Пока падают стены: Босиком по стеклу

Было решено: дом Мюррея и Эддо станет нашим штабом на время подготовки спасательной операции. Здесь и без того всё уже перевёрнуто с ног на голову, здесь уже больно. А значит, бояться больше нечего. Мы с Леви и Бэроном вернулись домой. У нас было немного времени, и мы брали всё, что могли: УПМ, оружие, патроны. Пока мои мужчины собирали вещи, я пошла в комнату дочери. Там всё осталось точно таким же, как сегодня утром, когда она искала свою ленточку для волос и отказывалась выходить без неё. Коробки с красками и карандашами, мягкий плед на кровати, открытая книга на подоконнике, чашка с подсохшим соком — мир ребёнка, внезапно осиротевший. Я подошла к кровати, опустилась и провела рукой по подушке. Её запах всё ещё был здесь. Я не заплакала, хотя внутри всё выло. Нора. Моя девочка. Ей всего пять. Маленькое хрупкое тельце, тоненькие пальчики, нежный голос. Вы бы смогли в пять лет защитить себя от взрослых вооружённых людей? Вот и я — нет. А она теперь должна. И вся беда в том, что безопасность своего ребёнка обязаны обеспечивать родители, но мы не справились с этой задачей. Я не справилась. Сердце матери даже не дрогнуло, когда мы оставляли её с Лотти. Оно не подсказало, не предупредило, что над ней нависла беда. Я не чувствовала ничего… Меня разрывали два чувства. Первое — горе. Настоящее, всепоглощающее. Материнская паника, перемешанная с болью, страхом и бессилием. От этого кружится голова, хочется выть, рвать на себе кожу, бить стены, кричать в небо. Второе — гнев. Чистый, точный, направленный, как лезвие. Гвен. Та, что травила моего мужа, подбиралась к нему медленно, как змея — беспощадная, красивая, хищная. Она и все, кто с ней заодно, теперь под приговором. Я встану между своей дочерью и этим миром. Я сама стану смертным приговором для тех, кто тронул её. Ну, и Леви тоже, конечно. Я поднялась с кровати. Нам пора было возвращаться. В штабе Армин уже начал прорабатывать план. Он словно перешёл в особый режим — сосредоточенность до предела, доски с записями, линии, координаты. — Я достану оружие, — сказала Люция. — Со стёртыми табельными номерами. Никто не отследит. Даже если мы погибнем, никто ничего не докажет. Мы переглянулись. — Ты уверена? — спросила я. — Я — майор полиции. И знаю, кто и чем промышляет в этом городе. Если это моё последнее дело, значит, пусть будет так. Опорной точкой на острове был выбран дом, где живет моя мать и сестра Люци. Тот самый, который купил Мик где-то восемнадцать лет назад. Ни я, ни Люция, ни Эддо не возражали. Там тихо. Уединённо. Самым сложным оказалось другое — добраться до острова. Парадиз. Когда-то это была наша родина, теперь — враждебная крепость. — Остров охраняется, — сказала Энни. — Периметр, дозоры, новая техника. Но охрану ведут новобранцы, молодые, неопытные. Есть смена ночью. Перекрытие минут на двадцать. Мы все замолчали. — Вот и будет наше окно, — произнесла она. — Через него и войдём. Леви посмотрел на карту: — Тихо, без фанфар. Как умеем. Я сжала зубы. — И выходим — с дочерью. Или не выходим вообще. Никто не возразил.

***

Армин предложил идти морем. — На корабле, — сказал он, снова раскладывая карты и координаты на столе. — До нейтральных вод. Там бросим якорь. Дальше — на вёслах. Если повезёт — мы даже не мелькнём на радарах. Он говорил чётко, уверенно, но я видела, как за его голосом скрывался человек, которому теперь тоже было что терять. Энни молча стояла рядом, и когда взгляд Армина невольно коснулся её, она чуть сжала его локоть. И я подумала: да, теперь и он стал одним из нас. Он дал нам несколько часов на сборы. Эддо и Мюррей собирали медицинские сумки — быстро, почти без слов, с тем фанатичным вниманием, какое бывает лишь у людей, знающих, каково это — зашивать друга, когда вокруг всё взрывается. Мы с Леви перебирали оружие. Проверяли, чистили, разбирали и собирали снова. Руки двигались автоматически, каждое движение — как дыхание. Мы всё ещё безупречно помнили, как это делается. Бэрон собирал провизию. Он бегал по дому, таскал рюкзаки, раскладывал всё по аккуратным стопкам. Это было глупо, но так трогательно. Я смотрела на него и чувствовала, как грудь сдавливает от любви и страха. И вот, когда в доме воцарилась эта напряжённая, почти священная тишина — вернулась Люция. Дверь распахнулась, словно в военном романе. Она вошла с двумя тяжеленными сумками и, не говоря ни слова, бросила их на кухонный стол. Металл звякнул. Стол жалобно скрипнул. Пистолеты, карабины, обрезы, ножи, обоймы, дымовые шашки, аптечки — всё вперемешку, будто прямо с чёрного рынка. Повисла пауза. — Да чего вы уставились? — рявкнула она, утирая пот со лба. — Возможно, к завтрашнему закату мы все умрём. Какая теперь разница, откуда это? Никто не ответил. Я подошла и осторожно положила руку ей на плечо. Оно дрожало, натянутое, как струна. — Я понимаю тебя. Потому что её снова предали. Её любовь, её вера, вся её жизнь вновь были втоптаны в грязь. Мортен превратился в её тень, врага в облике мужа. Мы не успели больше ничего сказать — вошли Микаса, Жан и Конни. — Мы всё ещё команда, — произнёс Жан, демонстрируя свой УПМ. — Старый, но не ржавый. Он указал на рассечённую бровь: — И я хочу отомстить тем, кто оставил мне это. Без предупреждения, в моём же доме. — Давно пора, — буркнул Конни. — Эти твари даже не прячутся. Микаса ничего не сказала. Просто стояла, с прямой спиной и стиснутыми губами. Готовая. Как всегда. В дверях появился Бэрон, ремни на рюкзаке затянуты намертво. — Мам, я поеду с вами. Я резко обернулась: — Нет. И хватит об этом. Боже, Бэрон… — Я подошла к нему, взяла его лицо в ладони. Его кожа горела. Он был зол. Упрям. Совсем как его отец. — Ты понимаешь, что, если я потеряю ещё и тебя, это убьёт меня быстрее, чем рак? Он сжал челюсти. Мы начали спорить, голоса поднимались, напряжение сгущалось. И тут вмешался Леви. Своей простотой, жестокой правдой: — Пусть идёт. Я резко повернулась, готовая возразить, а он уже затягивал ремень на правой кисти. На культю, где когда-то были пальцы, теперь крепились протезы-напальчники — чёрный, матовый. Мы обзавелись ими «на всякий случай», чтобы ему было легче управляться с УПМ . Видимо, случай настал. Он даже не смотрел на нас. — Тин, если ты ему запретишь — он всё равно проберётся. Он унаследовал это от нас. Упрямство, которое не лечится. Я хотела ответить колкостью, но передумала. — Делайте что хотите, — выдохнула я. — Но ты, Леви Аккерман, поклянись мне, что он вернётся домой целым. И, главное, живым. Он поднял глаза. — Тина… Ну хватит уже. Ты ведь сама всё знаешь. — Знаю! — вырвалось у меня. — И от этого становится только хуже. Он подошёл ближе, взял мою руку и прижал её к губам. Тихо прошептал: — Посмотри на меня, — он пристально всматривался в мои глаза. — Прекрати эту панику. Я ответила не сразу, избегая его взгляда, но затем вскинула на него глаза: — Не отходи от меня. — Никогда. Его губы едва заметно дрогнули. Вот и всё. Обещание было дано. Я успокоилась.

***

Бухта дышала чёрной тишиной. Корабль, ржавый по краям, с облупленной надписью «Норд» на борту, покачивался у причала, будто и сам не верил, что вот-вот отправится в путь. Дождь не лил — он сыпался из темноты, вязкий и липкий, словно мелкая соль на старых ранах. Он глушил шаги, превращая людей в призраков, словно мы все были лишь тенями в этой ночи. Команда, помимо нас, состояла из капитана судна — старого моряка по имени Вельт, двух мичманов и троих добровольцев из порта: механика-немца с глазами, как у быка, и двух женщин — навигатора Мийу и радистки Карен. Все молчаливые, все с лицами, на которых чётко читалось: «Мы видели достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов». На палубе шипели фонари. Тени метались между ящиками, бочками, тросами. Мы грузились молча — слаженно, по-военному. Жан проверял крюк лебёдки. Конни и Бэрон тащили мешки с медикаментами, едва не спотыкаясь. Эддо стягивал ремни на ящиках с ампулами морфия. Мюррей укладывал в трюм старые стрелянные гильзы — на всякий случай, как он говорил. Микаса стояла у борта рядом с Леви. Почти идентичные отражения друг друга. Они облокотились на перила, глядя в чёрную воду, будто пытались разглядеть в ней будущее. А я стояла у трапа с блокнотом в руках, помечая, что и куда. Только бы не думать. Только бы ничего не чувствовать. Леви молча прошёл мимо меня. На мгновение задержал взгляд, словно прощаясь, и скрылся в трюме. — Он ищет свой нож, — пробормотал Конни. — Тот, с гравировкой. Старый, с инициалами. Внизу что-то глухо грохнуло. Через несколько секунд Леви поднялся на палубу. Но не один. Впереди него шли Мара и Феликс, седые от пыли трюма, с рюкзаками, вжатыми в плечи. Феликс держался чуть позади, будто хотел стать невидимым. Леви — мрачный, как надвигающийся шторм — держал руки скрещёнными на груди. — Они были в ящике, — бросил он. — Вместе. Жан выронил гаечный ключ. Глухой звон по металлу разрезал тишину. — Вы совсем рехнулись?! — Эддо шагнул вперёд, задыхаясь. — Это не прогулка! Это не миссия в библиотеку! Это рейд. Настоящий. Это… — Я знаю, — перебила его Мара. Голос её дрожал, но стояла она прямо, словно была крепче нас всех. — Я знаю, куда вы направляетесь. И мне всё равно! Я не позволю, чтобы с Норой что-то случилось. Феликс откашлялся: — Я пошёл за ней. Чтобы помочь. Я перевела взгляд на Бэрона. Он стоял чуть в стороне, но я буквально ощущала, как его взгляд прожигает воздух. — Они остаются, — сказал он. — Бэрон, нет. Это дети, — я шагнула вперёд. — Они не подготовлены, они… — Мы занимались и ты видела! Можно подумать вы все были готовы в свои первые вылазки! — он смотрел на меня, не мигая, но затем повернулся к Микасе. — А вы, тётя Микаса? Вы были готовы в пятнадцать? Микаса едва заметно качнула головой и улыбнулась уголком губ — криво, как улыбаются те, кто уже видел, что бывает потом. — Я — да. Чего не скажешь про Армина и Эрена. Но им это не помешало. Леви посмотрел на меня. — Тина, пусть останутся, — сказал он спокойно. — Мам, если ты их отправишь обратно, они всё равно сбегут, — добавил Бэрон. — А так будут под присмотром. Я зажмурилась. Хотелось выть. Кричать. Но я видела, как Феликс смотрел на Мару, как Мара смотрела на Бэрона. И всё сразу стало понятно — решения уже были приняты. — Хорошо, — прошептала я. — Но они не участвуют в боевых действиях. И ты, Леви Аккерман, поклянёшься мне… поклянёшься, что и эти вернутся. И с их родителями сам будешь общаться... — Я постараюсь, — тихо сказал он, опуская глаза. — А вот с родителями ты, конечно, жестоко... Я саркастично фыркнула, давая понять, что выхода у него другого нет и не будет. Мы снова стояли на краю чёрной воды. За спиной — пустые дома, предательства, кровь на кухонном полу. Впереди — остров, который, возможно, станет для кого-то последней точкой. Но когда я смотрела на этих троих — Мару, Бэрона и Феликса — мне казалось, в них больше отваги, чем в целых армиях. Возможно, больше, чем в нас. И в этот момент голос Армина разрезал морскую мглу: — Время. Все по местам. Мы отплываем.