман, всё ещё окутывавший её разум, Морейн наблюдала за тем, как Ланфир уничтожает Отрекшуюся с медленной, изысканной точностью, и какая-то холодная, тайная часть её существа радовалась этому. Она знала, что должна была испытывать ужас, должна была молить о пощаде, о милосердии, но вместо этого она позволила себе насладиться зрелищем силы Ланфир, ужасной красотой её мести. От того, как двигалась Ланфир, от того, с какой абсолютной уверенностью она действовала, у Морейн перехватило дыхание, а сердце болезненно сжалось.       И всё же план Ланфир не был до конца завершён. Она переступила через изуродованное тело Могидин, её шёлковые юбки не были заляпаны кровью. Она наклонилась и сжала руку в кулак на спутанных волосах умирающего Отрекшейся.       Она резко запрокинула ее голову, заставив повернуться к ней изуродованным, безглазым лицом.       – Ты не умрёшь легко. О нет, — тихо сказала Ланфир, когда Могидин обмякла в её руках. — Ты не обретёшь свободу. Пока нет. Не так просто. Ты умрёшь ничтожной. Забытой. Бесполезной. Как и всегда.       И последним, презрительным движением Силы, чистым и резким, она свернула Могидин шею. Раздался звук, похожий на треск сухой ветки, и тело обмякло, а из груди с жалобным хрипом вырвался последний вздох.       Ланфир снова повернулась к Морейн, и выражение её лица смягчилось. Она снова протянула руки, словно хотела убедиться, что Морейн цела, реальна и принадлежит ей.       Она снова опустилась на колени, притянула Морейн к себе и с бесконечной нежностью убрала с её лица волосы.       — Всё кончено, — прошептал Ланфир, задыхаясь. — Она больше никогда к тебе не прикоснётся. Никто не прикоснётся.       Она была прекрасна в своей ярости, ужасна и великолепна сверх всякой меры. Серебро в волосах Ланфир сверкало, как корона; огонь в её глазах горел жарче любого солнца. Каждое её движение было воплощённой поэзией, каждое прикосновение пальцев — провозглашением: Моя . Морейн без стыда и ограничений любовалась ею. Это была не мягкость, не нежность, это была Ланфир во всей своей красе, сжигающая мир ради себя . И, да поможет ей Свет, Морейн этого хотела. Хотела её. Хотела всю эту разрушительную, невозможную любовь, которая могла бы уничтожить целые народы, разрушить небеса и всё равно заставить её жаждать большего.       Дрожа не только от страха, Морейн наконец смогла вдохнуть и произнести пару слов — единственных, которые ей были нужны:       — Любовь моя, я рада, что ты заставила её страдать.       Ланфир рассмеялась, и этот смех расколол тишину, как камень, брошенный в колодец. Она крепко обняла женщину, собственнически, отчаянно и яростно, яростно нежно.       – Иди к Ранду, он беспокоится за тебя, а мне нужно убедиться, что этот паук раздавлен. Я буду там раньше, чем ты заметишь. ​