Пока падают стены: Босиком по стеклу

Я чувствовала себя прекрасно. Да, головные боли случались часто, и бывали дни, когда я не могла подняться с постели — не было ни сил, ни желания. Но после таких вынужденных выходных обычно наступало облегчение, и я возвращалась к привычной жизни — с радостью, с благодарностью, с жадностью к каждому новому дню. Мы с нетерпением ждали появления Норы. Бэрон — потому что мечтал наконец официально стать старшим братом. Леви — как мне казалось, втайне надеялся, что с рождением дочери я смогу наконец приступить к лечению. Как говорил Мюррей, меня ждала операция по удалению опухоли и курс облучения. Анестезия обещала быть сложной, радиация могла задеть и здоровые ткани. Но даже зная всё это, я оценивала свои шансы как очень высокие. Простите, но другого выбора у меня просто не было. Почти всю беременность меня тянуло на клубнику и шоколад, и Люция была уверена: у неё будет крестница, не второй крестник. Она уже во второй раз застолбила за собой это почётное звание. Леви только просил её не учить дочку курить. Я, кстати, бросила — иначе и быть не могло. Хотя это, конечно, и так было понятно. Тем вечером в доме Аккерманов царило оживление — мы готовились к встрече старых друзей. Но была она не совсем обычной: Люция собиралась привести Мортена Локвуда — своего коллегу, который, по моему мнению, чересчур легко добился её расположения. Но не только она собиралась прийти не одна. Мюррей, мой близкий друг и по совместительству лечащий врач, тоже должен был быть с дамой. Они познакомились, как и положено медикам, на обеде в больничной столовой. Её звали Лотти Фогель. Медсестра. Заботливая, кроткая, с тихим голосом. Я уже знала её — называла Пушинкой. Невысокая, с медово-русыми волосами, собранными в идеальный пучок. Пряди выбивались только в конце действительно тяжёлого дня. Леви тем временем неспешно ходил по дому, наводя порядок с привычной невозмутимостью, но я-то видела — он немного нервничал. Шумные сборища были не в его вкусе, но он понимал: для меня это важно. Он поправлял подушки, убирал со столов лишние вещи, успокаивал Бэрона, который носился по дому, изображая корабль. — Не бегай, — сказал он, когда тот в третий раз промчался мимо. — И не трогай ножи. — Я корабль, папа! — ответил Бэрон, запрыгивая на диван. — Корабли тонут, — сухо заметил Леви, но в глазах его плясали тёплые искры. А затем запустил в сына диванную подушку. Аккуратно, конечно же. Я же на кухне завершала последние приготовления. Хрустящие крекеры с сыром и вялеными томатами — на закуску. Тушёная курица в сливочном соусе с травами и рисом — на горячее. Лёгкий салат с клубникой, фетой и мёдом. И, конечно, десерт — шоколадный торт, который я испекла сама, несмотря на протесты Леви. Он ворчал, что я слишком стараюсь, слишком устаю, и напоминал, что я вообще-то на сносях и больна. Тем не менее, когда на крыльце раздался первый стук, всё было готово. Бэрон первым сорвался к двери и распахнул её с таким азартом, словно это он устраивал приём. — Привет! — закричал он, увидев Люцию и Мортена. Люция рассмеялась и крепко обняла меня и Бэрона — своего любимого крестника. Мортен, высокий, сдержанный, но с открытым взглядом, вежливо пожал Леви руку, задержав её чуть дольше, чем принято. — Наконец-то лично знакомы, капитан Аккерман, — произнёс он. — Для меня это честь. О вас рассказывают, как о легенде. Леви Аккерман — сильнейший воин своего времени. Леви еле заметно повёл уголком губ. — А я думал, теперь я просто усталый старик, — ответил он сухо, но с лёгкой самоиронией. Мортен действительно казался гигантом рядом с Леви. Хотя, зная вкусы Люции… Её всегда тянуло на высоких, широкоплечих — возьмём хотя бы Мика или Эрвина. Следом пришли Мюррей и Лотти. Он громко поприветствовал всех, она — тиха, застенчива, держалась под руку и едва слышно пожелала доброго вечера. Её волосы сверкали в свете ламп, словно отлитые из золота. Последним появился Эддо. Как обычно — один, но абсолютно в своей тарелке. Бэрон, завидев его, тут же втащил вглубь дома. Пока взрослые рассаживались за столом, они смастерили из подручных средств «ловушку для глупых Йегеристов». Эддо смеялся, подыгрывая Бэрону, придумывая всё новые детали. Их смех наполнял дом. Когда все собрались за столом, разговоры лились свободно. Мортен не скрывал интереса к Леви: расспрашивал о прошлом, о разведке, о том, каково это — быть Аккерманом. Леви отвечал сдержанно, но было видно — ему это даже льстит. Особенно после того, как Мортен произнёс: — Честь сидеть с вами за одним столом, капитан. Люди вроде вас сделали этот мир возможным. Леви кивнул. — Да, без меня бы не справились. Даже без глаза, ноги и пары пальцев — всё ещё был способнее этих двух, — сказал он, откидывая голову с напускной самоуверенностью, а взглядом указывая на Мюррея и Эддо. В этом и был весь Леви Аккерман. Мортен рассмеялся, откинувшись на спинку стула. В его взгляде читалась та самая искра, которую я уже видела не раз — у тех, кто вырос на историях о войне. Искреннее восхищение, перемешанное с желанием дотронуться до легенды. — Но ведь… быть Аккерманом — это почти как проклятье, да? Быть обречённым служить… не иметь выбора… — Мортен слегка подался вперёд. — Вы когда-нибудь хотели отказаться? Просто… бросить всё? Он говорил тихо, ровно, но в его вопросе было не просто любопытство. Это была проверка. Почти вызов. Леви замолчал на мгновение. Я встретилась с ним взглядом, стараясь сказать без слов: можешь послать его куда подальше — никто и слова не скажет. Но он ответил. Спокойно, почти шёпотом: — Это был мой путь. Предназначение, если хочешь. — Он не отводил взгляда от Мортена. Потом посмотрел на меня, затем — на Бэрона, который в углу изображал битву с Эддо. — А теперь… теперь я свободен. Я сделал всё, что должен был. Не всю же жизнь горло резать каждому встречному. — Но вы резали, — мягко вставил Мортен, будто стараясь завести разговор дальше, к боли, к прошлому. Он постукивал пальцами по бокалу, как будто что-то рассчитывал. — Значит, именно семья вас держит? — спросил он с подчеркнутой мягкостью. — Именно, — кивнул Леви. — У кого есть «зачем» жить — выдержит любое «как». Мортен склонил голову, будто запоминая. — Это… достойно. Вы — один из последних защитников. Надеюсь, беда больше не вернётся. — Я больше не капитан, — спокойно сказал Леви. — Тогда… просто Леви? — Просто Леви. Мортен улыбнулся. Но в его взгляде исчезла прежняя искренность. Там мелькнула тень. Он что-то понял. Семья — слабое место не-капитана Леви. — Я вам завидую, — сказал он. — Не тому, через что пришлось пройти. А тому, что у вас есть сейчас. Люция говорит, у вас образцовая семья. — Удивительно, что ты понял это до свадьбы. Уже плюс. Я о том, что семья — это всё, — усмехнулся Леви. Люция прыснула со смеху и пихнула Мортена в бок. Он взглянул на неё с теплотой, но тут же вернул взгляд к Леви. И тут разговор плавно сменил направление. — Через месяц! — ответили хором Мюррей и Лотти на вопрос, когда мне рожать. — Мы всё знаем, — с гордой улыбкой добавил Мюррей. — Иногда даже лучше Тины. — Почему это? — удивился Мортен. — Я — её хирург. Принимал и первые роды, — сказал он, отпивая из бокала. Бровь Мортена взлетела. — Странно, да. Но такова дружба нашей четвёрки, — усмехнулся Мюррей. Я вынесла десерт — тот самый торт, над которым трудилась весь день. Атмосфера стала почти домашней. Люция, как всегда, не могла удержаться: театрально хлопнула в ладоши и сказала: — Раз уж мы все здесь… Мы с Мортеном хотим кое-что объявить. Мортен приобнял её. — Мы женимся! Дом на мгновение замолчал, прежде чем взорваться радостными возгласами. — Наконец-то! — сказала я. — Поздравляю. Ты нашла идиота, который будет с тобой жить. Можно надеяться, что твоя туша не будет больше так часто сидеть на моём пороге? — пробурчал Леви с редкой мягкой улыбкой. Мортен был слегка озадачен, но я его успокоила — это обычное проявление привязанности. А тут Мюррей, не желая отставать: — Эй, вообще-то мы с Лотти тоже женимся! — Завидуешь, что они первые? — засмеялась я, бросив в него салфетку. — Завидую? — притворно возмутился Мюррей. — У нас будет самая весёлая свадьба! Смех прокатился по дому. Только Эддо поднял руки, изображая драму: — Ну вот. Один остался. Брошенный. Последний одиночка. Но Бэрон поднял голову от своего корабля и серьёзно сказал: — Ты не один, Эддо. Я твой напарник. — Спасибо, парень, — Эддо был тронут. — Только не сбеги с первой девчонкой из класса. — Мне нравится Мара. Но, думаю, она влюблена в Феликса. Так что я тоже одиночка. И капитан своего корабля, который не смогу бросить, — ответил Бэрон, и дом снова наполнился светлым, счастливым смехом.

***

Нора решила появиться на свет раньше времени и в самый ужасный из возможных дней. С неба лил такой ливень, что, протяни руку — и не увидишь её сквозь водяную пелену. В доме было сыро и прохладно. Мы с Леви как раз меняли постельное бельё, когда я почувствовала ту самую знакомую, глухую боль внизу живота и, не сказав ни слова, опустилась прямо на только что заправленную простыню. Капитан бросил на меня быстрый, вопросительный взгляд. Я просто кивнула — его дочь решила появиться сегодня. Я лежала на кровати, считая промежутки между схватками. Ехать в больницу сразу не хотелось — было отчётливое предчувствие: домой я вернусь не скоро. Леви сидел рядом, что-то бормотал про дыхание, про «вдох — выдох», и всё в таком духе. Я тихо напомнила ему, что роды — это не поход в цирк и не аттракцион. — Капитан… прошу, пусть это будет последний ребёнок, который вылезает из меня, — взмолилась я, стиснув зубы. — Ну, если ты больше не станешь придумывать никаких «идей»... тогда ладно, — усмехнулся он и бережно промокнул мой лоб влажным полотенцем. Я не успела как следует отдышаться после очередной схватки, как всё в один миг изменилось. Боль стала другой — острее, глубже, она захлестнула меня, будто изнутри что-то щёлкнуло. И в следующую секунду всё вокруг стало размытым, как в водовороте. — Леви… что-то не так, — прошептала я, теряя связь с реальностью. — Чёрт… я же говорил, нужно было сразу звонить в скорую! — выругался он и бросился вниз так быстро, как мог, хватая телефон, набирая заветный номер, при этом продолжая ругаться сквозь сжатые зубы. Потом всё завертелось. Я пришла в себя уже в карете скорой помощи. Леви крепко держал меня за руку. Рядом, слипшимися от сна волосами, сидел Бэрон — кое-как одетый, с курткой наизнанку. Оставить его дома одного было невозможно. Потом — снова пустота. Когда я очнулась вновь, над мной склонился Мюррей. На его лице не было и тени прежней расслабленности — только сосредоточенность и тревога. — Давление зашкаливает. Ждать больше нельзя. Сосуды могут не выдержать, ребёнок может запутаться в пуповине, — бросил он кому-то, а потом посмотрел в глаза Леви. — Мы идём на экстренное кесарево. Сразу после — операция. Состояние критическое. Если потянем хоть немного — мы её потеряем. Мне нужно твоё согласие. Я увидела, как лицо Леви застыло. Он не спорил, не задавал вопросов. Только смотрел на меня — как будто прощался. Хотя я знала: он не может позволить себе по-настоящему переживать. — Всё будет хорошо, — прошептала я, когда каталка двинулась по коридору, но голос мой уже тонул в шуме суеты. Когда двери операционной захлопнулись, Леви остался в пустом коридоре. Он опустился на скамью, прижав кулак к губам. Сидел и смотрел на ту самую дверь, словно взглядом хотел вырвать меня из лап смерти и унести подальше отсюда, туда, где всё спокойно. Прошло какое-то время. Двери отворились, и изнутри вышла Лотти. В её руках, осторожно прижатый к груди, был крошечный свёрток в розовом одеяле. На её лице была усталость… и свет — свет новой жизни. — Всё прошло хорошо, — сказала она тихо. — Она родилась немного слабой, но живой. Обвитие пуповиной — трижды. Могло повредить мозг из-за гипоксии, но Мюррей успел. Она очень тихая. Сейчас спит. Леви подошёл ближе. Но на руки дочку брать не стал. Просто смотрел. Я не знаю, что творилось у него в голове. Большинство отцов, когда у них рождаются дочери, сразу чувствуют нечто особенное — зов, ответственность, нежность. Возможно, Леви почувствовал бы то же самое… если бы я не лежала в этот момент на операционном столе. Я старалась не думать об этом, но всё же — может быть, в глубине души он винил дочь. За то, что лечение отложили. За то, что рисковали. Девять месяцев назад я сделала свой выбор. Леви поддержал его. Но, возможно… не всей душой. Лотти поняла. На его лице не было радости — и она понимала, почему. — Эй, Леви, — она положила ему руку на плечо. — С Кристиной всё будет хорошо. Ты же знаешь. Она — в надёжных руках. Мы все бы доверили Мюррею свою жизнь. Он взглянул на неё с благодарностью. — Нора, — прошептал он, глядя на ребёнка. Потом осторожно коснулся лба дочери. — Это Нора Аккерман. Он говорил твёрдо, почти как приказ: — Запиши это. В свидетельстве. Везде. Она — Нора Аккерман. Лотти кивнула, не скрывая слёз, и ушла в комнату для новорождённых. А Леви снова посмотрел на двери операционной. — Вернись, кудрявая, — сказал он почти беззвучно. — Вернись ко мне. Пожалуйста… Через некоторое время к нему подошёл Бэрон. Сбежал от присматривающих за ним медсестёр. Он молча сел рядом, крепко сжимая в руках самодельный бумажный кораблик, и тоже уставился в ту самую стену, которая теперь отделяла его от матери. — Пап, а Нора уже родилась? — спросил он тихо. Леви не ответил. Не сразу — слишком глубоко он ушёл в свои мысли. — Пап?.. — Бэрон ткнулся лбом ему в плечо. — Мм? — Леви наконец обернулся. — Нора… она уже здесь? — Да, малыш. Хочешь её увидеть? — Леви натянуто улыбнулся и положил ладонь на его голову. Бэрон энергично закивал, и Леви взял его за руку. Вместе они пошли в соседнее крыло, в помещение для новорождённых. У стеклянной стены они остановились. За прозрачной перегородкой, в мягком розовом одеяле, спокойно спала Нора Аккерман. — Папа… это она? — Она, — тихо ответил Леви, обнимая сына за плечи. — Такая маленькая… — прошептал Бэрон, не отрывая взгляда от комнаты. — Это точно Нора? — Самая настоящая, — слабо улыбнулся Леви. — Ты теперь её старший брат. Бэрон кивнул серьёзно, как взрослый. — Слушай, малыш, — Леви опустился на корточки, повернув сына лицом к себе. — Пообещай мне: ты будешь за ней присматривать. Я — за мамой, а ты — за Норой. Мы же с тобой парни. Надо защищать своих девчонок. Бэрон вытянулся. — Слушаюсь, капитан! — он вскинул кулак к груди, точно так же, как мы когда-то на Парадизе. Леви усмехнулся. — Это не приказ. Просто… следи, чтобы она не разбивала коленки. И не подпускай к ней идиотов. — Да, пап. Хорошо. А ты… не дай маме умереть. Ладно? Капитан замер. Бэрон смотрел на него широко раскрытыми глазами — без наивности, с детской прямотой. Не моргая. О, милый, как же тяжело сейчас твоему отцу — дать тебе обещание, в котором он не может быть уверен. Леви притянул его к себе. — Я постараюсь, — прошептал он, крепко обняв сына. Так они и стояли — перед стеклом, за которым мирно сопела в розовом коконе Нора. Даже сейчас, даже когда его дети были в безопасности, Леви чувствовал пустоту. Потому что сердце его оставалось там — за дверьми операционной. Где шла битва за ту, ради которой вообще была вся его жизнь последние лет двенадцать. — Вернись, кудрявая. Просто вернись…