Пока падают стены: Босиком по стеклу

Мюррей выписал меня примерно через две недели. Строго-настрого запретил работать, бегать, есть солёное и жареное — и даже заниматься любовью. Последнее я восприняла особенно болезненно. Но, признаюсь, иметь друзей-врачей — большое счастье. Особенно такого, каким стал Мюррей: талантливого, чуткого, настоящего хирурга. С Эддо всё тоже было хорошо. Я про себя радовалась, что он стал педиатром. Все будущие больные горлышки — и Бэрона, и малыша, который пока ещё в животе — теперь в надёжных руках. Сыну мы пока не сказали. Мы с Леви решили: говорить о радостях в больничных стенах — не время. Подождали возвращения домой. Дом встретил запахом соли и дерева. Я шагнула через порог — и впервые за много дней ощутила, что снова живу. В больнице всё казалось вычищенным до блеска, но чужим. Шёпоты вместо голосов, тишина без тепла. А здесь — жизнь. Сразу же раздался топот босых ног. — Мама! — крикнул Бэрон. Он вылетел из глубины дома и с такой силой вцепился в меня, что Леви едва успел подхватить меня под локоть. Я рассмеялась, хотя в глазах защипало от слёз. — Осторожнее, малыш, — сказала я, крепко обняв его. — Я так скучал! — он уткнулся в живот, потом поднял голову. — Ты точно в порядке? — Уже да, — ответила я, гладя его по волосам. — Теперь, когда я рядом с тобой. У дверного проёма стояла Люция. В её взгляде было всё — и тревога, и облегчение. Я подошла и крепко её обняла. — Спасибо, что была рядом, — прошептала я. — Всегда, — ответила она и, взглянув на нас всех троих, добавила: — Я пойду. Это ваше время. — Люция... — Завтра нагоню — готовься. А сегодня — вы, — мягко сказала она и вышла, прикрыв за собой дверь. Леви был тенью рядом. Даже в больнице он не отходил от меня ни на шаг, спал в кресле, несмотря на мои уговоры. Упрям, как всегда. Любим — как никогда. Я опустилась на диван, он укутал мои ноги пледом, проверил, удобно ли мне. — Я не бабушка, Леви, — попыталась я пошутить. — Не нужно кутать меня. Он хмыкнул: — После трепанации ты что-то между фарфоровой статуэткой и яичной скорлупой. Я рассмеялась. Как же не хватало этой легкости — без запаха антисептика и капельниц. Мы остались втроём. Дом будто выдохнул. Бэрон забрался рядом, обнял меня за талию. — Я так боялся... — Я знаю. Мне тоже было страшно. Но теперь всё позади, — я гладила его по волосам, и с каждым движением становилось легче. Леви смотрел на нас, стоя в проёме. В его взгляде было что-то неуловимое. Он подошёл, опустился рядом. Бэрон посмотрел на него и вдруг, ни слова не говоря, тоже обнял отца. Я видела, как Леви вздрогнул от неожиданности. Он никогда не умел справляться с такими моментами. Вечером я уговорила капитана пойти на пляж, уверяя, что меня не продует и все будет хорошо. Бэрон этому невероятно обрадовался. Песок был прохладным и мягким, как мука. Я медленно ступала босиком, позволяя воде лизнуть мои ступни. Как же я скучала по этому. По ветру. По солёному воздуху. По крикам чаек, что кружили в розовом небе. По самой жизни. Бэрон резво бежал впереди, высоко поднимая ноги, и вода весело разлеталась в стороны. — Смотри, мама! — крикнул он. — Папа, догоняй! Мы с Леви стояли по щиколотку в воде. — Хочешь, держись за меня, не за трость, — сказала я. — В другой день — да. Но не сегодня, — ответил он и взял меня за руку. Волны лениво катились к берегу, мягко омывая наши босые ноги. Мы отошли на сухой песок и устроились там. Я положила голову Леви на плечо и смотрела, как Бэрон дурачится, смеясь звонко и заразительно. Его смех был как солнце после долгого шторма. Сын… он — лучшее, что случилось со мной. Я всегда это знала. Инстинктивно я коснулась живота и слегка подтолкнула Леви локтем. — Скажем ему? Он кивнул: — Да. Бэрон, подойди. Сын тут же оказался рядом. Мы с Леви переглянулись. — Слушай, малыш... — мягко начала я. — Ты ведь знаешь, как сильно мы тебя любим, правда? — Конечно! — удивлённо посмотрел на нас Бэрон. Леви притянул его ближе, усадив между нами. — А теперь ты нам нужен ещё больше, — подхватил он. — Потому что совсем скоро... Он на мгновение замолчал и взглянул на меня. Я улыбнулась и закончила: — ...ты станешь старшим братом. Бэрон застыл. Ракушка, которую он вертел в пальцах, выскользнула из рук. — Правда?! — в его глазах вспыхнул свет. — По-настоящему? Не как Эддо, который говорит, что я ему «почти как младший брат»? Я рассмеялась. Леви, как всегда сдержанно, улыбнулся краем губ. — Самый настоящий, — подтвердил он. Сын задумчиво уставился в горизонт. — А кто? Мальчик или девочка? — Пока не знаем, — пожала я плечами. — А ты кого бы хотел? Он ненадолго задумался, потом уверенно произнёс: — Девочку. — Почему ты так решил? — приподняла я бровь. — Просто знаю. Её будут звать Но́ра. Мы с Леви переглянулись. — Нора? — переспросила я. Бэрон кивнул, уверенный в своём выборе: — Я читал в книге. Там был мальчик, который плыл на заколдованном корабле, а его сестру звали Элеонора. Кажется, имя означает «честь». Но оно слишком длинное. А Нора — короче, звучит мягче. И с нашей фамилией будет красиво. На мгновение воцарилась тишина. Леви медленно сжал мою ладонь. — Нора Аккерман, — произнёс он, будто пробуя имя на вкус. — Красиво, — прошептала я. — Очень. Бэрон улыбался, сияя от гордости. Мы сидели на берегу, глядя, как солнце опускается за горизонт. И в тот момент я почувствовала: всё будет хорошо. Нора будет расти в мире. В том самом мире, который мы выстрадали — ради неё.

***

Бэрон уснул почти сразу. Усталость после пляжа и разговоров о будущем сделала своё дело. Перед тем как провалиться в сон, он ещё пару раз пробормотал: «Нора... точно Нора», — и через минуту в комнате остались только его ровное дыхание и тихая ночь. Я прикрыла дверь и вышла в коридор. Леви ждал, прислонившись к стене. Мы не произнесли ни слова, просто смотрели друг на друга. Когда мы вошли в спальню, он первым сбросил рубашку и лёг на спину. Я устроилась рядом, положив голову ему на грудь, как делала тысячу раз до этого. Его рука обняла меня привычно и уверенно, пальцы медленно скользили по спине, убаюкивая. Я зарылась носом в его шею. Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Один раз. Потом ещё. И снова. — Я скучал по этому, — прошептал он, не переставая гладить меня. — Я тоже, — так же тихо ответила я. Мы просто лежали, молча. Он продолжал целовать — в волосы, висок, лоб, — осторожно обходя то место, где шрам, похожий на букву П, красовался на моем виске. Его ладонь была такой тёплой и сильной, что я чувствовала себя абсолютно защищённой. А потом он вдруг замер, убрал руку с моей спины... и положил её на мой живот. Я удивлённо подняла взгляд. Леви улыбнулся — по-настоящему, мягко. Затем наклонился и сказал: — Ну что, Нора... — он чуть склонился к животу, — нам с тобой нужно поговорить. Я не успела ничего сказать, как он осторожно поцеловал живот. — Пообещай, что никаких мальчиков, пока я жив… — добавил он, глядя вниз с серьёзным выражением лица. — И что будешь беречь маму до самого своего появления. Я тихонько засмеялась. Он снова поцеловал — ниже. — Леви... — начала я, но он даже не поднял головы. — Что? — спросил, чуть приподнимая бровь. В его глазах блеснуло что-то совсем мальчишеское. — Мне вообще-то пока нельзя заниматься любовью, — напомнила я, улыбаясь. Он моргнул, сделал вид, что удивился, и потянулся обратно ко мне, обняв крепко. — Ах да... — сказал он с видом полного раскаяния. — Совсем вылетело из головы. — Серьёзно? — я ткнула его пальцем в бок. — Забыл? — Абсолютно. — Он притянул меня ближе и шепнул на ухо: — Потому что ты слишком красивая. — Ага, с этим бледным лицом и шрамом на полголовы? — Я разве не говорил, что обожаю бледных? Я прыснула от смеха, щеки мгновенно вспыхнули. Он рассмеялся тоже — коротко, глухо, по-своему. Потом снова поцеловал меня в лоб. — Ладно, — голос стал мягче, серьёзнее. — Просто… скучаю. По тебе. По нам. — Я знаю... — я обняла его крепче. — И я тоже. — Тогда спи, кудрявая, — пробормотал он, устраиваясь поудобнее и обнимая так, чтобы я буквально растворилась в его объятиях. Вот бы каждая ночь была такой. Как эта.