Пока падают стены: Босиком по стеклу

Операция длилась почти десять часов. Десять. Но для Леви это были не часы — это была бесконечность. Вечность, в которой время перестало быть линейным. Он то сидел, сгорбившись на скамейке, то укладывал голову Бэрона себе на колени, чтобы тот хоть немного подремал, то просто стоял у стены в коридоре, уткнувшись лбом в холодный бетон, вслушиваясь в гул и в тиканье часов, которое отдавало в висках. Иногда он подходил к стеклу, чтобы взглянуть на Нору. Она спала. Такая крошечная, с крошечными кулачками, прижатыми к груди. Её кормили из бутылочки — смесью, потому что грудного молока не будет. Лотти объяснила это ещё в самом начале: облучение, реабилитация — всё сделает кормление опасным. Леви тогда ничего не сказал. Просто кивнул. Всё, что не касалось вопроса «выживу я или нет», — больше не имело значения. Бэрон тоже молчал. Он не засыпал, но и не тревожил отца вопросами. Лишь изредка поглядывал на Леви, потом опускал глаза в пол, изучая холодный кафель, или наблюдал за снующими туда-сюда врачами, будто пытаясь понять: где здесь ответ? — Она выживет, да? — тихо спросил он однажды, не глядя в глаза. Леви не ответил сразу. Только через несколько секунд хрипло выдохнул: — Да. Когда двери операционной, наконец, распахнулись, Леви поднялся резко, будто ему нанесли удар. Мюррей вышел. Уничтоженный. На его лице не осталось и следа от прежней уверенности, ни капли обычной лёгкости. Он снял маску — и молчал. — Ну? — спросил Леви, глухо, как будто голос его шел откуда-то из глубины. Мюррей взглянул прямо, устало: — Сердце запускали дважды. Она потеряла много крови ещё на этапе кесарева. Но не оперировать было невозможно. Ты сам всё понимаешь. Бэрон вскинул голову. Леви не шелохнулся. — Переливание было необходимо. К счастью… кровь нужной группы нашлась. Сейчас ей поставили катетер. Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя весь этот день. — Сейчас она… жива. Очень слаба. Организм выжат. Давление скачет. Пока мы не можем сказать, выберется ли она. Гарантий нет. Слово жива должно было стать облегчением, должно было выстрелить внутри радостью — но нет. Оно прозвучало, как тонкий лёд под ногами: один неверный шаг — и провал. — Можно к ней? — спросил Леви. Это был не голос капитана, не голос солдата. Это говорил человек, у которого рушился весь мир. Мюррей покачал головой. — Пока нельзя. Она в глубокой седации, на морфии. Но… — он на мгновение задумался, — если всё стабилизируется, может быть через пару часов. Леви стиснул зубы. Кивнул. Не сказал ни слова. Медленно прошёл по коридору и, уставившись в тёмное больничное окно, опёрся обеими руками в подоконник. Он стоял так, тяжело дыша. Он был на грани. Даже Бэрон почувствовал это — и подбежал, вцепившись в его рукав, испуганно. — Папа… — позвал он, почти шёпотом. — Папа, она же… Леви резко обернулся, инстинктивно, как на сигнал тревоги, но, увидев сына, тут же смягчился. Он опустился перед ним, обняв крепко, как будто удерживая не только его, но и себя самого. Бэрон уткнулся лицом в его плечо. — Мама сильная, — прошептал Леви. Голос его был хриплым, изломанным, но в нём появилась твёрдость. — Она никогда тебя не оставит. Он закрыл глаза, прижимаясь к сыну, уткнувшись в его мягкие, кудрявые, как у меня, пахнущие детством волосы. — Чёрт возьми, Тина… не смей умирать.

***

Ночь тянулась вязко, как мёд на морозе, мучительно медленно. Бэрон давно спал в комнате для родственников, крепко обняв подушку — как будто она могла защитить его от тревожных снов. Нора — в своём тёплом коконе, под присмотром медсестёр, в палате для новорождённых. А Леви всё ещё сидел в коридоре, сгорбившись, уткнувшись локтями в колени и опустив голову. Он не знал, сколько прошло времени. Часы больше не имели значения. Когда в коридоре вновь появился Мюррей — вымотанный, в мятом халате, с заспанным взглядом — Леви сразу выпрямился. Вопроса не последовало. Он просто смотрел. — Стабилизировали. Перевели в палату, — коротко сказал Мюррей. — Можешь зайти. Она в медикаментозном сне. Ничего не скажет, не услышит. Леви кивнул. Мюррей уже собирался уходить, но Леви вдруг резко схватил его за рукав халата. — Я не умею сходиться с людьми. Но хочу, чтобы ты знал… — он посмотрел Мюррею прямо в глаза. — Я благодарен. Тебе и Лотти. С этого дня я в долгу перед тобой. Мюррей слабо, почти утомлённо, улыбнулся и обнял капитана. — Капитан Аккерман у меня в долгу, — Мюррей устало улыбнулся. — Сейчас поеду домой. Надо умыться, переодеться. Вернусь через пару часов. Если хочешь, могу заодно захватить тебе и Бэрону что-то из дома. Вы здесь уже сутки. — Да, спасибо, — Леви протянул ему ключи и коротко объяснил, что взять. Мюррей хлопнул его по плечу и ушёл. А Леви не сразу пошёл в палату. Он открыл дверь медленно, как будто опасался расплескать ту тишину, что стояла внутри. Палата была тёмной и тихой, с потолком, который казался слишком высоким для человеческих страданий. Стены, выкрашенные в серо-зелёный цвет, выцветали ближе к полу, будто смирились с тем, что тут не смеются и не кричат, а если и кричат, то только от боли. У изножья кровати стоял металлический штатив с капельницей — стеклянной, тяжёлой, с изогнутой трубкой, по которой медленно сочилась жидкость. Рядом — старомодный прикроватный столик из тёмного дерева, покрытый трещинами и следами от горячих кружек. Воздух пах хлоркой и влажной простынёй, которую меняли не каждый день. Где-то за стеной слышался скрип тележки, и чьи-то шаги глухо отзывались по линолеуму, плавно перетекающему в больничный кафель. Электрический свет под потолком был выключен — вместо него у кровати тускло горела лампа с матерчатым абажуром. Она отбрасывала дрожащую тень на мое лицо, бледное и почти прозрачное. Голова была частично забинтована, повязка туго стягивала лоб и затылок. Там, под слоями марли, скрывался свежий шов — изогнутая дуга тянувшаяся над виском до самого затылка, как молчаливое напоминание о том, что кто-то проник туда, куда не должен был. Волосы сбрили неровно, и кожа на виске краснела от раздражения. Я дышала медленно, с трудом, грудная клетка вздымалась и опадала, будто мне самой приходилось уговаривать каждую клетку продолжать жить. На столике стояла стеклянная бутылочка с морфином, а под ней лежал журнал наблюдений — листы в нём были исписаны выверенным почерком Мюррея и чьими-то еще неровными каракулями, с пометками времени, температуры, реакций. Часы на стене тикали глухо и слишком громко, как будто подчёркивая, что время идёт, а я — пока нет. Леви подошёл к кровати, придвинул стул, убрал на спинку аккуратно сложенный плед. Присел. Взял мою ладонь — холодную, не отвечающую. Сжал её. Как будто мог согреть. — Рад, что ты жива, кудрявая. Знаю, ты меня не слышишь… Я просто… просто ждал, когда смогу снова до тебя дотронуться, — он наклонился, уткнувшись лицом в мою руку. — Нора — вылитая я. У тебя будет очередной повод для подколов. Бэрон счастлив быть старшим братом. Они ждут тебя. Мы ждём тебя, Кристин. Он поднял голову. В его уцелевшем глазу блеснула слеза. Он смотрел на моё лицо, затенённое абажуром. На лицо, которое стало чужим и всё же оставалось самым родным. — Вернись, — прошептал он. — Я обещаю больше не спорить. Обещаю радоваться, когда Люция будет у нас в гостях и вы будете ржать на крыльце до полуночи. Обещаю, что мы будем чаще вдвоём. Он сжал мою ладонь крепче. — Прости… если когда-то был резок. Если молчал, когда ты ждала слов. Если не обнял, когда надо было просто обнять. Он отвёл взгляд, стиснул зубы. На миг замер. — Будь проклят этот долбанный рак… — выдохнул он. — Какой я, к чёрту, герой без тебя? Ты дала смысл этой проклятой борьбе. Подарила мне шанс. Я… я ведь не умею жить без тебя. Я просто олух, который всё ещё не знает, как это — быть счастливым без тебя рядом. Он замолчал, уткнувшись лбом в мою ладонь. Несколько секунд. Или вся жизнь. И тогда — что-то изменилось. Едва заметно дрогнуло моё веко. Тень ресниц качнулась на щеке. Пальцы, сжатые в его ладони, чуть напряглись. — Кудрявая?.. — выдохнул он. Он мог бы списать это на усталость. На галлюцинации. Но нет. Он знал. Сквозь туман лекарств, сквозь боль, сквозь ту грань, за которой уже ничего нет — я сделала выбор. Я выбрала путь назад. К нему. Он понял. Побыл ещё немного рядом — просто сидел, держа мою руку. А потом тихо поднялся, поправил плед на стуле и пошёл проведать детей. Бэрона — в комнате для родственников. Нору — в отделении новорождённых. А в палате всё так же стоял стул. Пустой. На его спинке оставался след чужого тепла. Того, кто знал: я вернусь.