Торнадо правосудия

Утро выдалось не просто бодрым: оно было того сорта, что бодрит до судорог в челюсти. Мактавиш, встав ещё до петухов, уже мерил шагами убогий офис, как по линейке проверял, не сдвинулось ли что помимо рассудка. Из его рта тянуло горечью штабного кофе. Изредка он останавливался, чтобы прожечь взглядом какие-то бумажки на столе, кои теперь казались не просто отчетами, а знамениями чего-то большего, скользкого и неблагого, точно они могли признаться в чём-то поганом. Кайл, вошедший в офис с улицы, где утренний воздух ещё не успел испортиться запахом пота и старых документов, на секунду задержал улыбку. Достаточно было взгляда на эти коряво разложенные досье, чтобы понять: паранойя у Соупа пошла в полный рост. Там даже не на шутку. «Сука», — подумал капитан, — «он же весь материал на того типа из бара перелопатил. Сейчас начнётся конец всему немногому хорошему». В городе скоро шептаться начнут: мол, новый шериф у нас не просто ёбнутый, а ещё и с манией. Сам Мактавиш, конечно, всё отрицал: паранойи нет, просто интуиция у него такая. Проклятая. Мол, был в поведении того в маске некий изъян. Какая-то нестыковка. Чего-то не хватало. Гаррик выдохнул и потёр лицо ладонью. Это утро обещало быть долгим, а в компании Джонни ещё и незабываемым. Материала на сжирающего душу шерифа подонка особо не было, тем более конкретного такого, подкреплённого именами и фотографиями, чтобы была хоть какая-то жалкая возможность засадить за решётку. Если даже и был намёк в статейных урывках, то капец вымученный и излишне воспетый. Да что поделать, когда впечатлений до хуя, а по делу предъяв отсутствовало? Тяжко, очень тяжко. В самом деле, посади мяукающего бандита в кутузочку и хоть увольняйся: Соуп случайно вознёс эту цель в приор и в будущем знатно ахуеет от собственного жестокого мудизма. Хронический мудак, не иначе. В венах уже яд долбил через стучащееся сердце, едва не механическое, никого не признающего и никого не ждущего, даже зарплату, не столь высокую, однако же работал бы и за песок, брошенный от чистой души прямо в ебло, припорошив глаза. «Спасибо, сэр... Рад стараться», — сквозь скупые слёзы из-за колкого ощущения в злостных очах, ладонь, осторожно дотронувшаяся до своей же грудины, признательность в наклоне головы и отступление, не отворачиваясь. Так бы выглядел идеальный респект, кой бы он получил сразу после звездюлей за некислые замашки на местных авторитетов. Газ переволновался, тревоги пруд пруди, да не отольёшь, и виной сему не сексуально расстёгнутая на верхние три пуговицы рубашечка, заправленная за пояс тёмных джинсов, а грёбанная неотвратимость правой руки лезть куда нахуй не надо бы. Кабинет неприличного размера, так как выдающихся свободных помещений в штабе никак нет, всё какое-то припиздрюченное, тесное и забитое, как шкаф у стены с папками личных дел некоторых героических личностей города, которых вяжут с частотой петлей в бабкином шарфе. На дощатой стене красовалась обычно ничем таким интересным не завешанная доска, где можно было прилеплять милипиздрическими гвоздиками полезную или актуальную информацию, и, к ужасу, Гаррик обратился к ней глазами, надеясь увидеть привычную опустелость, а не жалкую газетную вырезку: «... стоял в компании контрабандиста из соседнего штата и неизвестного мужчины в маске». Серьёзно рыл шериф, не находите? Любое упоминание, имеющее возможность быть приписанным к сводящей с ума персоне, бережно приклеивалось на стенку, только б душу грело. — Э-э, вопросик назрел... Ты чем, собственно, занимаешься? — вполголоса промямлил Кайл, сохраняющий скептизм к новому увлечению приятеля, кой наконец-то угомонил свойский гон и присел на краешек стола со сложенными на груди рельефными руками. — Похоже на алтарь памяти погибшим... Или те, что делают для приворота. — Ага, тип того, приворот на хуй в рот уроду, — монотонно прожурчал недовольный Мактавиш, не спавший и не жравший, зато кликнутый на идее возмездия. Кажется, он захуярит не только паршивца, но и всех тут скопом. А хер ли мелочиться? — Ближе к сути: вчера ночью я встретил ублюдка. Якобы случайно... Да вот не бывает, к хренам, случайностей. Ромом от него несло — ой, мама. — Вы словно друг друга специально ищите... Со временем детали слепляются в цельную картинку: лучше уж помяукать и извращенцем заделаться, чем на серьёзе вытянуть допрос с пристрастием, так что Череп прокалённым оказался в плане усвистываний от ответственности. Голубые глаза были лишены блеска, отражающего радость, печаль и другие эмоции живых людей, мёртвое ничего, точно зрачки выцвели от долгого созерцания греха, вот что жило в глазах Джона Мактавиша, и это мертворождённое бездушие, увы, нечем было прикрыть: ни под тяжелыми веками, ни под редкими всполохами первобытной гневливости, когда кровь приливает к вискам и ум туманит. Справедливость, добытая ценой крови, разве это справедливость? Чистые методы борьбы с беззаконием были утопией, напечатанной в устав. Ангельские крылья тоже, блядь, ломаются, и перья опадают, оставляя голую, дрожащую плоть. Что уж говорить о траханном кодексе, кой будет петь теми словами, что любезно продиктуют ему сухие, потрескавшиеся губы новой правой руки шерифа, прежде чем их исказит щеголяющая мелкими клыками улыбка. — Кайл... — плоско позвал, лишённым интонации голосом, больная серьёзность, режущая слух контрастом с прошлыми, куда более живыми откликами. Соуп приподнял подбородок, обнажив жёсткую линию скулы, где под кожей дёрнулась мелкая мышца. Сучья предательская деталь. — Это не американская мечта — быть пиздецки правильным и хорошим... — последнее слово он прошептал нарочито тихо, сжав зубы так, что жевательные мышцы напряглись под кожей, сам шёпот вырвался с ощутимым пренебрежением, дохуя откровенным: прямой отказ тратить больше полутона на столь хрупкую, глупую идею. — Это то, к чему ты... скажем, самостоятельно приходишь, — язык провёл по нижней губе, оставив влажный след. Капитан стоял почти омертвелым, внимая чужеродную мысль, истину, выбитую из жизни. — И лично я... — тут шериф разогнулся во весь рост, плечи расправились с тихим хрустом, и ключицы мельком обрисовались под тонкой тканью рубашки. — Не хочу, чтобы эта тварь снова мяукнула, — правая рука подняла, сжавшись в кулак, и почесала большим пальцем выбритый висок, — и я оказался наёбанным... Сволочь с металлической звездой на грудине выбрала весьма методичный способ поучения, схожего в запугиванием. И Гаррик знать не знал, какая беда приключилась в прошлом у пугающего до чёртиков прибывшего, однако сея дурость знатно так стрясла кукушку, которая поехала со скоростью дохренища в час. Кайл встал полубоком, якобы переставляя стаканчик с ручками в угол стола, документы откинул на другой, напрягшись плечом, и лопатка выпирала под тканью клетчатой рубашки, накинутой на бледно-зеленоватую футболку. — Мой отец тоже был когда-то капитаном, — ни с того ни с сего выдавил он, растянув губы в подобии улыбки. — Правда, сейчас уже на пенсии, — постукивал стопкой бумаги по столешнице. — И я удивлялся тому, как плавно он перешёл в гражданский режим после стольких лет работы. Читает, блин, газеты и поливает мамины цветы. Тоже мне, — хмыкнул мужчина с лёгким хрипом, точно в горле застрял ком. — Чем тебе цветы не въебались? — переспросил второй. Капитан замер, бровь дёрнулась вверх, не допирая, почему должны въебаться-то. — Без них ни одни похороны не обходятся. — Ебать, ты добряк, — вякнул Газ, челюсть сдвинув вбок и обнажив тем самым зубы в кривой усмешке. — И вот я спросил его, как ему это удаётся. Было много всякого дерьма. Как забыть? А он ответил: «Молча». Мактавиш распрямил брови и опустил поднятую к голове ладонь, перестав чесаться и примкнув её ко второй на грудь. Затхлый офис к чуду осветился: шериф оскалился, обнажив дёсны и сверкнув зубами, и прорезался смех настоящего безумца, безудержный, из глубины глотки, сотрясающий рёбра, к которому присоединился второй, более простодушный и непримечательный, льющийся тихой речушкой и не тревожущий нутро. Излишние комментарии нахуй не сдались, нефильтрованный ржач вместо того, чтобы взгрустнуть, ненормальная нормальность для подъёма боевого духа с утреца пораньше. Хотели адыквата? Не по адресу. Тут только больные ебланы, до боли в животе угорающие надо всем подряд, желательно, чем грустнее, тем больше на ура заходит. — А твой старик что? — унявшись, грузно уселся на стул Газ, взгляд так и не поднял на коллегу, упёрся им в бумажную волокиту. Тот, что второй, также привёл себя в надлежащий спокойный вид: дыхание ровное, морда кирпичом, только жевательная мышца мелко подрагивала. — А он просто знал, как оставить за собой неизгладимое впечатление, — невесело потянул уголком губ, как в судороге. Жест обозначил хрен пойми что: то ли презрение, то ли усталость, то ли намёк на шрам, который не зажил. Шериф отступил от стола на полшага, и подошва прилипла к липкому следу после пролитого кофе с тихим чмоком. — Пойду кофе хряпну, а то в глазах черти ебутся. Ты со мной? — спросил, подходя к двери и задев плечом косяк, точно не чувствуя, потом обернулся, впился ждущим взглядом, пожалев, что сказал в вопросительной форме, потом дал ладонью отмашку, неподлежащую опровержениям: — Ты со мной, похуй. Как бы не хотелось матюкнуться, да не выйдет избежать горького кофе в захолустном баре, слишком уж пробирает до костей огрубевшего шерифа, кой желает приноровиться к прожжённому напитку, чтоб не морщиться от его крепости, чтоб снова не пробирало, ведь так быть не должно: кожа она не должна чувствовать, покрываться мурашками, пылать красным и морщиться, она должна просто-напросто обтягивать кости. Проще некуда. Помещение такое же запылённое, лёгкой уборкой неизменённое, как всегда, без внушительного количества людей — не больше четверых — и мужчины туда прошли как долгожданные клиенты, с коими присутствовала натуга. Работающего звали Сидом, что стало известным ещё в первый день шерифа, так что шапочно были знакомы. Джон сделал три чётких шага, отдавшихся эхом в пустом пространстве между столиками, и ладонью мягко шлёпнул кожаную обивку барного стула, пальцами впившись в шов и проверив прочность, прежде чем без труда взгромоздился на него, и поджал губы в скуке, постукивая пальцами по столешнице и дожидаясь внимания Сида, стоявшего намеренно далеко с напряжённой спиной. При очевидной накладке с посетителями он не поворачивался, не кивал, не подавал знаков гостеприимства. Кретин. Капитан без заморочек устроился рядом с приятелем, однако не ловил ни одной детали: тупо пришёл за кофе, и всё. Его бесхитростные глаза скользили по стене, мимо полок с бутылками, и, ослу ясно, уже видели эту убогую картину тысячу раз, и теперь мужчина всего лишь ждал, когда напиток наконец дойдёт до горла. — Не представляю, как ты спишь в штабе... — подивился он лениво, как человек, славно выспавшийся на кровати. Соуп моментально прижал указательный палец без силы к губам, призвав к ебучей тишине в их немногочисленном строю, хотя было поздно и осечка уже произошла. Работник за стойкой, до сей поры казавшийся погружённым в собственную рутину, спалился, микроскопически поведя правым ухом, выдавая интерес. Спина осталась ненатурально ровной, чересчур ровной для человека, который не подслушивает. — Теперь он ему пропиздится, — со смирением вымолвил шериф, без расстройства или без ожидания, констатацией факта и не удивлялся: если людям напрямую не отдать приказ, по-твоему никак не будет. — Расскажешь ведь, Сид? — С чего бы? Нет, — торопливо отринул работник и поставил перед шерифом чашечку чёрного кофе, между прочим, незаказанного, словно в заранее извиняясь за оплошность. — Что будете, капитан? — развернулся к другому посетителю. — Расскажешь, — бескомпромиссно проворчал Мактавиш, непроизвольно двинув челюстью вперёд, и хлебнул из шибко мило подставленной ему чашки, кадык задёргался вверх-вниз. Отставив посудину после жадных глотков, языком вскользь провёл по верхнему ряду зубов, шершавой поверхностью соскребая горьковатый осадок, и скривил губы, показывая клыки. К пиздежу как привыкают, так и остывают. Сид истуканом похаживал со смещёнными вбок суженными зрачками, якобы не глядучи. Слюни подкатывали, но сглотнуть он их не мог из-за сгустившегося воздуха, пропитанного потом и перегаром. Пидорас же, а? Да, он был сучарой. И хер с ним, что поделаешь. Джонни наблюдал, как кожа на шее оппонента покрылась гусиной сыпью, волоски встали дыбом, чуя какую-то хуйню, которая обещала произойти. Расскажешь... — Скажи ему, — шериф не уточнил, счёл, что и так ясно кому, и сбросил ноги на пол с глухим ударом подошвы о доски, неспешно поднимаясь, пока мышцы бёдер сексуально обтягивают потёртые джинсы, и пальцами нырнул в задний карман, вытащив помятую купюру и кинув её на стойку, — что платят не за кофе, а за компанию. И то, и то — полная хуйня. Гаррик остался в одиночестве цедить кофеёк и думать, какого хера это похоже на развод, а не обыкновенную оплату. Хотя капитану никто здесь в помине ничего не оплачивал, так что вряд ли он поймёт эти игрища придурковатые. Единственным отвлечением этого дня для Соупа был скромный визит в издательство, где, не сумев выудить толковый разговор, приметил мелкую дырень в стене, как от пули, которую нашёл и даже забрал с собой, разумеется, не ради памяти. Кто ж знает, какая вещица сыграет с тобой в будущем плохую шутку? Ночь затянула небо, и Кайл смылся, как только его смене пришёл конец, ну и поделом, пусть катится, кидала, куда ноги несли. Мактавишу к собственной миролюбивой компании было не привыкать, тем более с газетёнкой под мышкой и доской пидорского учёта с единичным клочком бумаги, зато вырезанным собственноручно. Было время на расправление скомканных дневных мыслей, пялясь в выцветший печатный текст перед собой. Буквы молчали, не давая подсказок, возможно, там написано было вовсе про левого чувака, но блядская чуйка шипела в подкорке: «Это он, это он» — и с ней нельзя было препираться, иначе затрёшь и всё, тишина накроет с головой, а потом придёт одиночество, настырное и беспросветное, жизнь станет сахаром в полной мере, рассыпчатой, белой и до тошноты приторной. Хмурость на несчастной морде была уже гвоздём вечерней программы. Глаза, цвета чистой холодной воды, глядели сквозь всё с предвзятостью, словно он наверняка знал, чем кончится эта поебота, и терпеть не мог ожидания. Соуп не имел привычки менять одежду три раза на дню без должной причины — плеснуть на себя кофе не считалось, прикиньте, сколько остаётся весомых поводов, раз пятно не годилось? — поэтому пальцы потянулись и расстегнули ещё одну пуговицу на рубахе под тусклым освещением лампы. При шмыге нос шевельнулся, и ноздри сузились. Красавчик. Поиграл плечами, ощутив пристальность чужого внимания на себе, липкого и мерзкого до морщин лба, холодок лизнул шею на затылке, давая неоднозначный намёк, по зову которого Джон развернул к оконцу сначала голову, затем всё тело, не торопясь, отчего мышцы спины обрисовались под материей одежды. Щёку прикусил изнутри, кожа, тварь такая, подалась под зубами, оставив привкус крови на языке. В тьме угадывался силуэт, громадный и неподвижный, следящий за ним без ропота, но с томлением, как ждал, когда Мактавиш наконец увидит. Не дрогнул, не отпрянул, коль его обнаружили, ведь присутствие выдал исключительно тяжёлый взгляд, давящий на шерифа сквозь стекло. Дался непомерно легко. Глаза, чёрные и глубокие, глядели из прорезей маски, будучи ничем не правильнее, чем взгляд мертвеца. Одежда на нём была повседневной, с продуманным удобством, без лишка: футболка, облегающая каждый чёртов мускул высокого тела, ткань натянулась на груди, прилипнув к рёбрам, когда он дышал ровно, без сбивчивости, с двумя расстёгнутыми пуговицами у воротника, также плотные карго тёмного оттенка с грубыми швами и несколькими карманами. Ковбойская шляпа покоилась в неизвестном месте. Они сверлили друг друга, позволяя атмосфере между ними стать гуще дыма. Джон не моргнул, сбросив пелену, только пальцы тихонько разжались, отпустив край стола. Пальцы бандита с потёртостями на костяшках сжимали маленькую, в сравнении с его широкими ладонями, чашечку с плескающейся жидкостью, вероятно, пахнущую жаренными зёрнами, прежде чем он плавно перевернул её вверх дном, щёлкнув запястьем, выливая содержимое на землю, вводя ещё что-то зашифрованное в их незадавшиеся отношения. Шериф прищурился так, что кожа вокруг глаз собралась в морщинки, и приблизился к окну, его точно качнуло в это направление, ближе к незнакомцу, бегло мазнул взглядом по татуированным предплечьям, жилистым, с точно оконтуренными венами, сплетающимися с чернильными неразличимыми узорами. Чашке суждено было упасть и разбиться, когда с её края стекла последняя капля, однако она была выпущена чуть раньше, так как Череп не был терпеливым мучителем.