Пока падают стены: Босиком по стеклу

Мы плыли всю ночь и весь следующий день. Кораблик был маленький, пузатый, как старая чайка, уставшая держаться на плаву. Он не рассекал волны — а скорее скреб их днищем, будто извиняясь, что всё ещё жив. Двигатели гудели внизу — ритмично, навязчиво, как ноющая боль в сломанной кости. Мы не гнались за скоростью. И не хотели привлекать внимания. Шум дождя сменился звёздным шорохом — море дышало тьмой. Над палубой раскинулось небо, усыпанное колючими огоньками — будто кто-то разорвал ночную вуаль и просыпал сквозь неё соль. Все спали — или делали вид, что спят — в тесном трюме. Леви устроился у переборки, спрятав лицо под шапкой тени. Хотя ни он, ни Армин, конечно, не спали. Они думали. Как всегда. Феликс уснул, уткнувшись в рюкзак, обняв его так крепко, будто держал на руках не вещь, а друга. Бэрон же стоял на корме. Он не двигался — только пальцы сжимали перила. Мой сын смотрел, как за кормой остаётся пенная борозда — длинная, как след сожалений. Волны, которые уже не вернуть. К нему подошла Мара — в его куртке, чуть великоватой, пропитанной солью и чем-то до боли знакомым. Неслышно, без слов, она просто встала рядом и дышала с ним одним воздухом. — Ты не спишь, — сказала она наконец. Тихо, как если бы боялась спугнуть тишину. — В голове слишком громко, — отозвался он после паузы. Она кивнула, будто поняла. — Прости, что взяла твою куртку. Я… замёрзла. Он едва заметно качнул головой. — Бери. Она тебе идёт. Неловкая тишина повисла между ними. — Я знаю, что ты злишься, — прошептала Мара и перевела взгляд на море. — Но я должна была поехать. Он не обернулся. — Ты не подумала о своей матери. О Лотти. О моей сестре. Ты пошла потому что... — Потому что ты, — перебила она. Мягко. Почти извиняясь. — Бэрон... если с тобой что-то случится, а я останусь — я не смогу жить. Не как раньше. Только не в пустоте. Он повернулся. Медленно. Впервые за всё это время — посмотрел ей в глаза. — Я боюсь за тебя больше, чем за себя, — сказал он просто, без нажима. — Я бы предпочёл оказаться в плену. Я бы предпочёл, чтобы били меня. Только бы не думать, что могут тронуть тебя. Мара шагнула ближе. — Значит… всё-таки есть кто-то, кому я небезразлична? Он не ответил. Но взгляд сказал больше, чем могли бы слова. Она коснулась его руки. Их ладони дрогнули — будто от глухого удара. На мгновение — губы замерли на грани прикосновения. Ветер стих. Всё стихло. Но Бэрон отстранился. Осторожно. Почти бережно. — Ты мне дорога. Очень. Но ты дорога и Феликсу, — проговорил он. Тихо. Ровно. — Он и пошёл на всё это только из-за тебя. Думаю, это понятно. Её лицо тронуло смущение — будто его слова ударили не по коже, а по сердцу. Но и не они, а правда. — Я не хотела этого… — Я знаю, — кивнул он. — Просто… давай будем друзьями. По-настоящему. Без чувства вины. Она молча кивнула. И ушла, не оглядываясь. Он остался. Один. Глядел в темноту — в ту самую бездну, о которой когда-то читал в книгах. Сжал пальцы. Не от злости. От отчаянного желания удержать себя — не шагнуть в неизвестность, не стать кем-то другим. Не пойти за ней... А внизу, в трюме, кто-то закряхтел во сне. Скрипнула доска. Всхрапнул мотор. Мир продолжал жить. А в груди у Бэрона бушевало море.

***

Вечер следующего дня опустился на корабль, как густая, вязкая вуаль. Воздух в трюме был пропитан солью, сыростью и чем-то медным — то ли ржавчиной, то ли отголоском старой крови, впитавшейся в дерево за годы битв. Мы собрались на нижней палубе: лампа, подвешенная к балке, мерцала, будто дышала вместе с нами. Тень Армина дрожала на стене, как фантом прошлого мира, и в этом полумраке его глаза светились сдержанным напряжением. Он разложил карту на перевёрнутой бочке. Морская вода проступала в швах досок под ногами. Мы столпились вокруг — слишком близко, потому что места не хватало. Каждый понимал: с этой ночи мы снова солдаты. Снова разведчики. Или зовите нас как хотите — учитывая, что самому старшему из нас под пятьдесят. Да, я про Леви. Но благодаря его несравненной генетике он выглядел не старше тридцати. Ну, может, тридцати пяти. Будто ангел, сошедший с небес — хрупкий, резкий, вечный. Единственный свет в этом липком, бесконечном мраке. Моя опора. Моя безграничная и безоговорочная сила. — Вот, — Армин провёл пальцем по линии побережья. — Высадка будет здесь и здесь. У нас есть не больше полутора суток, чтобы добраться до точки, укрепиться и начать наступление. Нас могут уже ждать. Работаем бесшумно. Быстро. Без права на ошибку. Мы молчали. Только плеск волн за бортом и скрип дерева под ногами нарушали тишину. — Задач несколько, — продолжал он. — Спасти Нору и Лотти. Найти Гвен и Мортена. Подорвать логистику: склады, вышки, снабжение. Дом Ирэн Тод станет нашей базой. И ещё… — он на секунду замер, — нам нужно связаться с Хисторией. Они вряд ли посмеют прикоснуться к ней, но могут заставить молчать. Мы должны быть первыми. Или хотя бы попытаться её вытащить. Поймите: мы здесь не просто ради тех, кто нам дорог. Мы здесь, чтобы не дать Парадизу снова начать войну. Снова сравнять мир с землёй. Мы молчали. И в этом безмолвном согласии было всё, что нужно. Мы всё понимали без слов. — Железнодорожную ветку? — уточнил Жан. — Заминировать. Но не подрывать. Она нам понадобится для отхода. Тишина сгустилась. Мы кивнули. Всё — как в старые времена: чётко, сдержанно, обречённо. — Первая группа, — продолжил Армин. — Тина, ты знаешь местность. Это твоя мать, и тебе будет проще убедить её помочь. Леви — военное командование, как всегда. Я — координация. Люция — охрана. Бэрон и Мара — связь. Мюррей — медицина. Леви криво усмехнулся: — Официально снова капитан Аккерман, значит? Возвращаемся к истокам. А ты, командор Арлерт, — готов к очередной безумной вылазке? — С тех пор как мне было пятнадцать, — ответил Армин с лёгкой усмешкой, вновь уткнувшись в карту. — А если мы встретим Мортена? — спросила Люция. В голосе её звенел ледяной металл, в глазах — ярость. — Я обязана бросить ему кольцо в лицо. А потом пристрелить. — Только после доклада мне, — спокойно отозвался Леви. Кто-то усмехнулся, кто-то отвёл взгляд. — Вторая группа, — продолжил Армин. — Энни, ты ведёшь. Жан — прикрытие. Конни — подрывник. Микаса — зачистка. Эддо — врач. Феликс — с Конни. У вас одна ночь, чтобы заминировать побережье и не попасться. Энни кивнула. В её глазах не было ни страха, ни сомнений. Она стояла, словно выточенная из стали, камня и чего-то ещё, что хрен сломаешь. — Проверить всё: УПМ, оружие, медикаменты, — напомнил Армин. — Всё лишнее — оставить. Встречаемся у Ирэн. Живыми. Он закрыл карту. Повисла тишина. — Ну что, ребята, — хрипло произнёс Эддо. — Посвятим наши сердца? Мы одновременно усмешнулись, но всё же вскинули кулаки к груди. Как тогда. Как в те времена, когда меч был ответом на страх, когда сердца горели отвагой, а не выгорали от боли. Армин глубоко вдохнул: — С этой минуты — мы на войне. Нас — тринадцать. Из них — трое зелёных подростков. Нам противостоит вооружённый остров. Нас будут искать. Особенно — Леви и Микасу. Избегайте городов. — И в Шиганшину не заскочим? — хмыкнула Люция. — Очень смешно, майор, — бросил Армин. — Прости, командор, — опустила она глаза. — Просто... нервы. — У всех нервы, — тихо сказала Энни, положив руку ей на плечо. Люция накрыла её ладонь своей. Простое движение. Но в нём — тепло. Мы начали расходиться. Кто-то пошёл проверять УПМ, кто-то — на склад. Я направилась к шлюпкам, но слышала, как Армин тихо позвал Энни: — Будь осторожна. Прошу. Она обернулась. Улыбнулась. Едва заметно. — Когда всё закончится… мне нужно будет тебе кое-что сказать. — Что? — Нам обоим нужен повод выжить. Верно? Он не выдержал. Притянул её к себе и поцеловал. Этот поцелуй — как обет: живи, вернись. И вот — мы стояли у шлюпок. Лунный свет стекал по воде, как расплавленное серебро. Мы смотрели друг на друга — кто-то молча, кто-то — сжимая плечо друга. Как прощание. Никто не говорил вслух, но каждый знал: вернутся не все. Кто-то из нас видит друзей сейчас в последний раз. Я смотрела на Леви. В его взгляде было всё: гордость, любовь и та неизменная сила, что держала нас вместе, когда падали стены. Шлюпки скользнули в воду. Мы начали спуск. Разделяясь. Отправляясь — каждый на свой фронт. Мы снова были солдатами. И наши сердца вновь принадлежали человечеству. Но моё — в первую очередь — моей дочери.

***

Группа Армина, в которую входили мы с Леви и Бэроном, высадилась с восточного берега. На постах и вправду было пусто — как говорила Энни, шла пересменка. Ночь обнимала нас, как покрывало из старых снов: плотное, безликое, пропитанное воспоминаниями. Всё казалось зыбким, будто мираж. Мы бесшумно спрыгнули на берег, песок скрипнул под сапогами — и всё внутри сжалось. Пронесло? За блокпостом, на тёмной лужайке под тусклыми звёздами, паслись лошади. Это выглядело как чудо. Бэрон пошёл первым — будто уже знал этот сон и двигался по его логике. Люция — за ним, в полушаге, решительная, и в то же время удивлённая, как будто в ней проснулось девчачье чувство — то самое, что верит в добро, в пони, в приключения из книг. Мы с Леви шли медленно. Он тяжело опирался на меня, и я чувствовала — в каждом шаге упрямство. Моё и его. Мы оба хотели оказаться в небе. Не в метафоре — буквально. На УПМ, в ветре, между крыш, среди деревьев. Там, где всё было под контролем. Там, где он был сильнее своей боли. Но сейчас — лошади. Простые. Тёплые. Живые. Мы угнали троих. Никто не помешал. Мир будто затаился и дал нам фору. Мы с Леви сели вдвоём. Я устроилась за его спиной, обняв крепко, прижавшись лбом к его затылку. Под ладонями — грубая ткань футболки, под ней — он. Живой. Армин сел с Люцией. Она сначала смешно ахнула, потом заявила: — Ну вот. Второй командор в такой близости. Ещё один случай — и меня официально признают боевой музой. Армин только усмехнулся. Его глаза блестели не от смеха — от тревоги. Он знал: времени почти не осталось. Мюррею достались Мара и Бэрон. — Ну вы и парочка, — буркнул он, подтягивая поводья. — Мы не парочка, — отрезал Бэрон, даже не пытаясь смягчить. Так мы и поскакали. Сквозь ночь, сквозь звёзды, сквозь сырой ветер. К Тросту. А потом — к дому. К тому самому, где началась новая глава моей жизни. Где я впервые взяла в руки гитару, училась готовить, праздновала первый день рождения под небом, а не под потолком подземелья. Лес гигантских деревьев встретил нас, как сон. Мы приближались к Тросту с юго-востока — как дети к тайному месту из прошлого: любимому и страшному одновременно. Секвойи стояли в колоннах, как неф храма, воздвигнутого временем. Их вершины терялись в облаках, будто держали небо, чтобы оно не рухнуло. Даже лошади ступали неслышно. Казалось, и они чувствовали священность этой тишины. Я вскинула голову. Стволы секвой тянулись ввысь, как судьбы тех, кто здесь учился, сражался, умирал… и любил. Сколько вы видели? Сколько криков, надежд, крови напитали ваши корни? И сколько будете помнить, когда нас уже не станет? Леви передо мной чуть подался вперёд. Прислушался к лесу. А потом — отстранился. Я поняла. Без слов. «Пора». Он хотел в небо. В ветви, где гравитация больше не имеет власти. Там, где тело вспоминает, как быть свободным. Как тогда, когда мы учили Бэрона маневрировать в лесу. Он не сказал ни слова. Просто — движение, выдох, выстрел троса. И он исчез в кронах секвой. Как дух. Как птица. Как часть этого леса. Я смотрела ему вслед. И в груди разлилось — не просто чувство гордости. Восторг. Восхищение. И — прости, господи — желание. Ремни обтягивали его тело так, что казалось — воздух трепещет от его точности, сдержанности, силы. Будь мы не здесь, не сейчас… будь всё иначе… Я бы сидела не на лошади. А на нём. Залезла бы руками в волосы, прикусила бы ему губу. Но я лишь горько вздохнула. И продолжила путь. Остальные нас догнали. Армин взглянул ввысь, кивнул Леви, как старый товарищ. Люция хмыкнула: — Гляди-ка, капитан снова летает. Как ведьма на метле. Леви, не сбавляя скорости в воздухе, бросил: — Зато моя жена не шпионка. — Да иди ты, — отозвалась Люция. Без злобы. Почти с улыбкой. Почти с облегчением. Мы продолжили путь. Лес редел, уступая место холмам. Мы ехали боковыми тропами, избегая дорог, будто земля сама могла нас выдать. Трост показался вдали. Издалека — тот же. Но без стен. Мария, Роза, Шина — теперь только тени, чёрные следы в земле, заросшие травой. На одном камне — надпись: «Их больше нет». В этих трёх словах — всё. Конец эпохи. Иллюзий. И нас тоже. Мы остановились. Никто не проронил ни слова. Только ветер листал страницы прошлого в кронах позади. А атмосфера сгущалась — не как благословение, а как предвестие. Плотная. Тяжёлая. Животная. Даже птицы молчали. Армин ехал рядом. Его пальцы подрагивали на поводьях. — Ни одного патруля, — произнёс он едва слышно. — Ни одного поста. Только крестьяне, торговцы, старики с хворостом… Я посмотрела на него. Не на лицо — вглубь. — Думаешь, ловушка? Он не повысил голос. Всё тем же тоном — как прогноз погоды: — Да. Мы едем прямо в неё. Сердце сжалось — не от страха. От правды. И наконец — тропа. Знакомая, до боли. Я узнала изгиб дороги, изгородь из пеньки, ель с раздвоенной макушкой. Мы почти у дома. — Стой, — выдохнула я. Все притормозили. И тогда — из темноты, как выстрел: — Гребаные ублюдки, — голос Люции был натянут, как струна. Без сдержанности. И слава богу. Наш дом… был в руинах. Пустые оконные глазницы. Сорванная дверь валяется в траве, как выброшенная кость. Сад — затоптан. Скамейка перевёрнута. Кусты — раздавлены. Здесь не просто были. Здесь пытались сделать больно той памяти, что жила в этих стенах. Я спешилась. Подошла к калитке — точнее, к тому, что от неё осталось. Пальцы дрожали. Но я стояла. И всё же… Одно место осталось нетронутым. Под яблонями, в тени, где лежал Мик, — тишина. Земля ровная. Ни вмятин. Ни грязи. Даже листьев — меньше, чем везде. Как будто кто-то берег. Леви подошёл первым. С трудом опустился на здоровое колено и провёл пальцами по земле, как делал это когда-то, проверяя следы. — Кто-то знал, кто здесь лежит. И… уважал. Молчание. Тяжёлое. Не гнетущее — значимое. Я взглянула на Люцию. Бледное лицо. Сжатые губы. Мы встретились глазами — обе подумали одно и то же. Кто это был? Кто из тех, что вошёл сюда, растоптал и разломал наш дом, всё же… остановился здесь? Кто-то, кто знал Мика? Кто-то, кто запомнил. Мы вошли в дом. Доски скрипели. Всё было… не просто разрушено. Брошено. Опустошено. Люция подошла к стене. Там, где раньше висели фотографии. Подняла рамку — стекло треснуто. Аккуратно стёрла пыль с лица Клодии. — Если он сдал их… — прошептала Люция. — Если он сдал мою сестру… Я знала, кого она имела в виду. Но перебила: — Почти все знали, что мама и Клодия живут здесь. С момента нашей службы. Я ведь просила её уехать. Переехать к нам. Ещё на твоей свадьбе. Я опустилась на колени у кухонного шкафа. Внутри — разбитая посуда. И… письма. Мои письма. Пожёлтевшие. Распечатанные, а часть была вообще разбросана по полу. Я подняла одно. Узнала свой почерк. «Пожалуйста, уезжай, мама. Ты же обещала. Помнишь? На свадьбе Люции…» Пальцы дрожали. Но я сжала письмо. Сзади — шаги послышались шаги Армина. — Мы остаёмся здесь, — сказал он. — Делаем опорный пункт. Проверим дом на жучки, поставим заграждения, восстановим связь. Ждём вторую группу. Леви опёрся на стену, взгляд его был спокоен, но я знала: внутри него уже всё горело. — Осталось гадать, — произнёс он. — Ушли они до налёта… или их забрали. Он говорил о моей матери и сестре Люци. И тут — снизу раздался голос Мюррея: — Эй… вам лучше спуститься. Мы переглянулись. Спустились в сырой подвал, где свет фонаря выхватывал плесень и кирпичи. На стене виднелась надпись. Выцарапанная, неровная, со следами крови. «Они пришли. Не ходите за нами». Подпись: К. Мюррей стоял молча. В руках — фонарь. На лице — то, что не требует слов. — Не нужно искать, — сказал он. — Я уже всё нашёл. Мы с Люцией отшатнулись. Не от страха — от удара. Внутреннего. Глухого. Она первой заговорила. Голос — как ржавое железо: — «К.» — это же «Клодия», да? Боже, как же я хочу… — …отхерачить им бошки, — закончил Леви, снова подперев стену, и направив трость в сторону Люци. — Ты же не против, капитан? — Нет. Только если успеешь до меня.