Торнадо правосудия

Первый рабочий день Джона Мактавиша, прославившегося почти сразу, как отбитый урод, прошёл относительно спокойно: даже никаких уёбских разборок, так что вечер наступил как-то слишком быстро. Когда скучно, время тянется, как жопа осла по кривой тропе. Офис так и стоял пустым: никто не припёрся с опозданием, никто не пришёл с докладом, никто не захотел протереть задним местом лавку за решёткой. Пришлось любоваться только красивой мордой Газа, который упёрся в бумаги и хлебал кофе мелкими глотками, будто это последняя радость в его жизни. — Ладно, хули там... — кашлянул Гаррик, собирая манатки. — Мне пора валить, а то сверхурочные тут — сюрприз нахуй — не оплачивают. Вообще, в этом отделе полно было таких «сюрпризов, нахуй»: половина сотрудников испарилась, бумаги терялись, правила игнорировались... И вот теперь сам Кайл собирался сваливать пораньше. Перспектива остаться одному в семь вечера не грела, но выбора не было. Соуп сидел за своим столом, закинув ноги на столешницу и упершись локтями в подлокотники, будто ему было плевать, куда проваливается его напарник. Но в этом равнодушии чувствовалось что-то ещё: будто шериф ждал, что капитан сам догадается остаться. Под звуки ковыряния в ящиках — шуршание бумаг, лязганье ключей — Джон медленно повернул голову в угол, где запылилась его сумка. Приехал-то он сюда с жаждой приключений (по версии арендодателей, которые так и не подыскали ему берлогу). Решил — ночует в отделе. Бодрил себя мыслями, что не опоздает на работу, и что скоро не он один будет тут коротать ночи: парочка дебилов в кутузке составят компанию. Запрокинул голову на спинку кресла, выбритый затылок вжался в кожаную обивку. Ноги, закинутые на стол, теперь не вызывали у Газа прежнего возмущения — привык. Хотя шериф Прайс никогда бы не рискнул так нахально развалиться: то ли возраст, то ли кресло его было не настолько прочным. — Ага, проваливай, кретин тупой, — процедил Мактавиш, искривив губы так, что каждое слово звучало как плевок в лицо. Глаза были полуприкрыты, и морщинки образовались у переносицы, будто даже говорить ему в лом. — Да-да, я уже понял, что ты ненавидишь весь мир. Спасибо за очередные доказательства, — усмехнулся Гаррик, искусственно подняв уголки губ. Морщинки у глаз не дрогнули: без настоящего веселья, только сухой сарказм. Больно уж смирился с дерьмовым характером напарника. — Заблаговременно... приятных снов. Только чур, чтобы овцы через забор прыгали, — добавил он, притворно помахав рукой. Соуп дёрнул уголком рта — едва заметная усмешка, быстрая, как вспышка. Тихий хмык, точно смеялся только для себя. Все шутки от него отскакивали, как мячик от стены: никакой реакции, только намёк на то, что он их слышит. Этот обмен колкостями уже становился их фишкой — странной связью, которую потом, возможно, они назовут дружбой. Какая трогательная хуйня, да? — Чтоб тебе твои бумажки приснились, — ленивым взмахом ладони смахнул пару документов со стола. Листы бесшумно шлёпнулись на пол, распластавшись. — Ты совсем слетишь с катушек, если останешься один? — Кайл прищурился, складочки у карих глаз обозначились. Пальцы его постукивали по дверному косяку нервный ритм, как дятел по хуеву дереву. Он искренне верил, что психованные ублюдки типа Мактавиша сжирают сами себя, если рядом нет кого-то, кого можно покусать. — В любом случае, скоро узнаем. — Пиздуй уже баиньки, шутник херов, — прошипел Соуп, морща нос, будто унюхал неладное. Верхняя губа дрогнула, обнажая острый клык. Глаза превратились в узкие щели, как завидев неприятеля. Прощание вышло душераздирающим, особенно для первого дня знакомства. Но трагедия эта бубнила только в подкорке мозга, а внешне — полный штиль. Тишина после ухода Газа оказалась... терпимой. Дрянная раскладушка, вытащенная из подсобки, скрипела. Пружины ныли, металл стонал — вся конструкция дрожала, предчувствуя свой конец. Но когда таких угроз боялся Джон Мактавиш? Никогда. Он плюхнулся на неё со всего размаху: спина вжалась в прогибающуюся сетку, плечи дёрнулись, затылок несколько раз шлёпнулся о плоскую подушку. Брови съехались, и морщина между ними углубилась. — Какого хуя она такая неудобная? — пробурчал он, ковыряя пальцем дыру в боку матраса. Губы искривились в недовольной гримасе: верхняя приподнялась, нижняя выпятилась, как при капризности. Он даже не удосужился переодеться: так и остался в этой же потрёпанной рубахе, этих же джинсах, пропахших пылью и одеколоном. И, конечно же, этот самовлюблённый урод не снял свою любимую звезду, будто даже во сне боялся, что кто-то украдёт его драгоценную хуйню. Шериф и в снах, и наяву — шериф, блядь. Соуп развернул свою замызганную газетёнку, которая таскалась с ним весь день, выпирая из кармана, как стыдливый намёк на его бездомность. Несколько колонок были забиты объявлениями, но его интересовало только одно: «Где мне, сука, жить?» — аренда, продажа, обмен... Хоть какая-то крыша над головой, хоть гнилая халупа, лишь бы не ночевать в этом говёном отделении. Выбор оказался небогатым: дешёвая одноэтажная развалюха с проваливающейся крышей — но, чё уж там, в этом долбанном городе все крыши держатся на честном слове и паре гвоздей, так что ничего особенного; двухэтажная постройка с мельницей рядом — м-м, интересненько. — Ну что, блядь, — пробормотал Мактавиш, почесывая щетину. — Выбирай, ублюдок: или гнить в трущобах, или слушать этот ёбаный скрип мельницы до конца своих дней. Он ухмыльнулся. Оба варианта были хуёвые, но хотя бы не офис. Стоп-стоп, этот дебилоид забыл, что если перевернуть страницу, там тоже кое-что есть. Ёбаное книжное воспитание — всё важное всегда прячется по центру, а края забиты хуйнёй. Нам, блядь, газетное — и сзади, и спереди, и на сгибе можно выцепить инфу! Чёрные буквы расплылись, словно бумагу обоссали при печати — но нет, это просто кривая печать, дешёвая краска и дерьмовый газетный цех где-то на Пидорская Стрит. Качество — ниже плинтуса, а ведь там, блядь, мог быть адрес какого-нибудь уютного притона. — Ну и пиздец, — прохрипел мужчина, всматриваясь в размазанные строки. Он провёл пальцем по тексту, пытаясь нащупать буквы, как слепой, читающий по Брайлю. Бесполезно. Кое-как различилось только:  — Сдаётся... хуй знает что... возможно, дом... или что-то ещё...  Охуенно, — выдохнул, швыряя газету на пол. Голубые глаза прикрылись — ну да, конечно, этот псих решил вздремнуть или, может, прикидывается спящей красавицей (если красавицы обычно пахнут порохом и перегаром). Но раскладушка его чуть не охуела, когда он резко подорвался с неё. Соуп схватил газету с пола и вывалился на улицу. Темнота уже сожрала весь посёлок, и он почти сразу вмазался в какой-то деревянный столб, отчего во всём городе вырубилось электричество. Ну, или так показалось. Шериф шаркал по пыльной дороге, оглядывался, шёпотом матерился — губы шевелились, но звуков не было, будто проклинал кого-то в режиме тишины. Точно ничего хорошего. А вот и местная типография, где печатали эти неразберимые газеты. Трёхступенчатое крыльцо, дверь с выцветшей краской... Джон ловко взобрался, прислушался: внутри шумели, бурчали, стучали... Он спрыгнул, обошёл здание и — о, удача! — нашёл чёрный ход в переулке между домами. Дверь была неприметная, как совесть у местного шерифа. Ну конечно, стучаться тут никто не собирался. Какие, нахуй, гости, если встречать их будут свинцом? Лёгкий нажим на ручку — и дверь подалась. Не заперто. Ну да, чего там беречь: кипы бумаги, ржавые печатные станки... Небось, даже воры плевали на эту лабуду.  Никому до этого не было дела, кроме безбумажного отдела Прайса. Внутри поднялся вой, странный, словно там режут не то свинью, не то редактора. Мактавиш, конечно, ёбнутый, но вряд ли он настолько страшен, чтобы вызывать такие звуки. Скорее, он нарвался на какую-то дьявольщину. Топот. Группа из трёх копытных (ну или людей, но кто их разберёт) неслась прочь, словно за ними гнался сам Кормак Маккарти. Как жаль. Соуп бы их пригрел, обнял, может, даже пристрелил — по-семейному. Плюх! Глухой хлопок — выстрел с глушителем. Тихий, как сами знаете, что в библиотеке. Джон крался по коридору, схватил с полки фонарь, но не зажёг. А вдруг спугнёт кого? Лучше уж на ощупь, в темноте, как слепой в борделе. Не успел шериф моргнуть, как его ноздри атаковал пиздецки приятный запах пороха. Резко дёрнувшись влево, он с размаху въебался предплечьем в накачанную грудь, пришпилив здорового мужика к стене. Попался, сука. Видимо, бессмертный: раз свалился прямо в лапы к самому заботливому шерифу в радиусе 100 миль. Короткие похлопывания ладонью по торсу выдали: перед ним мужик, без оружия, но с таким прессом, что хоть грецкие орехи колоти. Ещё и без рыпости. Не вырвался же? Ну и придурок, или же конченный оптимист. Или всё же... нет? Джонни тут же охренел, когда чьи-то ледяные пальцы, как у покойника, ловко пролезли и нащупали подвздошную кость. Он аж чуть не подпрыгнул от щекотки — не ожидал, что его будут лапать в ответ. Из темноты донёсся мурчащий звук, вибрирующий под ладонью. Соуп быстро одёрнул руку и вдавил предплечьем сильнее, чтобы этот ублюдок перестал вести себя как извращенец. — Мур-мур, сучка, — раздалось напротив, и Мактавиш чуть не обосрался.  — Ты чё, блядь… — он резко придавил мерзавца сильнее, но тот только похабно хихикнул.  — Ха… — с намёком на смешок выдохнул незнакомец. — Укуси меня, как блядский Цербер. Только в твоих зубах я хочу оказаться, — прошептал голосом, от которого можно было кончить. Просто из-за тембра. Шериф скривил ебальник, поднёс фонарь к чужому лицу и щёлкнул выключателем — бледный свет озарил ожидаемую маску-череп. Эта ебучая маска-череп! Тип под ней наверняка ухмылялся, как шут на похоронах. Кто ещё мог так выебать мозг своими извращенческими потугами?  — Мой кофейный папочка… — процедил Джон, чувствуя, как его жизнь окончательно превращается в абсурдный порнотриллер.  — В точку, сладкий, — ответил Череп, и его голос звучал так, словно он уже представлял, как Мактавиш душит его бёдрами.  Из двух дыр виднелись тёмные глаза. Зрачки не различались — просто две бездны, тупо смотрящие вниз, будто этот псих уже заранее знал, что его накроют.  Вся рожа была вымазана чем-то тёмным, и если бы не этот ебучий череп, можно было подумать, что под маской — пустота. Просто чернота, сосущая взгляд.  — Нравится? — сипло прошипел пойманный, и по тону было ясно: ему насрать на арест. Ему бы только, чтобы его трогали. Желательно — грубее.  Соуп расслабился, зная, что этот кретин никуда не денется, но фонарь не глушил. Пусть постоит, опустив глаза, как сука провинившаяся.  — Что за вопрос? — процедил он, а потом вдруг рванул в гиений хохот: — Ясен хуй, нравится! Только вот… — лицо его внезапно стало серьёзным. — Что ты, блядь, тут делаешь? Бандит медленно поднял взгляд, и в этих чёрных дырах вдруг мелькнуло что-то почти живое.  — Может, просто скучал по твоим рукам? — проворчал Череп, представляя, как шериф надевает на него наручники… в самом похабном смысле. — Может, ждал тебя, сладкий, — мягко прошептал. — Ну или кого-то другого. Но, похоже, повезло именно мне.  Джон скривил губы, почувствовав вкус дешёвого флирта. Блядь, это было настолько романтично, что хотелось схватить этого урода за шкирку и забрать к себе. В участок. — Блядь… Ты меня бесишь.  — Зато возбуждаю? — Заткнись.  — Ага, уже молчу, — издал что-то похожее на скрип гроба. — Но ты же всё равно продолжишь меня трогать, да?  — Чёрт возьми… нет, —  Мактавиш отпрыгнул и замотал головой. Он не то что не мог придумать, как прижать этого ублюдка — он даже не понимал, нахуя тот вообще припёрся в здание газеты. Ну ладно, сам Джон — тот ещё еблан, который по ночам читает местную прессу вместо порнухи. Но этот?  Тишина повисла настолько густая, хоть ножом режь, если, конечно, не считать тяжёлого дыхания Черепа, похожего на звук сломанного вентилятора.  Соуп сделал ещё шаг назад и щёлкнул фонарём, выставив в свете прожектора всю эту сюрреалистичную хуйню: стену, к которой прижался этот урод, его неестественно скромную позу и этот ебучий наклон головы, как если бы он решал, с какой стороны удобнее укусить Джона за шею.  — Чего пялишься, тварь? — прорычал шериф, надеясь хотя бы на что-то менее пошлое, чем очередной намёк на секс в мусорном контейнере за участком.  Но Череп лишь тихо захихикал, и в этом смехе было столько же здравого смысла, сколько было бы в скрипе кровати спустя пять минут. Очевидно, смысла не было. Капюшон, маска, сажа (или что там у него на морде) — вся эта маскировка превращала его в невидимку, в призрака, в чертову мокрую грезу параноика. Но сейчас, под ярким светом фонаря, он был здесь. Настоящий. Был виден весь, до последней мерзкой детали. И стоял, щурясь, как на утреннем солнце. Его глаза, в которых давно похоронили всякую человечность, не отрывались от шерифа.  Мактавиш оскалился. Не то чтобы ему хотелось — скорее, это был рефлекс, как у собаки. Но в этом оскале было много злобы. — Твой ржач — не ответ, — процедил он, давая понять, что из всего этого цирка его не устраивает именно это.  Череп наклонил голову, пытаясь понять, серьёзно ли этот человек только что сказал «ржач».  Тишина.  Потом он медленно, как будто разговаривая с особо тупым ребёнком, произнёс:  — А что ты хочешь услышать, сладкий? Признание в любви? Или, может, рассказ о том, как я мечтал, чтобы ты прижал меня к стене своими мускулистыми...  — Блядь! — шериф мигом вырубил фонарь, погрузив их обратно во тьму. — Всё, хватит. Я не буду это слушать.  Но в темноте снова раздался тот самый скрипучий смех.  Обычного человека этот урод своим видом довёл бы до мурашек, холодного пота и непроизвольного мочеиспускания, но Мактавиш — не обычный человек. Он прошёл через такую хуйню, что его кожа давно потеряла способность мурашиться. Её можно было использовать как наждак для заточки ножей.  Так что нет, Джон не испугался. Он просто разозлился. — Тебя сегодня как-то до хуя, не находишь? – поинтересовался Соуп с весёлостью в тоне. Две встречи за сутки — это уже не совпадение, а навязчивый пиздец.  — Или это у меня глюки? Может, я наконец-то допёкся до галлюцинаций, и ты — просто бред моего ёбнувшегося мозга?  Череп наклонил голову, размышляя над этим глубокомысленным наблюдением.  — Может, это судьба? — прошипел он с таким намёком, точно предлагая грязный роман в стиле «маньяк и коп». — Судьба? — фыркнул второй, ведь только что услышал самую тупую шутку в своей жизни. — Судьба — это когда тебя наконец-то угандошат, а не когда ты путаешься под ногами, как блядский кот. — А может, я просто твой самый навязчивый кошмар, сладкий?  — Может, ты просто зассал стрелять первым? — парировал шериф. Раздались шуршащие хлопки — бандит с преувеличенной театральностью демонстративно выворачивал карманы, собираясь вытащить то ли нож, то ли справку от психиатра, то ли презерватив. Три варианта были одинаково пугающими.  — Ой, беда-беда... — сипло прошипел ублюдок так, что у Мактавиша рефлекторно свело желудок. Вспышка памяти: те самые прищуренные карие глаза. Ехидные. — Мне нечем... Ну, то есть, кое-что есть, но ты не оценишь...  Эта мразь вечно намекала на поеботу всякую. — Блядь, — вздохнул и закатил глаза Джон, — если ты достанешь сейчас свой хуй, я тебя пристрелю просто из принципа.  — Расслабься, «хуй-сюрприз» отменяется, — поднял пустые руки. — Просто не попадайся мне чаще, чем раз в сутки. — А то что? Захочешь сесть в кутузку и там уже журчать всю хуйню? — свёл брови Мактавиш, предпочитая, что угрожал он, а не ему. — О, смотри, редактор! — ткнул пальцем  гад и хлопнул по плечу мужчину, чтобы обернулся. Джон отвернулся, убедившись, что там, блядь, никого не было... Сука, этот урод даже в темноте раздражал. Когда шериф повернулся обратно и включил фонарь, то там... Тоже никого не было! Ёбанный в рот! Ну что ж, назвать это пиздежом язык не поворачивался. Редактор поймался у входа, потный как проститутка в церкви, и всё время хватался за шею, будто пытался удержать свою душу внутри. Зрелище было красноречивее любого признания: его явно душили. — Мне б всего-то нужен перевод с «размытого говна» на «чёткий адрес», — начал Джонни, пропустив стандартные «как здоровье?», «как детки?». — Извините, ничем не могу помочь, — редактор дёрнулся, словно его током ударило в срамное место.  — Зато я могу помочь, — Мактавиш пиздануто улыбнулся. — Особенно если вас душили. — Да кто же?  — старик нервно заулыбался. — Налоги?  — Если налоги, то это не моё дело, — Джон методично сжал кулаки, наслаждаясь моментом. Вдруг вышел на нужную тропу, пусть и тернистую. — А вот если чьи-то руки...  Казалось, он почти подцепил его: между ними возникла та самая химия, которая бывает между следователем и свидетелем. Но... — Ничем не могу помочь! — вдруг выпалил старик и рванул с места, развив скорость, достойную олимпийского чемпиона по бегу от проблем.  Шериф остался стоять с чувством, что его только что послали нахуй через кроссфит, размышляя: почему все нормальные люди от него сбегают, а почему ненормальные (вроде Черепа) наоборот — лезут в постель.