Пока падают стены: Босиком по стеклу

Пять лет прошло с того дня, как меня выписали. Слово «выписка» тогда звучало как освобождение. Будто меня приговорили к пожизненному заключению, а потом отпустили раньше положенного срока за хорошее поведение. Но при этом я не была виновна в том, за что отбывала наказание. На деле моё «освобождение» стало лишь началом следующего этапа. Тихого, изнуряющего. Войны с тенью, которая сидела во мне — глубоко, молчаливо, упорно. Облучение началось через неделю после выписки. Я не думала, что оно будет таким. Меня клали в специальную палату — холодную, обитую металлом. Вокруг — техника, как из фантастических книг: массивные аппараты, направленные на мою голову, будто орудия. Перед процедурой мне делали отметки на коже — синие точки, по которым выравнивали излучение. Я лежала неподвижно, как мишень. Иногда молилась. Иногда просто закрывала глаза и считала вдохи. Пахло озоном и железом. Вокруг гудело. Через три недели начали выпадать волосы. Сначала я заметила их на подушке утром. Потом — клоки в руках, когда мыла голову. Потом — всё. Я побрилась сама, в ванной. Леви держал зеркало, а я — машинку. Мы не говорили. Но он стоял рядом. Как всегда. До самого конца. На следующее утро я повязала платок. Сначала — чтобы скрыться от людей. Потом — как будто бы от самой себя. Страшно принимать себя… такой. Брови тоже исчезли. А потом — ресницы. И кожа на лице стала бледной, как у мраморной статуи — только не величественной, а усталой. — Ну, — протянул Леви, когда я вышла из спальни в рубашке, в платке, с пустым лицом. — Теперь ты похожа на преступницу из марлийской хроники. Ту, что устроила восстание и сбежала из тюрьмы, перевернув охранный пост с одного удара. Я села на кровать и уставилась в пол. — Очень мило. Я как раз хотела вдохновить тебя на новые подвиги. Он сел рядом. Молча. Потом наклонился и ткнулся лбом в моё плечо. — А если серьёзно — ты для меня самая красивая. Всегда была. Даже без бровей. — Леви… — я слабо засмеялась. — Что? Ты думаешь, я полюбил тебя за брови? — он чуть отстранился, смерил меня взглядом. — Они, конечно, были неплохие. Особенно левая. Я расплакалась — от смеха и от боли, от благодарности и слабости. Он просто взял меня за руку. — Пока ты тут, — сказал он. — Пока ты живая — всё в порядке. Остальное, прости, вторично.

***

Волосы на голове немного отросли — спустя два года. Я стала снова больше походить на себя. Ремиссия достигнута. Я не развалилась на куски и продолжаю жить. Да, нет абсолютно никаких гарантий, что мне удастся дожить до старости, но мы всей семьёй радуемся каждому мгновению, которое удалось вырвать из лап старухи с косой в этой тяжёлой борьбе. Иногда я рассматривала свои отрастающие волосы и думала о том, как же мне всё-таки повезло. Да, было сложно, но всё получилось. И Люция знала это. Именно поэтому они с Мортеном всё откладывали свадьбу — до тех пор, пока я окончательно не победила болезнь. — Не начнём ничего даже планировать, пока ты не будешь стоять на ногах, — говорила подруга упрямо, как всегда. — Вся семья должна быть в сборе. И настроение должно быть радостным, а не вот этим, — добавляла она, махнув рукой, будто отгоняя прошлогодние тучи. Они ждали два года. До ремиссии. До тех пор, пока я не вернулась к жизни по-настоящему. И когда она, наконец, позвала меня одним из вечеров, притащив образец ткани для платья и коробочку с брошью, усыпанной камнями, — я поняла: теперь правда можно. Свадьба была яркой, почти солнечной, хотя день выдался облачным. Церковь — маленькая, с деревянными лавками и узкими окнами, из которых пробивался мягкий свет. Люция шла по проходу медленно, в платье цвета топлёного молока, с букетом из сухих полевых цветов и пшеничных колосьев. На ней не было фаты — она посчитала, что не хочет прятать лицо. Всё должно быть видно: и её слёзы, и её улыбка, и глаза, в которых отражался сам Мортен. Он ждал у алтаря, в тёмном строгом костюме, с чуть неловкой улыбкой и руками, которые всё время тянулись поправить воротник. Я сидела рядом с Леви. Он держал мою руку и бормотал что-то про то, как рад наконец-то сплавить подругу нормальному парню. А на коленях у меня сидела Нора — серьёзная, в льняном платье, с белой лентой, которую она сама повязала себе на голову. Рядом — Бэрон. Высокий, совсем недавно ему стукнуло шестнадцать. В пиджаке и с таким взглядом, в котором было слишком много мудрости для его лет. Да, насчёт роста моего сына — он уже перерос меня, а Леви и подавно. Поэтому Бэрон часто слышал от отца, что он — оглобля и вымахал уж слишком. Церемония была короткой, тёплой. Когда они обменялись кольцами, Люция оглянулась на нас — на меня, на Мюррея, на Эддо — и улыбнулась как человек, который, наконец, исполнил свою давнюю мечту. Тут стоит сказать вам кое-что важное. Когда я помогала Люции собраться на церемонию, и она стояла в своём свадебном платье перед зеркалом, то попросила меня достать письмо и дневник Эрвина, которые прятала под матрасом. Когда я протянула ей вещи нашего бывшего командора, она прочитала вслух: «Мечтай о лучшем мире. Не позволяй этой мечте умереть. Живи так, чтобы не было стыдно. Это будет нашей победой. Если когда-нибудь ты найдёшь кого-то, кому сможешь доверить сердце, не бойся. Не опоздай». Глаза Люции намокли, и она замахала руками перед лицом, стараясь не расплакаться. — Так странно, Кристин… Я всегда думала, что мне просто не суждено найти кого-то. Или что они так и будут умирать. Знаешь, я даже волосы остригла перед свадьбой — чтобы были точно такие же, как тогда… когда Эрвин был жив. В память о нём… — она чуть коснулась прядей у лица. Я обняла её. — Каждый твой шаг вёл тебя к этому дню. Так пусть он будет самым-самым счастливым, — я улыбнулась и вытерла ей слезу, оставившую предательскую дорожку на только что припудренной щеке. После церкви праздник продолжился в доме. В том самом — где когда-то Эддо, Мюррей и Люция решили жить втроём. Задолго до того, как появились Мортен и Лотти. И, по правде говоря, всем уже стало тесно. Поэтому Мюррей всё никак не решался предложить своей даме переехать к нему от её родителей. Кухня была заставлена пирогами, закусками, компотами — пахло жареным мясом, мёдом и вареньем. Во дворе развесили фонари, и когда стемнело, они зажглись мягким светом, как звёзды в крошечном семейном небе. Музыку включили с патефона, и Мортен пустился в танец с Ирэн — моей мамой — под смех всей веранды. Моя мама приехала с Парадиза — постаревшая, с серебром в волосах, но с тем же крепким голосом и гордой осанкой. В этот день она много плакала — от счастья, от облегчения, от того, что снова была с нами. Приехала и Клодия — сестра Люции. Всё такая же резкая, язвительная, но в глубине души сентиментальная. Она угощала Бэрона, Мару и Феликса вишнёвым ликёром, пока я не отобрала бутылку, пригрозив сослать её обратно на Парадиз немедленно. А ближе к полуночи Люция, сидя у камина в своём свадебном платье, вдруг сказала: — Мы с Мортеном съезжаем. Взяли квартиру в городе. Большую. Светлую. Мюррей поднял голову от бокала и выдохнул: — Тогда, может, Лотти переедет сюда? И тебе будет спокойнее, Люци. Она кивнула: — Я не хочу, чтобы дом пустовал. Он должен жить. А раз у вас больше не будет тут меня, то девушка всё-таки нужна. Кто-то же должен за вами приглядывать. Эддо рассмеялся: — Этот дом никогда не будет пустым. Здесь всё слишком… наше. И правда. Он был полон голосов. Слёз. Смеха. Историй, запахов, пыли, трещинок на стенах. Он был живой. И в тот вечер, под свет бумажных фонарей, я почувствовала: а жизнь-то продолжается.

***

Спустя месяц после свадьбы Люции и Мортена в доме друзей снова звучала музыка. Только теперь — тише. Мюррей и Лотти решили сыграть своё торжество камерно. Без громких тостов, без множества гостей, без фонарей во дворе. Всё — только для своих. Для тех, кто знал их по-настоящему. Кто помнил, как они впервые переглянулись на обеде в больничном буфете. Кто слышал, как Лотти однажды сказала: — Он улыбается так, будто у него в сердце аптечка, и он готов залечить даже твои мысли. Был осенний день, но тёплый. Золотые листья кружились над дорожкой, словно кто-то сверху решил добавить декора. Мы собрались в саду — просто, под открытым небом. На стульях — только мы. Я, Леви, дети, Люция с Мортеном, Эддо, мама, Клодия. И ещё несколько человек из их прошлого, пришедших не из вежливости, а от настоящей привязанности. А потом вышла она — наша Пушинка. Её платье было почти невесомым: тонкий слой светло-голубого тюля поверх сливочного шёлка, похожего на росу. Оно не блестело — оно светилось изнутри. Рукава спадали мягко, как облако, а по подолу шёл тонкий вышитый узор — почти незаметный, словно его нарисовал ветер. На голове — венок из мелких колосков и вереска, вплетённый в волосы. В руках — не букет, а маленький свиток с травами: ромашка, иссоп, лаванда. Она шла к Мюррею, и казалось, будто ступает не по земле, а по воздуху. Он ждал её с таким выражением лица, что даже Леви наклонился ко мне и тихо сказал: — Надеюсь, я смотрю на тебя точно так же. Они не произносили клятв. Только взялись за руки. И Мюррей сказал — тихо, но отчётливо: — Лотти, я буду для тебя стеной, которая убережёт от всего. Она ответила: — А я — домом, где твоему сердцу всегда будет спокойно. Мы плакали. Почти все. Даже Клодия утирала уголки глаз и бурчала: — Тьфу, сентиментальные... А ведь раньше все были такими сухарями. После короткой церемонии мы зашли в дом — тот самый, который они теперь могли звать своим. Люция и Мортен уже съехали, и всё внутри будто выдохнуло: стало проще, просторнее, как будто стены, наконец, поняли, кто здесь теперь главный. Ужин был скромным — тушёная рыба, тёплый хлеб, сыр, яблочные пироги, чай с мятой и мёдом. Лотти — всё ещё в платье — сидела у окна и перебирала верёвочку на баночке с вареньем. Мюррей поставил рядом свою руку — без слов, без жестов. Просто так. А потом они вместе вышли во двор. И вдруг Лотти подняла руки и закружилась, будто ловила последние листья. Её платье колыхалось, как паутина на ветру. А Мюррей смотрел и улыбался так, как улыбаются те, кто уже нашёл всё, что искал.

***

Рассказав вам немного про своих друзей, вернусь всё же к семье. В особенности — к самой младшей в ней. Нора росла тихой. Не замкнутой — именно тихой. Такой, от которой не ждёшь криков, истерик, шалостей. Она словно с самого рождения всё понимала. Не спрашивала — наблюдала. Не спорила — запоминала. Вылитый Леви. Даже выражение лица было таким же: сосредоточенность, будто всё в мире нужно сначала рассортировать по полкам, прежде чем реагировать. А как она была на него похожа внешне… Глядя на нас, сразу можно было сказать: Бэрон — мой сын, а Нора — папина дочка. Хоть Леви и держался с ней немного холодно, но будто именно так ей и было нужно. В год она из кубиков сложила своё имя. Без подсказки. Просто села на полу, расставила деревянные буквы и — Н-О-Р-А. Я тогда смотрела на это и не могла поверить: — Какая ты молодец, — растерянно сказала я. Она посмотрела на меня снизу вверх — серьёзно, как будто хотела сказать: «Ну а что ты хотела, мама?» К трём годам Нора уже решала простые примеры, щёлкая их в уме, как семечки. Однажды вечером, сидя на ковре в гостиной, она пересчитывала пуговицы на своей кофточке: — Раз, два, три, четыре, пять… — А если убрать две? — спросила я, улыбаясь. — Тогда три. — А если прибавить ещё одну? — Будет четыре, — сказала она строго, даже не глядя на меня. — А если всё вместе умножить на два? Она задумалась, шевеля губами. — Значит, сначала у нас было пять. Минус два — это три. Плюс один — четыре. Четыре на два — восемь. Ответ — восемь. — Молодец! — восхитилась я. Нора только пожала плечами. — Это несложно. Просто ты всё время путаешься, мама. Сначала надо запомнить, что получилось, а уже потом считать дальше. Леви лишь пожимал плечами. Нора не терпела логических дыр. Не переносила «на потом» и «как-нибудь». Всё — сейчас, точно, по порядку. Леви слушал её рассуждения с удивлённым прищуром, а потом уходил на кухню и шептал: — Иногда я её боюсь. В хорошем смысле, конечно. — Да уж. Она впитала все твои дурные качества, — съехидничала я. — Ладно, шучу. Просто Нора удивительная… Иногда даже кажется, что она слышит то, что я думаю. К пяти годам дочка перечитала половину библиотеки в доме. Даже ту часть, что я отложила «на потом», когда подрастёт. И стихи, и военные мемуары, и старые карты с подписями на полях. Её любимая книга — «Тихий лес» с гравюрами. Она сидела с ней в кресле по вечерам и шептала фразы под нос, пока Леви расчёсывал ей волосы. — Пап, мам, а как это — умирать? — спросила она однажды, когда мы укладывали её спать. К слову, ей досталась бывшая комната Бэрона, а он сам добровольно перебрался на чердак — сказал, что там ближе к звёздам. Мы даже достали ему телескоп, настоящий, с медным корпусом. Теперь по ночам он записывает в блокнот названия созвездий и порой так долго не спит, что Леви ворчит, будто растит себе второго Ханджи. Я села на край её кровати и бросила на капитана обеспокоенный взгляд. — Малышка, откуда у тебя такие мысли? Нора подтянула одеяло к подбородку и ответила абсолютно серьёзно, как всегда, когда говорила о вещах, которые другие дети обычно не замечают: — Я стала замечать, что всё вокруг — это череда жизни и смерти. Цветы вянут, но растут новые. Листья падают, а потом появляются новые. Люди же тоже — старые умирают, рождаются новые. Капитан тоже присел рядом. Смотрел на неё с той самой мягкостью, которую он прячет от всех, кроме нас. Он провёл пальцем по её лбу, будто стирал складку сосредоточенности. — Вообще, тебе рано об этом думать. Но, учитывая, что быть ребёнком тебе не хочется и ты рвёшься знать всё…. То слушай, — сказал он. Он говорил медленно. Без украшений. Как всегда. — Умирать — это когда тело останавливается. Когда человек больше не дышит, не двигается, не говорит. Это часть цикла. Да, как ты сказала: листья падают. Цветы вянут. Но главное — что-то остаётся. То, что нельзя потрогать руками. Нора смотрела на него внимательно. Не перебивала. — Умирает тело, — продолжил он. — Но не любовь. Не память. Не поступки. Всё, что ты сделала хорошего, всё, что чувствовала, всё, что отдала другим — оно живёт дальше. Иногда — в других людях. Иногда — просто в мире. И если тебе повезло — в тех, кто тебя любит. Я положила ладонь на её одеяло. — Это не страшно, Нора. Страшно — не жить по-настоящему. Не слушать, не любить, не чувствовать. А умирать… Это просто уход. Как вечер уходит в ночь. Не конец. Нора долго молчала. Потом спросила: — Значит, если кто-то умирает, он становится… частью тех, кто остался? Леви кивнул. — Именно. Иногда — голосом в голове. Иногда — теплом в груди. Иногда — тем, как ты говоришь, смеёшься, смотришь на мир. — Тогда я вас никогда не забуду, — сказала она просто. — Даже когда вы будете звёздами. И прижалась к подушке, свернувшись клубочком, как котёнок. Леви поправил край одеяла: — Надеюсь, тебе не придётся это проверять ещё очень, очень долго. Я поцеловала её в висок: — Спи, моя звёздочка. Завтра будет новый день, полный твоих невероятных исследований и открытий.