Пока падают стены: Босиком по стеклу

Как и обещали, Эддо и Мюррей вернулись через двадцать минут. Первый катил перед собой инвалидное кресло. — Ты издеваешься? — бросила я Эддо. — Садись, кудрявая. Таков порядок, — он улыбнулся легко, почти весело. Люция осталась в палате — ждать меня. И на случай, если появится капитан. Меня отвезли в рентгенкабинет. Аппарат оказался старым, массивным — словно железный зверь. Лампы тикали, техники в фартуках мельтешили туда-сюда. Живот накрыли свинцовыми экранами — тяжёлыми и холодными. Велели не шевелиться. Щёлк. Щёлк. Снимки проявляли долго. Эддо сидел рядом, сцепив руки на коленях, молчаливый, напряжённый. Наконец Мюррей нахмурился, глядя на экран. Его лицо стало почти серым. — Что там? — спросил Эддо, подходя к нему. Я еле слышала их. — Видишь, смещение срединных структур... — глухо проговорил Мюррей. — И костные разрушения. Я не поняла. Слова звучали, как чужой язык. — Опухоль. И, похоже, она уже довольно большая, — сказал Эддо. — Угу, — кивнул Мюррей. Затем они оба вышли ко мне. — Какие структуры? Какие разрушения? Какие опухоли?! Вы долбанулись?! — мой голос дрожал, предательски ломался. — Кристин, — начал Мюррей, садясь рядом. Эддо сел с другой стороны. — У тебя опухоль мозга. Она обширная, раз дала такие симптомы. — Что ты мелешь? Я что, умру? — я металась взглядом между ними. — Скажите, только скажите честно... — Нужно принять решение. Тебе и Леви. Прервать беременность и немедленно начать лечение... или оставить ребёнка и надеяться, что вы оба переживёте роды. И что лечение после них сработает. Я замотала головой, как будто это могло стереть всё, что услышала. — Мне нужно поговорить с Леви. Верните меня в палату. Мюррей молча кивнул, и Эддо повёз меня обратно. Я не чувствовала ничего. Только пустоту. Страх. Но не за себя — за новую жизнь, которую я должна была выбрать или отвергнуть. Так не должно быть… Когда мы приблизились к палате, я сразу заметила ссутулившийся силуэт капитана, а затем — услышала голос Бэрона. — Мама! — сын бросился ко мне, как только мы въехали в палату. Я встала с каталки и обняла его. — Ты заболела? Мы с папой сразу поехали, когда позвонила тётя Люция… — он встревоженно смотрел на меня. — Мне уже лучше, родной. Спасибо, что приехал, — я поцеловала его в лоб. Затем наши с Леви глаза встретились. Его лицо было мрачным, как небо перед бурей. — Бэрон, я видела, что буфет еще работает, — сказала Люция, понимая, что нам с капитаном нужно сейчас остаться вдвоем. — Правда? Там бывают ванильные булочки? — обрадовался сын. — Конечно. Поищем вместе, — кивнула Люция. На выходе она привычно схватила Эддо за рукав и увела его. Когда все трое ушли, я села на кровать. Леви — рядом. — Я даже не знаю, с чего начать... — слова резали горло, как осколки стекла. Он молчал. Его взгляд был тяжёлым, как если бы он нёс на плечах целый мир. Я сделала глубокий вдох. — У меня опухоль мозга, — выговорила я. — Большая, по словам Мюррея. Он не шелохнулся. — И… я беременна. Тишина. Он опустил голову, закрыл лицо ладонями. Я замерла, вцепившись в край простыни. Скажи хоть что-нибудь... хоть что-нибудь... — Сколько вариантов? — наконец глухо спросил он. — Два, — выдохнула я. — Прервать беременность и начать лечение… или… дождаться родов, рискуя жизнью и ребёнка, и своей. Только потом — лечение. Он убрал руки от лица. Его взгляд был пустым. Я не узнавала его. — Это не выбор, — прошептал он. — Это хрень собачья. Он поднялся и, опираясь на трость, медленно подошёл к окну. Сжал подоконник так, что костяшки пальцев побелели. — Леви… — я подошла, обняла его сзади, сцепила руки у него на груди. Он чуть откинулся на меня. — Кудрявая, я больше всего боюсь потерять тебя, — его голос был сдавленным. — Бэрон вырастет, заведёт свою семью. А у меня останешься ты. Только ты. Я крепче прижалась к нему. Он продолжил: — Я не смогу выбрать. Но приму любое твоё решение. Хочешь прервать — я буду рядом. Хочешь рискнуть — тем более. Я всегда рядом. Я кивала, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Мне обидно, Леви. Почему жизнь опять подкидывает нам испытания? Почему именно нас она не перестаёт мучить? Он развернулся ко мне. — Я не буду жить без тебя. Ни в этом мире, ни в каком-либо другом. Поэтому... не умирай, поняла? — он коснулся моей щеки, а я сжала его руку. — Бэрону что скажем? — Скажем, что у него будет брат или сестра. Пока этого достаточно, — я попыталась улыбнуться. — Пора бы ему спать. Отведёшь его домой? — Попрошу Люцию взять его на ночь. Я останусь с тобой, — твёрдо сказал он и обнял меня. — Как скажешь, капитан, — прошептала я, уткнувшись ему в висок. Он помог мне лечь и вышел, чтобы найти Мюррея и поговорить с Люцией. Шёл быстро, насколько позволяла трость. В полутёмной лестничной клетке пахло сыростью и деревом. На нижней площадке Мюррей что-то записывал. Вид у него был уставший, измождённый. — Нужно поговорить, — сказал Леви, без приветствия. Мюррей поднял взгляд. — Привет, капитан. Я слушаю. — Насколько всё плохо? Давай только без сердобольных и утешительных фразочек. Мюррей сжал губы. — Плохо. Опухоль затронула кости черепа. Давит на срединные структуры мозга. Это влияет на координацию, моторику. Дальше — хуже. — Дальше? — Приступы. Потеря речи. Паралич. Кома. — Он говорил ровно, по-врачебному. Леви закрыл глаза, коротко вдохнул. — Лечение? — Операция возможна. Но при беременности — крайне рискованна. Я могу сделать трепанацию, чтобы снизить давление. Но потом… радиация, наркоз, кровопотери. Никаких гарантий. — Альтернатива? — Поддерживающая терапия. Замедлить рост опухоли. Дождаться родов. Потом — радикальные меры. Леви молчал. Глаза его потемнели. — Сколько времени ты сможешь вытянуть? — Может, месяцы. Может — меньше. Я не бог. — Тогда ищи всё, что можно. Всё. Старые методы. Военные препараты. Запрещённые сыворотки. Хоть ритуалы из ада — если помогут. Мюррей замер. Потом положил руку на плечо Леви. — Она для меня как сестра. Я с ней с кадетского училища и сделаю всё. Клянусь. — Знаю, — тихо ответил Леви. — Для меня она — всё. Мюррей смотрел на него долго. — Леви... ты снова собираешься идти войной против того, что нельзя победить? — Ошибаешься, — сказал Леви, поворачиваясь. — Это мы тоже победим. И он ушёл — к буфету, к Бэрону и Люции. Шёл, как человек, принявший решение. Сдаться — не вариант. Умирать — не вариант. Бороться — единственный выход.

***

Я приняла, как мне казалось, единственно правильное решение. Мюррей предложил трепанацию черепа — уверял, что в моём случае это даст время. Замедлит болезнь. — Ты уверена? — спросил Леви, в который раз. Его пальцы сжимали мои. Мы сидели в предоперационной. Стены — глухие, как казематы, и тишина, давящая сильнее любых слов. Я просто кивнула. — Это наш шанс, — выдохнула я. — Если мы просто будем ждать… шансов не останется вовсе. Он молчал. Я видела, как он борется сам с собой. — Трепанация... под местной анестезией, — проговорил он, будто проглатывая раскалённые угли. — Ты будешь в сознании. — Да. — Ты будешь чувствовать. — Немного, — попыталась я улыбнуться. — Но это необходимо. Врачи должны знать, что я ощущаю. Что слышу. Что думаю. Чтобы не задеть чего-то важного. Он закрыл глаза. Опустил голову к моим рукам и крепко сжал их. — Проклятие… Кудрявая… Я погладила его по щеке. — Мне не страшно, когда ты рядом. В этот момент вошёл Мюррей. Уже в хирургическом костюме. Спокойный с виду, но я сразу заметила в его глазах всё: и сосредоточенность, и тревогу, и груз ответственности. — Пора, — тихо сказал он. — Привет, красотка, — добавил, улыбнувшись. — Всё будет по плану. Четверо ассистентов. Я веду операцию сам. Ты останешься в сознании — нам важна каждая твоя реакция. Я кивнула. Леви только посмотрел мне в глаза. Не прощаясь. Просто… смотрел. Через несколько мгновений я уже лежала на медицинском кресле. Спинку приподняли, чтобы я не теряла ориентацию. Металл под простынёй холодил кожу. Свет операционных ламп резал глаза. — Готовим местную анестезию, — сдержанно скомандовал Мюррей. Мне сбрили пряди волос на затылке. Затем я почувствовала, как по коже пошёл холодок — она начала неметь. Ассистенты работали чётко: двое совсем молодые, но держались уверенно. Всё происходящее казалось сценой из театра, где каждый знал свою роль. Через стекло я видела Леви. Он стоял, как на посту. Лицо — мрамор. Одна рука на трости, вторая — в кармане. Я для него — не просто пациент. Я — его жена. Мать его ребёнка. Его всё. Когда началось, я услышала только сухой, глухой звук. Не больно. Просто… странно. Минут через пять — холодок. Наверное, вскрыли кость. — Всё в порядке? — спросил Мюррей. Я сглотнула: — Да. Я в порядке. Дальше было ещё страннее. Я слышала их голоса, команды. Ощущала движения — будто кто-то аккуратно водит по черепу холодным пером. Не боль, а ощущение чего-то неестественного. — Как самочувствие? — снова спросил Мюррей. — Немного шумит в ушах… но в целом — нормально. Я перевела взгляд на Леви. Он не двигался. Только смотрел. Я… улыбнулась ему. Слабо, но намеренно. Я здесь. Я держусь. Он кивнул. Глубоко вдохнул. Его плечи чуть опустились — впервые за всё это время. — Прекрасно, — сказал Мюррей. — Продолжаем. Часы ползли мучительно медленно. Я говорила, когда просили. Сжимала пальцы. Описывала ощущения. Каждое моё слово ловили, как золото. Это значило: всё ещё идёт по плану. Мозг не задет. Я — цела. — Тина, всё хорошо, — голос Мюррея был мягким. — Опухоль доступна. Сейчас мы уменьшим её объём. Это не победа, но важный шаг. Я хотела что-то сказать, но губы дрожали. Вместо слов — снова взгляд Леви. Он стоял, положив ладонь на стекло. Как будто молился. Впервые в жизни. Я кивнула ему. Он — в ответ. Мы выдержим.

***

Свет был приглушён. Я лежала, словно в тумане. Всё тело казалось ватным, даже мысли вязли, как в болоте. Шов на голове саднил, но боль ощущалась далёкой — будто эхо от прошлого. Я увидела капельницу. Где-то на заднем плане — приглушённые голоса. Но ближе всех был он. Леви. Я узнавала его спину — такую родную. Он сидел на краю моей койки, сгорбившись, с опущенными руками. — Ты вообще спишь? — хрипло спросила я. — А Бэрон, наверное, уже забыл, как мы выглядим… Он медленно повернул голову. На него было больно смотреть. Не как после боя. Глубже. И страшнее. Он выглядел так, словно увидел свою беспомощность — и она пронзила его, как нож. А в его взгляде... Боже. Такого я ещё не видела. Представьте человека, которого вы любите сильнее жизни. А теперь представьте, что его нет. Совсем. Не после ссоры, не из-за расстояния. А навсегда. Когда ты больше не обнимешь его. Не услышишь голос. Не вдохнёшь его запах, уткнувшись носом в шею. Вот что я увидела в его глазах. Он уже пережил мою смерть. Прямо здесь. В своей голове. — Проснулась? Как ты? — он придвинулся ближе, голос дрожал. — Всё хорошо. Даже не болит, — я попыталась улыбнуться, как и тогда, на операционном столе. Он склонился ко мне. Целовал губы, руки, лоб, волосы. А я всё ворчала, что пахну, как старая больная женщина, и мне срочно нужен душ. Но вдруг стало легче. Как будто страх отступил. Как будто Смерть, заглянув в эту палату, посмотрела на нас и… смилостивилась. Сжала руки под своей чёрной вуалью, качнула головой — и ушла. Оставила мне жизнь. А я, закрыв глаза, успела заметить её косу, исчезающую за дверью. Она дала мне время. Пока.