Пока падают стены: Босиком по стеклу

В доме висела гробовая тишина. Мы с Леви молча смотрели на Люцию. Казалось, в эту секунду над нашей крышей разверзлось небо: будто ударила шаровая молния, и следом — гром, такой силы, что посуда в шкафах могла бы задрожать от ужаса. Только мы не дрогнули, а застыли. Потому что этот гром раздался не снаружи — он расколол нас изнутри. — Райнер Браун… мёртв, — повторила Люция, будто не веря собственным словам. Она медленно пересекла гостиную, словно шла по земле, которой уже не существует, и опустилась на стул между Бэроном и Леви. Её пальцы нервно отбивали по дереву стола какой-то незамысловатый ритм, а плечи были напряжены — как у солдата, державшего оборону до последнего, но оказавшегося в окружении. Я молча наполнила стакан водой и подала ей. Она взглянула на него, как на издёвку, и покачала головой. — Чего покрепче, если можно. Я кивнула, достала вино. Налила ей. Потом себе. Леви только посмотрел на нас, качнул головой и жестом показал: не надо. Он сидел с прямой спиной, внешне спокойный, словно не услышал ни слова. Но я знала — каждое из них вонзилось в него, как штык. — Рассказывай, — тихо сказал он. — Что случилось? Люция сделала глоток. Потом ещё один. Перевела взгляд с Леви на меня, затем — на Бэрона. Тот сидел, опустив глаза, с кулаками, сжатыми на коленях. — Готовилось сразу несколько нападений, — сказала она. Голос был низким, почти шёпотом. — На Жана. На Райнера. И… на тебя, Леви. Я резко подняла голову. Леви лишь медленно выдохнул — мы и так уже всё прекрасно знали. Люция отвела взгляд, долила себе ещё вина. — Ты жив. И вы снова вместе… — она кивнула в мою сторону. — Значит, хоть что-то у них не получилось. Хоть одна цель из трёх сорвалась. Я молчала. Потом сказала: — Мы только недавно поняли, что с ним происходило. Гвендолин Морвейн… она его травила. Всё это время. Дурманом. Капля за каплей. Люция застыла. Вино в её бокале дрожало, как вода перед землетрясением. — Я звонила тебе. Три дня подряд, — голос у меня дрогнул. — А ты не отвечала. — Я… — Люция тяжело выдохнула. — Так вот что за нападение эти островные крысы готовили на тебя, Леви. Чёрт. А я подумала, тебя это миновало… Источник в полиции говорил, что «готовится беда», но не уточнил, что именно. Видимо, и сам не знал. Или не успел сказать… Она закрыла лицо ладонями. За окном стояла тишина. Ни птиц, ни ветра. Только гул в ушах и пульс, бьющий в висках. — На Жана напали вечером, — продолжила Люция, убрав ладони от лица. Голос её стал резким, напряжённым. — Прямо у него дома. Вломились, когда он разогревал ужин. Но он отбился. Она снова отпила из бокала. Леви слегка приподнял бровь. Я смотрела на неё, не мигая. — Когда пошли слухи и стало ясно, что за нами идут, чтобы не оставить никого, — он спрятал оружие по всей квартире. В вентиляции, ножи под подушками, револьвер под кухонной полкой. Даже в бачке унитаза — пистолет. Я закрыла глаза. Жан. Вечно с ухмылкой, язвительный. Но всегда готовый. Даже к этому. — Одного он ранил — в живот. Но обоим удалось уйти. Мы пытались выяснить, кто они, но, кажется, уже поздно. Это ничего не изменит… Я почувствовала, как вино стало горчить у меня во рту. — А Райнер… — Люция замялась, потом выдавила: — Его выставили как самоубийцу. Повисла мёртвая тишина. — Что? — прошептала я. — Якобы повесился. На шнурке от занавески. В ванной. Я сдавленно рассмеялась. Не от веселья — от ужаса, от бессилия. — Смешно, правда? — Люция смотрела в одну точку, будто боялась отвести взгляд, чтобы не расплескать хрупкое равновесие в себе. — Помнишь, каким он был в последний раз? Светлым. Спокойным. Даже… счастливым. Я кивнула. Помнила. Это было на похоронах отца Энни. Он крепко обнимал Бэрона, долго держал руку Леви — не говоря ни слова, просто глядя в глаза, будто понимал и прощал всё. — Они оставили записку, — добавила Люция. Леви приподнял голову. — Записку? — глухо спросил он. — Да. На раковине. От руки. Детским почерком. Люция достала сложенный вчетверо лист, положила на стол. Я развернула его. Серый тонкий лист в линейку, пахнущий хлоркой и… чем-то ещё. Металлом. Страхом. «Тик-так. Этот — дурак. За ним — пустяк. Вы все умрёте так». Внутри всё опустело. Будто кто-то выдрал внутренности, оставив одну оболочку. Леви медленно встал, подошёл к окну и, не оборачиваясь, сказал: — Они играют. Как будто это детский стишок. Только у детей не бывает рук, измазанных кровью. Бэрона словно подбросило — он вскочил. — Так что теперь? — резко спросил он. — Мы что, будем просто ждать, пока нас вырежут по одному? Я встала и положила руку ему на плечо. Он дрожал. Мы все дрожали где-то внутри — но снаружи никто бы этого не понял. Мы были сильными. — Нет, — сказал Леви, оборачиваясь. Его голос был твёрдым. — Нужно поговорить с Армином.

***

На похороны Райнера мы собирались идти втроём: я, Леви и Бэрон. Нору решили оставить с Лотти. Она была беременна, и Мюррей настоял, что лишние потрясения его жене ни к чему. Сказал это твёрдо, с той особой ноткой заботливой строгости, которая всегда звучала у него в голосе, когда речь заходила о Лотти. Я вспомнила, как несколько дней назад они собрали всех у себя. Мы сидели в их тёплой кухне, где пахло свежим лимонным пирогом и мятным чаем. В углу за столом дремал Эддо — он всё ещё жил у них, в отдельной комнате, помогал по дому и работал с Мюрреем в больнице. Когда Лотти села рядом с мужем, её рука невольно легла на округлившийся живот. Все замерли. Слов не потребовалось. Они просто смотрели друг на друга — тихо, бережно. В их взгляде светился мир, несмотря на бурю, бушующую снаружи. Мне тогда подумалось: хоть какая-то радость в эти смутные времена. Хоть одно сердце бьётся наперекор страху. …А теперь — снова кладбище. Земля под ногами была чёрной, сырой, будто пропитанной не только дождём, но и горем. Дул резкий ветер — он путался в волосах, цеплялся за воротники, как злой дух. Слёзы лили все. Даже те, кто обычно держался — крепкие, молчаливые, закалённые утратами. Особенно рыдали Габи и Фалько. Габи не просто плакала — она всхлипывала в голос, вцепившись в ворот пальто Фалько, будто пыталась провалиться в него, исчезнуть, стать легче боли. Он же, бледный как простыня, молчал, не находя слов. Просто держал её, прижимал всё крепче, будто боялся потерять и её тоже. Мать Райнера… Она стояла чуть поодаль. Белая, как мел. Ни слова. Только губы — плотно сжаты. Руки — сцеплены в замок. Все знали: она может и не оправиться. Ни скоро. Ни когда-либо. Вот так: одна смерть — и рушится всё. Один гвоздь вылетает — и трещит вся конструкция. Я смотрела на гроб, на свежевырытую яму, и чувствовала, как что-то внутри меня снова проваливается в ту же самую пустоту, из которой мы, казалось, только начали выбираться. Райнер… Я столько помню. Как мы сражались — и вместе, и друг против друга. Ты и Бертольд. А теперь — вот так? Я чувствовала руку Леви на своей спине. Тёплую. Надёжную. Он не говорил ничего. И не нужно было. Бэрон тоже молчал, стоя рядом с нами. Жан был мрачнее тучи. На его лице ещё оставались следы недавнего нападения: синяк под глазом, тонкая царапина от скулы к челюсти, зашитая бровь. Эти раны делали его лицо ещё суровее. Но дело было не в них. Дело было в том, как он смотрел на гроб. Как будто в нём хоронили не только Райнера — но и что-то большее. Может, надежду. Или веру в то, что дом — это святое. Или целую жизнь воспоминаний. Я понимала Жана. Каждый из нас считает дом своей крепостью. Но как же рвётся сердце, когда эта крепость становится ловушкой. Когда чужие ботинки топчут твой ковёр, а твоя кровь — льётся в раковину, как вода после бритья. На нашу семью, а точнее — на её главу, тоже охотились именно дома. Рядом с Жаном стояли Микаса и Конни. Сдержанные, крепкие. Но в их взгляде — те же самые обломки. Мы обнялись с каждым. Крепко, по-очереди. Словно эти объятия могли, пусть на миг, сдержать то, что стремительно рассыпается вокруг. Люция пришла позже. Без Мортена. — Он на задании, — коротко сказала она. — Проверяет наводки по шпионам. Мы переглянулись, но молча. Её бледное лицо, покрасневшие глаза, волосы, собранные в низкий хвост… Мы уступили ей место у края могилы без лишних слов. Последними подошли Армин и Энни. Они шли медленно, шаг в шаг, держась за руки. Оба — в строгих чёрных костюмах. Словно зеркала, отражающие друг друга. Словно тени одной души. Между ними — почти осязаемая, тонкая, сильная привязанность. Та, что способна заставить остановиться само время. Та, что могла бы поспорить с нашей с Леви. Армин нёс огромный букет алых роз. Цветы были тяжёлыми, налитыми, словно кровью. Он прижимал их к груди — как щит. Они подошли к могиле. И оба заплакали. Без стеснения. Без попытки скрыться. Энни уткнулась лицом в его плечо, а Армин, несмотря на взгляды, просто держал её. Берёг. Как будто она — лепесток. Как будто этот день способен её сломать, и он — единственный, кто не позволит этому случиться. Никто ничего не сказал. И в этом молчании было больше, чем в любой речи. А за нашими спинами, на холме, ветер срывал с веток высохшие, потрескавшиеся листья. И казалось, что это — тоже чьи-то письма. Чьи-то слова, которым больше не суждено быть услышанными.

***

После церемонии я подошла к Люции. Толпа постепенно редела. Кто-то стоял, опустив голову, кто-то уже направлялся к выходу с кладбища, а кто-то, будто прирос к земле, не мог сделать ни шага. Могила Райнера была засыпана — плотной, влажной землёй. Только алые розы, принесённые Армином, лежали на холме, как пятна крови на снегу. Люция стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, словно охраняла какой-то внутренний рубеж — путь к себе, к своим мыслям, к воспоминаниям. Я подошла почти неслышно. — Как думаешь, — тихо спросила я, глядя в серое, свинцовое небо, — он… хотел, чтобы всё так закончилось? Она не ответила сразу. Только чуть заметно кивнула. — Я много об этом думала, — сказала наконец. Голос её был хрипловатый, почти севший, как после долгого молчания или слёз. — Райнер всегда носил в себе нечто… неразрешённое. Словно всю жизнь пытался искупить то, чего простить было нельзя. Может, он просто… устал. — Но ведь он мог дать отпор. Он был силён. Обучен. Осторожен, — во мне поднималась горечь. — Может, это была ошибка. Может, его застали врасплох. Или… он не захотел защищаться. — Случай? Или выбор? — тихо повторила Люция. — Мы уже никогда не узнаем. И, возможно… не должны. Мы помолчали. Пахло сырой землёй, увядшими венками и вином, принесённым кем-то из старых друзей. Ветер гулял меж деревьев, срывая остатки листвы. Я перевела взгляд на Люцию — и вспомнила то, что так и не сказала ей в тот день, когда нашла Леви на полу, без сознания, в его кабинете. Тогда не смогла. Сейчас — должна. — Я совсем забыла… — начала я, почти шепотом. — В тот вечер, когда мы сидели у вас дома и играли в игру, в дверь кто-то постучал. Мортен сказал, что это были соседи. Но на самом деле… приходил Леви. Люция напряглась. Плечи её стали резкими, взгляд — острым, как лезвие ножа. — Что? — спросила она, нахмурившись. — Я была в шоке от новости о Райнере и… не успела рассказать. Прости. Просто… Мортен соврал. Ты не знаешь, почему? Она молчала. Слишком долго. — Нет, — наконец произнесла. — Он мне ничего не говорил. Совсем. Голос её звучал ровно, но в нём что-то едва уловимо дрогнуло — как трещина в стекле. Я кивнула. Сделала паузу, потом посмотрела ей прямо в глаза: — Поехали с нами к Мюррею. И к Эддо. Я хочу, чтобы мы сегодня были вместе. Просто… рядом. Люция не сразу ответила. Долго смотрела в сторону, будто ветер мог подсказать ей верный ответ. Потом выдохнула, едва слышно: — Да. Хорошо. Мне не хочется быть одной. И мы пошли к машине. Оставив за спиной свежую могилу, обветренный склон и детский стишок, что до сих пор звенел в голове — тонкой, назойливой нотой памяти.

***

Когда мы приехали, то уже на пороге замерли. Дверь была приоткрыта. На ветру она качнулась и заскрипела — глухо, протяжно, словно стон. Первое, что мы увидели, — перевёрнутый ковёр в прихожей, разбитая ваза, раздавленные цветы. Дом Мюррея, Лотти и Эддо был перевёрнут с ног на голову. Мы стояли в ступоре. Ни один из нас не двигался — будто реальность ещё не успела догнать сознание. Всё вокруг казалось сном: липким, затхлым, дурным, из которого невозможно проснуться. А потом… Мюррей сорвался первым. Он бросился вглубь дома, зовя: — ЛОТТИ?! Я вырвалась из рук Леви, пытавшегося удержать меня, — бросилась следом, крикнув во весь голос: — НОРА?! Эддо метнулся в кабинет, Бэрон — вверх по лестнице, на второй этаж. А Люция осталась на месте. Её взгляд — холодный, выверенный, военный. Она осматривала разрушения так, как смотрят на поле боя: в поисках смысла в хаосе. На кухне мы увидели кровь. Не капли — мазки. Следы. Потёки. На полу. На ручке холодильника. На двери в ванную, выломанной с корнем — петли вырваны, дерево треснуло, как будто туда ломились с тараном. — Здесь была борьба, — хрипло произнесла Люция, опускаясь на корточки. — Кого-то ранили. Крови немного — значит, либо повреждение не критичное, либо помощь оказали быстро. Она провела пальцем по сколу на замке. — Дверь в ванную… там прятались. Вдвоём, возможно. Или Лотти спрятала там Нору. Она вытащила что-то из-под раковины. Детскую игрушку — зайца. — Вот доказательство, — сказала, передавая его мне. Я почти не помню, что было дальше. Всё застыло, как в замедленном кадре. Ощущение, будто из груди вырвали лёгкое и, хохоча, крутили перед лицом, спрашивая: «Ну как тебе?» Я обернулась к Леви, сжав в руках тряпичного зайца. — Как же так?.. Ей же ещё даже не исполнилось шести… Но он не успел ответить. Я отступила к кухонному окну, глядя в двор, будто там мог быть ответ или хоть какая-то тень утешения. На полу комнаты, в разбросе — игрушки и книжки моей дочери. Как следы выстрелов — безмолвные и страшные. — Они украли её у меня, — прошептала я, прижимая игрушку к груди. Эддо и Бэрон прочёсывали дом. Крики, шаги, удары — всё слилось в оглушительный шум, как рокот в голове. И вдруг: — Отец! — позвал Бэрон с лестницы. — Я что-то нашёл. Он спускался, держа в руках листок, сложенный вчетверо. Серый. Знакомый. Сердце сжалось. Во рту пересохло. Он протянул его Леви. Тот развернул. Почерк… — Это тот же почерк, — сказала Люция, глядя через плечо Леви. — Как на месте гибели Райнера. И отца Энни. Мы замерли. Тишина вдруг стала звенящей. Леви прочитал вслух: «Приглашение. На Парадиз. Ваши жизни — в обмен на жизни невинных». Глухое: — Чёрт… Люция выругалась вслух. Эддо последовал за ней — но уже с надрывом. Я прикусила губу до крови. Мюррей опустился на диван. Закрыл лицо руками. Раскачивался, как ребёнок. Леви сел рядом. Спокойный, как камень. Положил руку Мюррею на плечо. Не сказал ни слова. А я… Я стояла на кухне. Там, где засохла кровь. И думала, чья она. Лотти? Или… моей дочери. Ноги подкашивались, но я держалась. Потому что иначе было нельзя. Я услышала шаги. Те, что узнала бы даже в кромешной тьме. Возможно ещё от того, что сопровождались они легкими ударами трости о деревянные полы. Ровные. Уверенные. Леви встал рядом, заслоняя меня собой — от людей в гостиной, от взгляда Бэрона, от покалеченного дома и алых пятен на полу. Он опёрся руками о столешницу. А я — оказалась между его рук. — Посмотри на меня, — тихо сказал он. Я подняла глаза. Он был спокоен. Чёрные глаза вгрызались в душу. Ни страха. Ни колебаний. Только решимость. Только ярость. Холодная, сосредоточенная, смертельная. — Мы вернём её, — сказал он. — Я обещаю. — Леви… — Я перережу каждого, кто посмел тронуть мою принцессу. Всех. До единого. И я поверила. Леви вынес приговор. И меня он устраивал.

***

Нужно было что-то делать. Люция уехала в участок — сказала, что должна передать информацию, проверить наводки. Ещё — найти Мортена. А Леви… Он подошёл к телефону. Спокойно и без суеты набрал Армина. — Приезжай. Нас зовут в гости старые друзья. Армин приехал через двадцать минут. Всё тот же: пиджак нараспашку, тревога в глазах, а рядом — Энни. Молчаливая, сосредоточенная, как лезвие. Они вдвоём — как остро отточенная идея. Настоящее оружие. Мы рассказали им всё. Армин слушал внимательно, кивал. Затем прошёлся по комнате — как бывало раньше, когда мы собирались на безумные миссии Ханджи или ждали нового плана от Эрвина. Он замер, окинул нас взглядом: — Тогда готовим миссию на Парадиз, — сказал он. — Если, конечно, вы ещё помните, как держать оружие. Я сжала кулаки. Слов не было. Мы все знали: дороги назад больше нет. Напряжение повисло в воздухе — плотное, как туман перед бурей. И в этот момент дверь скрипнула. Появилась Люция. Она шла быстро, шаги глухие. Лицо — белое. Губы — тонкая нитка. А глаза… глаза были стеклянные. Она подошла ближе, и я уже знала — сейчас будет что-то тяжёлое. Она смотрела не на нас. Сквозь. Будто слова уже бились внутри, и ей нужно было собрать силы, чтобы их произнести. — Я… — сглотнула. — Я думала, что и моего Мортена могли похитить. Но… Пауза. Леви напрягся. Армин замер. — Его не похищали, — произнесла она глухо. — У него не было никаких заданий. Ни проверок. Он… взял отгулы. Просто отгулы. Она посмотрела на меня. Мы встретились взглядами. Я уже поняла, что сейчас прозвучит. — Ребят… — сказала Люция. Голос сорвался, потом вдруг перешёл в крик: — Я думаю, что мой муж — ГРЁБАНЫЙ ШПИОН! Она завопила с такой злостью, с таким отчаянием, что Бэрон вздрогнул. Потом прижала кулак к губам, словно боялась, что сорвётся на плач. Когда немного успокоилась — села. Всхлипывала. Мы молчали. — Давай подумаем, — сказала я. — Холодно. Спокойно. Без эмоций. — Ну-ну, давай, — хрипло усмехнулась Люция. — Он появился внезапно, — начала я. — Сразу захотел в мой отдел, — добавила она. — На ужине пытал Леви. Выуживал каждую мелочь. Давил. — А потом… — Люция мотнула головой. — Когда Леви пришёл к нам, он сказал, что это были «соседи». — И ещё, — подал голос Бэрон. Мы повернулись к нему. Он стоял у стены, руки в карманах, лицо серьёзное, почти взрослое. — Когда мы разговаривали с ним на кухне… Он спрашивал про Гвен. Мол, как она. А когда я сказал, что наставил на неё пистолет — он вскипел. Сказал, что я «сумасшедший». Слишком бурно отреагировал. Словно… слишком неравнодушен. Мы с Люцией медленно повернулись друг к другу. Взгляды схлестнулись. В обоих — одинаковое выражение: холодная, выверенная ярость. — Думаешь, они… связаны? — спросила я. Люция усмехнулась. Без тени улыбки. Только металл в голосе. — Думаю, мы с тобой им обоим отхерачим бошки, как только увидим. И никто не засмеялся. Потому что все знали — это не шутка. Это был приговор. И мы мысленно его подписали. Вместе.