Пока падают стены: Босиком по стеклу

Группа под командованием Энни Леонхарт продвигалась с запада, как неуловимая тень, как эхо чего-то забытого, почти легендарного, что вернулось не для спасения, а чтобы разрушить всё, что может стать топливом новой войны. Они шли стремительно, но без суеты, с тем типом молчаливой решимости, который пугает больше крика. В каждом взгляде, в каждом движении чувствовалась сдержанность, превращённая в силу, в каждом коротком привале — скрытая тревога, глухая и глубокая, как подземный гул. Они не оставляли за собой следов, не подбирали лишнего, не говорили вслух того, что было понятно и так. Всё от берега до нашего с Люци дома они покрыли сетью замедленного возмездия — не ради разрушения, а ради сдерживания, ради выбора, ради иллюзии контроля, которую мы слишком давно утратили. Первым объектом стал склад топлива — канистры с маркировкой нового военного движения, запах сырого масла, бетон, прогретый солнцем. Конни закладывал мины между рядами, молча, чётко, как будто оставлял письма, которые прочтут только в огне. Всё было просто: тишина — а потом, если понадобится, огонь. Далее — старая сторожевая вышка, накренившаяся от времени, заросшая мхом, словно природа давно решила, что ей не место в будущем. Энни аккуратно подрезала основание — ножом, точно, как скальпелем, и уложила заряды под ноги дерева-воина. Она ещё простоит. Но падёт — точно и мгновенно, если придёт её час. Оружейная точка была обнаружена случайно: несколько контейнеров, прикрытых сеткой, внутри — металлическое эхо и усталость. Жан сделал на доске крест — не только метку, но, скорее, надгробие по живому. Осколочные заряды улеглись по периметру. Внутри — временная тишина. Почти покой. Затем — развилка железной дороги, та самая, о которой говорил Армин. Взрывчатка, заложенная под шпалы, активируется только при отступлении, только если нас будут преследовать. Взрывы должны были быть одновременными: через ретрансляторы, к которым группа Энни подключилась ещё до начала операции. Связь держалась плохо, но держалась. Это была идея Армина. Как будто его разум всё ещё шёл рядом с Энни, как будто он всё ещё был с ней — в этих решениях, в этих схемах, в этом дыхании опасности. Последним пунктом стало депо у Каранеса — старая ремонтная станция, которую строили тогда, когда мы ещё верили, что мир можно не просто спасти, а превратить во что-то лучше. Энни была уверена: оно законсервировано, заброшено, пусто. По её данным — внутри не должно было быть никого. Но она всё равно шла с оружием в руках. Они подошли, когда ветер был ровным, и трава казалась спокойной. Вокруг — ржавчина, облупившаяся краска, стены, увитые паутиной. Всё говорило: здесь давно никого нет. Но внутри был свет. И не тишина — а голоса. И не пустота — а оружие. Йегеристы. Вооружённые. Численно превосходящие. Они стояли в тени — группа Энни, опущенные на уровень взгляда прицелы, сжатые кулаки, взгляд сквозь траву и страх. Энни молчала. Суровая, как скала, как сдержанный приговор времени. — Значит, они всё-таки здесь, — прошептала она, и в её голосе не было удивления. Только усталость. Та, что годами спит под кожей. Воздух сгустился. Не просто сырость — плотность, предвещающая грозу. Решение должно было быть принято мгновенно. И она его приняла. Кивок. Конни и Феликс пошли вперёд. Их фигуры сливались с землёй, с растительностью, с напряжением. За спиной — рюкзаки, на пальцах — ртутный блеск пота. Всё делалось по инструкции. Как прежде. Только сердце у Конни било иначе. Глубже. Быстрее. Как будто тело знало больше, чем мозг. Жан и Микаса закрепились по периметру. Жан — в укрытии, прищурившись, глядя в оптику. Микаса — тень, вросшая в дерево, с дыханием, которое слушался бы даже ветер. Она не двигалась. Но в глазах её жила буря. Энни и Эддо остались у карты. Таймер, отмеченный пометками Армина, считал не секунды — считал шансы. Эддо сверял пульс, будто его биение должно совпасть с тиканием. И всё шло по плану. До щелчка. Он был едва слышен. Но мир после него изменился. — Феликс, не двигайся, — быстро сказал Конни. Голос был ровным, но только внешне. Внутри он уже кричал. Феликс посмотрел вниз. Его ботинок — на проволоке. Растяжка. Чёртова, безжалостная ловушка. Мысль о предательстве пронзила сознание, как нож: Как они узнали? Кто из них знает, как думает Армин..? — Назад! — прошептал Феликс. — Я… Но Конни уже принял решение. Он прыгнул. — Беги! — выдохнул он, и толкнул Феликса прочь. Взрыв разорвал вечер. Воздух стал огнём. Конни исчез в этом взрыве. Его тело стало щитом. Его выбор — последним. Микаса взмыла в воздух на УПМ, глаза её пылали. Жан закричал: — Конни! — и открыл огонь. Короткими, резкими, злыми очередями. Йегеристы бросились в бой. Всё было стремительно, ослепительно, как плевок в душу. Микаса двигалась, как сама ярость — точная, хищная, без остановки. Один за другим враги падали от мести. Феликс кричал — не от страха, от боли. Осколки впились в плечо, в живот, кровь текла непрерывно, как время, которое никто не может остановить. Эддо бросился к нему. Без лишних слов, без истерики — с той немой яростью, с которой работают настоящие врачи. Жгут был бесполезен, но он всё равно пытался. В вену — обезболивающее. Глаза Феликса тускнели, словно лампа в бурю. — Только не сейчас. Слышишь, гадёныш..? Только не сейчас, — прошептал он, вжимая ладонь в рану, будто хотел удержать его душу физически. Энни стояла. Не двигалась. Смотрела на воронку. Где больше нет Конни. Где остался только кусок ткани, пропитанный чем-то… слишком человеческим. Дышала она рвано. Но лицо — камень. А в глазах — трещины льда. Жан стоял рядом. Его пальцы сжимались в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони до крови. — Это бред… он не мог… — прошептал он. Но знал, что его друг мог и сделал. Спас парнишку. Микаса подошла. Вся в крови. Положила руку ему на плечо. — Мы не можем останавливаться, — сказала Энни. Хрипло. Сломанно. — Забираем то, что можем. И уходим. Они сделали носилки из винтовок и плаща. Феликс был без сознания, едва жив. Микаса пошла первой, как живой щит, готовая в любой момент дать отпор нежданным гостям. Жан остался на секунду. Просто стоял. А потом — активировал детонатор. Второй взрыв сотряс надвигающееся утро. Земля выдохнула всё накопленное зло. Депо исчезло. Камень. Сталь. Всё стало пылью. Энни остановилась. Подняла взгляд. На горизонте — небо начинало светлеть. Она смотрела в сторону дыма: на пепел, поднимающийся, как память. На место, ставшее могилой давнему другу. И сказала хрипло. Почти беззвучно. Так, что даже ветер остановился, чтобы услышать: — Теперь они знают, что мы здесь.

***

Я сидела на крыльце. Точнее — на том, что от него осталось. Гнилые доски, выцветшие от дождей и времени, скособоченные, как старая спина, покрытая шрамами. Краска облупилась, местами до чистого дерева, местами — до боли. Воздух здесь больше не пах домом. Он пах землёй. Сырой, молчаливой, обиженной. Землёй, что будто бы всё запомнила, но ничего уже не простит. Без мамы и Клодии в этом месте умерло всё — и буквально, и в переносном смысле. Даже тишина здесь не своя. Я точила палку ножом Леви. Просто чтобы занять руки. Чтобы не дрожать. Чтобы не дать сердцу разорваться раньше времени. Он отдал мне нож молча, без лишних «зачем» и «почему». А сам, вместе с Армином, склонился над бумагами за кухонным столом — за тем самым, на котором когда-то мама гладила скатерть, чтобы позвать нас всех — пятерых — на ужин. Теперь — штаб. Теперь — война. — А тюрьма? Или что-то похожее? Где они могли бы держать заложников? — голос Леви прозвучал негромко, спокойно. Слишком спокойно. Я знала, что значит такой голос. Армин замешкался. Тишина между ними повисла, как старая паутина — липкая, прозрачная, натянутая. — Леви… я не знаю, как… — Говори, как есть, — перебил он. Сухо. Почти с усмешкой. — Ты же вроде как уже большой мальчик, командор. Я едва заметно усмехнулась. Если бы не было так страшно, это могло бы даже показаться забавным. Но было страшно. До боли в груди, до сдавленного зуда под кожей. — Часть Подземного города переоборудовали в казематы, — сказал Армин наконец. Ровно. Без эмоций. Просто факт. Распишись и получи. И я, будто сброшенная в колодец, полетела в воспоминания. Туда, где воздух был тяжёлым, как несвежий хлеб, с привкусом плесени, перегара и отчаяния. Где света было меньше, чем надежды. Где мы с Леви родились. Где научились драться за жизнь, за то, чтобы просто дожить до следующего дня. Сколько нас тогда выбралось наружу? До того, как Хистория повелела переселить всех на поверхность. До того, как мы решили, что страх остался внизу, под землёй. А теперь… всё началось заново. Как безумный цикл. Жизнь. Смерть. Возрождение. И снова смерть. Как будто сама земля играет в перетягивание каната — с нами, внутри нас. На миг я вспомнила, как Нора однажды спросила нас с Леви, что такое смерть. Её голос тогда был удивлённо серьёзен, как у всех детей, которые впервые осознают хрупкость бытия. А ведь то, что происходит сейчас на Парадизе — это и есть смерть. Не отдельного человека. Смерть всего, что мы построили после Дрожи земли. Тогда всё разрушилось. Потом — было возрождение. Мы, как фениксы, воссоздавали быт, дома, друг друга. И вот теперь — снова пепел. Снова прах. Циклы. Вечное возвращение. Стоит задуматься, не живём ли мы в повторении чьего-то страшного сна. — Как ты можешь предположить… — продолжил Армин. — Несогласных с тем, чтобы закрыть границы и развязать новую войну было много. Теперь они все там. Если ещё живы, конечно. Он замолчал. И это молчание звучало громче слов. — Возможно, твоя дочь тоже там, — добавил он наконец. У меня в груди сердце сжалось. Как будто цепь обмотала рёбра и начала тянуть вниз. Сквозь кости. Сквозь дыхание. Сквозь меня. — И Лотти? — это был голос Мюррея. Глухой, словно он тоже провалился на секунду в прошлое, где жизнь была простой, а мир — менее безумным. — И Лотти, — подтвердил Армин. Я не видела лица Леви. Но услышала его голос. — Мне всё равно, куда идти за дочерью, — сказал он. — Воспоминания о Подземном городе меня уже не трогают. И это была правда. Страшная, твёрдая, закалённая. Он не сопротивлялся прошлому — он превратил его в доспех. — А Тина? — спросил Армин спокойно, почти буднично. Но в его голосе я уловила оттенок. Как будто он бросал камешек в гладь воды, ожидая, какие круги пойдут по поверхности. — Я думаю, — произнёс Леви, — что она нас прекрасно слышит. Что уже успела впасть в привычный ступор, окунуться в воспоминания и вернуться обратно. Я не пошевелилась. Он был прав. До последнего слова — прав. Леви знал меня. Знал, что каждое слово долетает до меня. Что я сижу на этом проклятом крыльце и слушаю. Он знал все мои трещины. Все мои привычки. Все страхи, нежности, обрывки мыслей. А я — знала его. Но в этом есть риск — профессиональное качество родственных душ. Иногда приходится идти в ад за теми, кого любишь. И именно туда мы собирались.

***

Я всё точила прут. Просто проводила лезвием ножа по коре — неспешно, размеренно, будто от этого зависело моё присутствие в настоящем. Словно с каждым движением я отвоёвывала у паники ещё несколько секунд спокойствия. Как будто ритм мог удержать меня от распада. Но в какой-то момент я замерла. Что-то мелькнуло на горизонте — там, где остывающее небо медленно поглощало последние лучи солнца. Силуэты. Размытые, почти призрачные. И всё же сердце узнало их раньше глаз. — Господи… — выдохнула я, почти неслышно. Я поднялась. Ноги налились тяжестью, как будто земля вдруг вспомнила про своё притяжение. — Армин! Леви! — позвала я. Они появились почти одновременно — вышли на крыльцо, настороженные, собранные, как две пружины. Я не стала говорить — просто указала пальцем. Туда, где расплывчатые фигуры медленно превращались в реальность. — Энни… — сорвалось с губ Армина. И он бросился вниз по тропинке. — Эй! Бэрон, Мара — живо сюда! — крикнул Леви, не оборачиваясь. Когда подростки выскочили из дома, глаза у них расширились — от ужаса, от неверия. Бэрон рванул первым — прямо к Феликсу. Мара — следом, как крик без звука, как страх, что бежит наощупь. На шум вышел Мюррей. Замер, буквально на долю секунды, и в этой остановке было всё: тревога, понимание, знание — врачебное и человеческое. — Чёрт… — прошептал он, и бросился к Феликсу. — Тина! Стол, быстро! Я сорвалась с места. Влетела на кухню, смахнула со стола всё — бумаги, карты, патроны — одним движением. Всё, что копилось за последние сутки, полетело на пол. Люция появилась в дверях, вопрос в глазах — немой, но острый. — Помоги, — только сказала я. Она не задала ни одного вопроса. Просто стала помогать — слаженно, чётко. Будто мы уже делали это много раз, только теперь наша реальность — шестнадцатилетний мальчик между жизнью и смертью. Феликса внесли в дом и уложили на стол. Он был бледен, почти белый. Губы — синие. Глаза полураскрыты, но взгляд — пустой. Дыхание рваное, как будто каждый вдох даётся в долг. Мюррей первым делом схватил спирт, щедро плеснул на руки. Пламя боли даже не отразилось в его лице. Затем, не теряя ни секунды, стал разрезать окровавленную ткань на теле Феликса. Под ней — рваная плоть, кровь, грязь, последствия взрыва, в которых каждая секунда промедления могла стоить жизни. — Эд, мне нужна круглая и обратнорежущая. У двери, в сумке. Быстро. — Уже иду, — отозвался Эддо, ровно, без паники. Через пару секунд он вернулся. В руках — вскрытый стерильный пакет, нити — аккуратно поданы в ладони. Он обработал руки так же, как Мюррей. — Готов ассистировать? — Не думаю, что здесь есть кто-то, более подходящий, — отозвался Эддо, стараясь привычкой врача спрятать тревогу за иронией. — Зажим. Спазм сосудов, давление слишком сильное. Мюррей оставался собой даже сейчас — в доме, где пахло кровью, металлом, страхом. Полевой медик, хирург, боец — всё в одном. Мы затаили дыхание. Все. Воздух в доме стал плотным, неподвижным, как будто сам слушал. Бэрон стоял у стены, сжав кулаки до побелевших суставов. Он не мог простить себе — и это читалось в каждом его движении. Периодически он стучал кулаками по доскам — тихо, будто пытаясь разбудить Феликса или себя. Мара сидела на полу, уткнувшись лицом в колени. Слёзы капали, едва слышно. Её пожирало чувство вины. Она знала: если бы не пошла за Бэроном… Всё могло бы быть иначе. Сейчас они бы сидели у Феликса, обсуждая какую-нибудь безумную научную идею или споря о книге. Но он был бы жив, цел, с сияющими глазами… Энни стояла у дверного косяка. Руки — в пыли, губы — плотно сжаты. Лицо застыло, словно высеченное из камня. Но глаза… они не отпускали Феликса. В них было всё — контроль, ужас, мольба. И что-то большее. Обещание. Леви подошёл ко мне, положил ладонь мне на плечо. — Дыши, — тихо сказал он. — Хочешь, даже подышу вместе с тобой… А я думала только об одном. Пусть выживет. Пусть снова будет смеяться. Пусть носится с нашим сыном, как раньше. Пусть будет жить. Я коснулась руки капитана. Повернулась. Улыбнулась — едва-едва, чуть заметно. Благодарность — за то, что рядом. За то, что дышит со мной в унисон.