Пока падают стены: Босиком по стеклу

Мы собирались в путь ровно сутки. Не день, не два, а именно сутки — как будто сама жизнь дала нам этот отрезок времени, отмеренный песочными часами, которые никто не перевернёт. Все знали: когда мы переступим порог — начнётся то, за чем обратной дороги уже не будет. Дом дышал глухо, как через марлю. Словно застыл во временном кармане, где звук и свет будто бы приглушены. Голоса звучали тихо, шаги — мягко, почти стыдливо, а даже грохот ящиков, закрывающихся рывком, казался неуместным, неуклюжим, как смех на похоронах. Мы раскладывали снаряжение на полах, где ещё пахло деревом и недавней жизнью: патроны, фляги, бинты, карты, помятые, как лбы командиров. Зубные щётки и куски хлеба, даже мыло в тряпичных узелках выглядели как символы будущего мира — того, куда мы входили, оставляя этот. Феликсу стало чуть легче. Самую малость. Это та грань, которую врачи называют «стабильностью» — слово, которое шепчется тогда, когда никто не уверен, выдержит ли пациент завтрашний день. Он лежал неподвижно, лицо — словно вырезано из светлого мрамора, неподвижное, но не мёртвое: лёгкий румянец на щеках, редкое дыхание, губы, почти детски тонкие. И всё же — он был. Он остался. Мюррей ставил капельницу, как часовщик, осторожно регулирующий ход хрупкого механизма — но тут не стрелки, тут маятник, качающийся между жизнью и смертью. Он тщательно выгонял воздух из трубки, проверял крепление, а потом, медленно, выпрямлялся — как человек, который слишком долго сидел на корточках. Люция тоже не отходила. Бледная, застывшая, с губами, стиснутыми до боли, она смотрела, не моргая. Не дышала — чтобы не спугнуть. Теперь в его жилах текла её кровь, и, если верить мифам, между ними навеки возникла связующая нить. Мы только молились, чтобы он не начал ругаться так же, как она. Когда всё было готово, Мюррей встал. Спина хрустнула — не от возраста, а от тревоги, вросшей в кости. Он нашёл Армина у окна, где на подоконнике, как хирургические инструменты перед операцией, были разложены части его пистолета. Командор чистил оружие с такой сосредоточенностью, как будто хотел в нём найти ответы на все вопросы. — За Феликсом нужен постоянный присмотр, — сказал Мюррей, тихо, голосом, похожим на трещину в фарфоровой чашке. — Он слаб. Малейшая температура — и всё. Я не могу его взять с собой. Но и оставить просто так… не могу. Армин кивнул, не сразу. Было видно — он хотел что-то сказать, но не успел. Потому что из темноты, словно случайная реплика судьбы, вышел Бэрон. — Мара останется, — сказал он, спокойно, как будто об этом уже было решено. Воздух изменился. Казалось, в комнате стало теснее. Мара стояла на лестнице, с охапкой бинтов, прижатых к груди. Щёки вспыхнули — резко, как уличные фонари на вечернем перекрёстке. — Что? Нет! — выдохнула она, словно её ударили. — Я не останусь! Я… я должна идти. Я хочу быть полезной! И вообще… я хочу быть с тобой! И тут — тишина. Та, что накрывает всё, когда слова оказываются слишком личными. Они повисли в воздухе, как незрелый плод, упавший слишком рано. Армин переглянулся с Мюрреем. Люция приподняла брови. Кто-то улыбнулся, кто-то отвёл взгляд. В этой тишине было больше взрослости, чем в любых словах. Мара моргнула, будто поняла, что наговорила. — Забудьте… — прошептала она. — Просто забудьте. И выскользнула за дверь — в сад. Туда, где под яблонями лежал камень с именем Мика. Она села рядом, под ветвями, среди опавшей листвы, обняла колени и уставилась в пространство, как будто могла прожечь в нём дыру. Листья шелестели над ней, как воспоминания. И даже ветер обходил её стороной. Армин вздохнул — тот самый взрослый вздох, из которого рождаются фразы вроде «поговорим позже». Но говорить он не стал. Только повернулся к Мюррею: — Вот уж молодёжь, — сказал он с полуулыбкой, в которой пряталась ностальгия, горечь и мягкая ирония. — Хотя, если честно, мы ведь были такими же. Помнишь? Мюррей усмехнулся. Усталой, чуть хриплой усмешкой. — Помню. И до сих пор удивляюсь, как остались живы. И они оба на секунду почти рассмеялись. Почти. В голосе их был не смех, а воспоминание о нём. Слишком хрупкое, чтобы произнести. Бэрон вышел следом за Марой. Тихо. Беззвучно, как тень. Он знал, где она будет: под яблонями, подальше от взгляда и разговоров, среди листьев и травы. Она сидела, обняв себя, как будто хотела стать меньше, исчезнуть. Плечи её дрожали. Но слёз не было. Только дыхание — натянутое, как струна, вот-вот готовая лопнуть. Он подошёл, не касаясь. Сел рядом — медленно, с уважением к её боли. Посмотрел на деревья. — Так будет правильно, — сказал он наконец. Голос его был ровным, будто проговорён сквозь снег. — Некому больше остаться. Мара не шевельнулась. Он сделал ещё шаг — ближе. — Он не продержится один. А Мюррей должен идти. И ты знаешь это. — Почему я? — её голос был не голосом, а дыханием сквозь стекло. — Почему именно я? — Потому что он держится за тебя. Потому что ты сильная. Потому что… Она вскинула голову. И в глазах её был огонь. — А ты?! Ты не хочешь быть рядом с ним? Не хочешь спасти его? — Хочу, — сказал Бэрон. Просто. Без украшений. — Но если я не пойду… спасти уже никого не смогу. Ни Нору, ни Лотти, ни… тебя. Он замолчал. А потом добавил: — Или ты остаёшься. Или я убью его. Её взгляд метнулся к нему, как пощёчина. — Что ты сказал?! — Я серьёзно, Мара, — и голос его стал камнем. — Победа всегда требует жертвы. Конни принёс свою. Теперь — очередь Феликса. Мы не можем позволить себе обузу. Она отшатнулась. В её взгляде было столько ужаса, будто он выложил на траву чьи-то внутренности. — Ты… ты чудовище. — Возможно, — выдохнул он. И вдруг — впервые — стал уязвимым. — Но чудовище, которое боится за тебя. Я просто хочу знать, что ты в безопасности. И пусть даже такой ценой. Молчание. Длинное, как мост между двумя берегами, на которых больше нет слов. Она кивнула. Едва. Словно сама с собой. — Хорошо. Я останусь. Но только потому, что… ты прав. В её голосе больше не было бури. Только сломанная ясность. Боль, пронзающая позвоночник, когда понимаешь: другого выбора не было. Он шагнул ближе. Обнял её — осторожно. Без слов. Так, как обнимают не чтобы утешить, а чтобы выжить. Она прижалась к нему на мгновение, а затем выскользнула, как вода между пальцев, обратно в дом. Он остался один. Смотрел на надгробный камень Мика. Потом пожал плечами — будто извинялся — и пошёл за ней. На веранде стояли Армин и Мюррей. Молчаливые часовые на границе между прошлым и тем, что ещё не случилось. Они ничего не сказали — не было нужды. Бэрон остановился у перил. Провёл ладонью по щеке — словно стирал тень или мысль, и сказал негромко: — Можешь менять состав группы. Она остаётся с ним. Армин смотрел долго. Потом кивнул. Медленно. — Это было правильно. Бэрон кивнул в ответ. Уже не как солдат. Как человек, отдавший что-то ценное — и знающий, что это будет болеть долго.

***

Утро застало нас на пороге прощания. Оно не принесло с собой ни золота, ни света — только серый, плотный туман, в котором звуки казались глуше, движения — замедленнее, а мысли — опасно внятными. Это было утро без романтики. Утро, пахнущее пылью, машинным маслом и неотвратимостью. Оно было не как в книгах — скорее как старая армейская шинель: тяжёлая, поношенная и бесконечно правдивая. Та, что надевают на самую последнюю дорогу. Всё уже было собрано. Вещмешки — затянуты туго, как артерии перед операцией. Оружие — проверено до скрежета затвора. Карты — сложены в карман, но память держала каждую линию, каждый поворот, словно мы сами были тем самым лабиринтом, в который собирались нырнуть. Мы переглядывались, будто перед каким-то абсурдным экзаменом, где никто не знает, в чём будет вопрос — и кто, в конце концов, вообще сможет его сдать. Не было пафоса, не было речи, не было даже прощаний. Было что-то куда более страшное — молчаливое согласие, что всё это может закончиться. И не так, как хотелось бы. Я стояла с Люцией у входа в старый сарай, откуда должен был начаться наш маршрут. Вокруг — ничего, кроме деревьев, мокрых от росы, и звуков просыпающегося леса, которому было плевать на наши планы. Мы спорили. Не по-настоящему. Скорее — от отчаянного желания не дать тишине заполнить собой всё остальное. Спор — как спасательный круг перед прыжком в темноту. — Эта лестница надёжнее, — упрямо настаивала Люция, указывая на карте на прогнивший спуск, вросший в землю, покрытый мхом и историями, которых лучше было не знать. — А эта — короче, — парировала я, сжимая лямку рюкзака так, словно это могло стабилизировать не только его вес, но и моё собственное дыхание. — Нам нужно быть внизу быстро. И незамеченными. В обход — потеряем время. А времени у нас, как ты знаешь, не завалялось. — А если твоя лестница рухнет, и мы превратимся в лепёшки на камнях? — скептически хрустнула пальцами Люция, и в её голосе звенел тонкий нерв страха, тщательно завёрнутый в сарказм. — Кого потом винить? Тебя? Себя? — Вас обеих, — произнёс кто-то за спиной, и голос этот был надтреснутым, как старая струна, слишком часто натягиваемая до предела. Мы одновременно обернулись. Леви стоял, опершись на трость, будто это была не просто опора, а якорь, удерживающий его от падения в бездну воспоминаний. Лицо у него было такое, словно он слушал наш спор с самого начала, но только сейчас решил, что спектакль пора прервать. — Вы две идиотки, — сказал он с тем выражением, которое у него обычно предназначалось не для ругани, а для самых важных признаний. В голосе не было ни злости, ни раздражения — только тихое, вымученное недоумение и то самое едкое, но почти ласковое покровительство, за которое его, собственно, и нельзя было не любить. Мы с Люцией в синхроне скрестили руки на груди, как дети, застигнутые за шалостью. Обиделись — на всякий случай. — Поясни-ка, капитан Засранец, — фыркнула Люция, подбоченясь. В её голосе — укол, в позе — театральность, в глазах — неуверенность, которую она не умела скрывать, и потому делала вид, что гордится ею. Леви медленно подошёл ближе. Шёл с лёгким, почти незаметным прихрамыванием — так, будто воспоминания тоже имели вес и были не менее болезненны, чем раны. — Кристи, — начал он тихо, почти не нам, а как будто кому-то в прошлом, — помнишь ту дыру в своде пещеры? Район, где лет сорок назад был обвал. Её тогда перекрыли — официально. Считали, что нестабильно. Никто туда не совался. По протоколу. Но… Он замолчал. Глаза его потемнели. Взгляд стал каким-то прозрачным, будто он теперь видел сквозь лес, сквозь нас — в другое время, к другой девочке. Той, что пахла дымом, ветром и упрямством. Изабель. — …Я там был, — закончил он. — Последний раз, когда Изабель выпускала ту дурацкую птичку. Он махнул рукой — резко, как будто хотел стряхнуть с плеч что-то невидимое и тяжёлое. Призраки прошлого цеплялись за него упрямо, но он научился от них отмахиваться. — Если проход до сих пор не заделали — а я почти уверен, что не заделали — то идите через него. Вас никто не заметит. Даже эти идиоты, что теперь называют себя последователями Йегеров, туда не полезут. Он старый, узкий и… тихий. А они трусы. Мы с Люцией переглянулись. В её глазах мелькнула боль — быстрая, но отчётливая. Имя Изабель всегда отзывалось эхом внутри нас. Не только потому, что её не было. А потому, что Леви, произнося это имя, становился каким-то другим. Ближе. Ранимее. Настоящим. И всё же — он снова указывал путь. Даже сейчас. Даже через шрамы. — Значит, туда, — кивнула я. Люция неожиданно подмигнула Леви. По-детски. Быстро. Как будто хотела дать понять: она всё поняла, и благодарна, и всё равно будет дерзить. Она сняла с меня рюкзак и закинула его себе на плечо. — Пошли, напарница. С капитаном-засранцем спорить бесполезно. Но слушать его — иногда даже приятно. Леви усмехнулся. Почти незаметно. Но это была его улыбка — та, что появлялась редко. Этого было достаточно.

***

Армин, Леви и Эддо облачились в длинные, выцветшие до бесцветности плащи — те самые, что пахли пеплом, потом и долгими дорогами, где шаги стирались ветром, а лица — временем. Они закрывали всё: оружие, лица, намерения. Превращали солдат в простых путников, в силуэты, которых взгляд цепляет мимоходом и тут же забывает, как забываешь о странниках на обочине — тех, кто идёт не к тебе. Наш командор, капитан и медик — теперь просто тень, тонкая линия на горизонте, которую не запомнит ни один свидетель. Они двигались почти беззвучно, как если бы их дыхание было согласовано заранее, как если бы каждый шаг отмерялся на троих. Ни одного лишнего слова — всё важное уже было сказано, и теперь тишина стала союзником. Даже Леви, с тростью в руке, вписался в эту хрупкую тишину удивительно органично — как будто старик, повидавший войны, шёл на рынок за хлебом, зная, что вернётся только с порезами на душе. Очередной повод для колких шуточек Люции — в другой день, в другом мире, где было бы время посмеяться. Они отдали нам троих лошадей — трофейных, как мы их называли, хотя те, скорее, сами нас выбрали в ту бурную ночь у береговой заставы. Кони были тёмные, выносливые, с копытами, которые почти не издавали звука, и глазами, в которых таилась усталость прожитой жизни. Казалось, они тоже видели кровь. И ждали мира. Леви молча взял поводья одной из них, медленно провёл ладонью по её шее — не жестом хозяина, а жестом равного, уставшего от боли спутника — и бросил через плечо, не оглядываясь: — До Троста доберёмся за ночь. Дальше — либо поезд, либо новые кони. Как повезёт. Армин, как всегда, подтянул кобуру на бедре, проверяя всё до мелочей, и посмотрел на меня. Его взгляд был зеркально спокоен, ровный, как гладь озера перед штормом — но я знала, что под поверхностью шевелятся волны. Острые, тревожные, недосказанные. — Удачи, Тина, — сказал он тихо, почти с виноватой улыбкой. — Теперь это твоя битва. Но мы рядом. Если не телом — то хотя бы ветром за спиной. Я не сказала ни слова. Только кивнула. Леви задержался на шаг. Молчал, пока не приблизился. Его глаза — те самые, усталые, пронизывающие, живые — встретились с моими. И в этом коротком взгляде было всё: и боль, и любовь, и то жуткое, неизречённое «вернись», которое нельзя произносить, потому что оно магия. Скажи — и всё может сломаться. — Береги её, — хрипло сказал он, не мне, а Люции. — Ты старше. А она… она у нас любит геройствовать. Люция дернулась, будто собиралась огрызнуться, но вместо этого просто хмыкнула, подтянула рюкзак и закинула волосы за спину так, будто шла не на операцию, а за покупками — сигареты, молоко и пачку спасённых жизней. Мы стояли и смотрели им вслед, не дыша, пока силуэты не растворились в утреннем тумане. Путники, идущие по траектории, которую никто не запомнит. Три фигуры, затухающие на грани света, словно рисунок, нарисованный на стекле пальцем. От Троста до Митраса — триста километров, если считать по прямой. День хода, если не спать. Полдня — если ты Леви и Армин. А спешить им было куда. Потому что где-то там, на другом конце острова, в полусгнившем Подземном городе, под чужими сводами, их будем ждать мы. Я и Энни.

***

Мы добрались до назначенной точки только к следующему дню — вымотанные до последней жилки, с пересохшими горлами, пропитанные потом, пылью и молчанием. Словно сама дорога пыталась нас сжевать, перемолоть в сухую труху. Лошади шли неровно, будто улавливали ту же тревогу, что жгла нас изнутри. Мы останавливались чаще, чем хотелось бы — один неверный шаг, один щелчок в суставе — и всё: ни транспорта, ни шанса выбраться. Здесь, на этой земле, даже ветер казался чужим, каким-то изворотливо-бдительным. Казалось, он доносит шорохи до самых ушей врага. А деревья… Деревья словно следили. Шептались между собой. Мы не шли — мы скользили, выбирая самые незаметные тропы, будто расчищали путь не ногами, а намерением исчезнуть. Когда тьма наконец сошла с небес, густая, как тушь, мы нашли ложбину — укромную, будто вырезанную из самой земли чьей-то заботливой рукой. Она пряталась среди корней и стволов, прижималась к каменному холму, когда-то бывшему крепостью, а теперь — только хриплой тенью истории. Мы не разжигали костра. Огонь звал беду. И потому ночь была чернильной и глухой, без света, с одной только симфонией — потрескиванием насекомых в траве да чутким дыханием наших людей. Я не спала. Даже не пыталась. Сидела, прислонившись к шершавой коре дерева, уставившись в небо, где звёзды мерцали — крошечные, холодные сердца, пульсирующие в такт дыханию вселенной. Я считала их. Мысленно. Тихо. Медленно. Один — за неё. Один — за Леви. Один — за каждого из нас, кто ещё жив и за тех, кто уже среди звёзд. Не молитва, не ритуал. Просто… счёт. Он не имел смысла, но цеплял за что-то внутри. В руках у меня был тот самый коричневый заяц. Его ухо пришивали трижды, мех на животике сбился в клочья, но от этого он только больше походил на что-то живое. Игрушка Норы. Её тепло. Её запах. Кусочек детства, которое я клялась ей вернуть. В этом куске ткани билось моё «домой». Я думала о ней. О Леви. О том, как он сейчас шагает где-то по ночи — по той же, что дышит надо мной. Под тем же небом. Под теми же звёздами. Расстояние было ничем — пустым воздухом, который можно было бы преодолеть, если бы только раскинуть крылья. Но я не птица. Я просто женщина, мечтающая, чтобы небо шептало ему то же, что мне: я рядом. Я с тобой. Кто-то опустился рядом, с характерным шорохом травы. Плечо коснулось моего. Энни. Всё та же — тихая, сдержанная, с лицом, будто высеченным из мрамора. Но рядом с ней не было холодно. Близость её была как глоток воды после долгого молчания. — Думаешь о нём, да? — негромко спросила она. Голос — как мягкий вечерний ветер, едва заметный. Я улыбнулась, почти устало, почти виновато. — Ага. После стольких лет… он стал частью меня. И когда его нет рядом, это… будто отрезали. Мы приросли друг к другу, понимаешь? Энни кивнула, уставилась перед собой, обняв колени. — Знаешь, мне всегда казалось, что я не способна… вот так. Чувствовать. Любить. Армин — исключение, но даже с ним поначалу всё казалось каким-то… чужим. Непростительным. А теперь — я боюсь его потерять. Всерьёз боюсь. — А оно ведь всегда приходит неожиданно, — сказала я, чувствуя, как тёплая грусть стелется по груди. — Даже если всю жизнь прячешься. Даже если построила вокруг себя крепость и сожгла мосты. Если судьба всерьёз чего-то захочет — она тебя запряжёт. И тебе придётся идти с ним на бой с титанами, придётся спасать вместе с ним мир... — Или спускаться прямо в подземный ад, — усмехнулась она. — Они ведь придут к нам туда... — Конечно, — добавила я. — Капитан наверняка считает, что мы без него все умрём. Я и Энни улыбнулись. Без слов. Просто потому, что тишина между нами стала вдруг невыносимо тёплой. — Если честно, то я рада за вас, — сказала я после паузы. — У вас это… как будто судьба сама вылепила. Одной рукой. С любовью и упрямством. Я легонько толкнула её в плечо. Она ответила таким же жестом, почти неуловимым. — А я всегда думала, что вы с капитаном — это как полярное сияние. Или затмение. Что-то редкое. Великое. Невероятное. — Главное, — прошептала я, — что мы обе нашли своё счастье. — Нашли, — отозвалась она. Мы посмотрели вверх. Туда, где звёзды продолжали дышать — ровно, спокойно, как будто для нас. Где не было боли. Где время переставало существовать. — Смотри, Кристин, — вдруг сказала она. — Звезда падает. Я подняла глаза и успела увидеть, как серебряная дуга расчертила небо, едва заметно осветив мир. И исчезла. — Загадаем? — спросила Энни. И мы загадали. Может быть — одно на двоих. Может быть — совсем разные. Но оба — настоящие.

***

Утром следующего дня, когда туман ещё лежал на траве серебристой пеленой, а небо только-только накидывало на плечи светло-серый плащ рассвета, мы добрались до неё — до той самой дыры, до входа в забытое прошлое. Место, словно сросшееся с землёй, будто сама природа пыталась затянуть его корнями и мхом, спрятать от мира, стереть с лица времени. Оно заросло, как старый, давно не болящий, но всё ещё чужой шрам. Корни свисали с краёв, цепляясь за воздух, будто удерживали последние нити света — и не пускали их вниз, в чёрную бездну. Мы подошли к краю, осторожно, как к могиле. Сбросили трос, заранее смотанный Люцией, и встали в круг. Смотрели вниз — в тишину, в темноту, в безмолвную пасть подземного зверя. Лишь ветер тревожно шевелил наши капюшоны и заставлял пальцы вновь и вновь проверять снаряжение. Жан нарушил молчание первым. Поднял сухую ветку, тяжёлую, как сомнение, и бросил её вниз. Та ударилась о камень, отскочила, исчезла — и тишина. Ни эха, ни шороха в ответ. Только бездонная пустота. — Ладно, — выдохнула я, переводя взгляд на тех, кто стоял рядом. Упрямые, измотанные, но свои. — Я пойду первой. Я уже тянулась к тросу, как вдруг он исчез из моих пальцев — выхвачен резко и молча. Микаса. Быстрая, как всегда. Решительная. Она даже не посмотрела на меня. — Первым должен идти тот, кому нечего терять, — сказала она просто. И, не оставив нам ни секунды на протест, шагнула вниз. Мы остались стоять, как изваяния. Ни один мускул не дрогнул, ни один голос не решился её остановить. Миг спустя трос дёрнулся дважды. Из глубины донёсся её голос — глухой, но уверенный: — Чисто. Мы спускались по очереди, звено за звеном, как цепь, которая не смеет разорваться. Внутри воздух был вязкий, застойный, как будто соткан из пыли веков. Один за другим вспыхнули фонари — вырывая из мрака куски стен, гнилые балки, обвалившийся камень. Всё вокруг казалось предупреждением: здесь чужим не место. Хотя нет, здесь вообще никому не место. Каждый шаг отдавался гулким эхом. И будто сама пещера дышала с нами — тяжело, натужно, как старик, чей каждый вдох даётся с боем. За парой поворотов, за чередой чёрных изгибов, открылось то, чего я не ожидала. Мы вышли на уступ — и перед нами раскинулся Подземный город. Тот самый. Место, где когда-то осталась часть моей души. Но это больше не был город. Это был муравейник. Конвейер. Сотни людей сновали по узким туннелям, толкали тележки, сгибались под мешками, махали кирками с тупой механической покорностью. Рабочие, которых никто не слышит. Их лица — бледные, истощённые, одинаково изнурённые. Кто-то едва держался на ногах. Кто-то падал — и вставал. А кто-то не вставал вовсе. — Вот откуда у них ресурсы на новую войну, — прошептала Энни. Её голос звучал не злостью — усталостью, той, которую не скрыть даже под гневом. — Сталь? Железо? — нахмурился Жан, наблюдая, как из недр шахты вытаскивают грубые, серые глыбы. Я прищурилась, вглядываясь в металл. — Пока не скажу точно. Но, скорее всего, из этого они куются. Оружие. Броня. Может, и нечто похуже. — Боже… — Люция прикрыла рот ладонью. — Они заставляют людей работать здесь… В этом удушье… в этом гниющем аду… И в подтверждение её слов — глухой хлопок. Взрыв. За ним — обвал. Каменный рев, как крик пробуждённого исполина. Земля содрогнулась. Где-то в темноте закричал человек. — Как они копают, не боясь, что всё рухнет им на головы? — прошептала Люция, и в её взгляде застыли ужас и бессилие. — Боятся, — тихо сказала я, указывая в сторону, в тень, где прятались массивные арки, подпирающие своды. — Но страх — не повод остановиться. Смотри: они укрепляют склоны. Значит, рассчитывают остаться тут надолго. Мы стояли, глядя вниз — в этот кошмар из плоти, металла и пыли — и чувствовали, как в нас загорается глухая, зреющая ярость. Та, что растёт в тишине. Та, которая ждёт своего часа. Значит, всё начинается заново. И если так — мы будем теми, кто поставит точку.

***

Тем временем в Митрасе, где улицы всё ещё дышали тишиной после вечернего патрулирования, трое наших — Армин, Леви и Эддо — ступили на выжженные солнцем камни, укрытые тенью. До третьего яруса, как предполагал Армин, вёл один-единственный путь — если не считать патрулируемые лестничные пролёты: спуск с крыши. Штаб Йегеристов — громоздкое здание, проросшее вглубь Митраса, как корень гнили. Его верхние этажи светились приглушённым жёлтым светом — равнодушным и слепым. А внизу — только чернота и уверенность, холодная и осязаемая, что за каждым поворотом кто-то дышит тебе в затылок. — Только не убивай всех подряд, — сказал Армин Леви, пока они проверяли крепления УПМ. Голос его был ровным, но в нём слышалась забота — такая, какая бывает у старших братьев перед прыжком в бездну. — Если есть возможность, просто оглушай. — Как себя поведут — так и получат, — отозвался Леви, не отрывая взгляда от спускового крючка. Он не усмехнулся, но уголок его губ дёрнулся — так мог сделать только тот, кто давно научился прятать многое за сарказмом. — Но я постараюсь быть... дипломатичным. В разумных пределах. Когда солнце окончательно утонуло за линией крыш, троица взобралась на верхушку здания. Тьма стала союзником. Ветер — их языком. Каждый прыжок, каждое движение по воздуху было точным, выверенным, лишённым пафоса. Только необходимость. Только миссия. Первым вниз пошёл Леви. Его тень скользнула по кирпичной стене, растворилась в сумерках. Лишь лёгкий лязг крюка напоминал: он всё ещё здесь, он реален. Армин и Эддо последовали следом, прикрывая его и ориентируясь по условным сигналам. Когда ноги коснулись парапета третьего яруса, всё снова стало, как в старые времена: ни времени на раздумья, ни права на ошибку. Первая стычка прошла почти бесшумно. Двое охранников, переговаривавшихся на перекрёстке коридоров, не успели даже понять, что случилось. Один — лицом в стену. Второй — вырублен рукояткой. Ни крови, ни крика. Только сдержанный выдох. Временно выключенные жизни. — Спокойно, — пробормотал Армин, проверяя пульс. — Они просто спят. — Для таких — это благословение, — усмехнулся Леви и вытер перчатку о чужую форму. Но дальше всё пошло не по плану. В следующем коридоре их уже ждали. Четверо. Вооружённые. Один метнулся вперёд, выкрикнул пароль — и, не дождавшись ответа, открыл огонь. Пули ударили в камень. В следующее мгновение Леви сорвался — как сжатая пружина. Один — в горло. Второй — по ногам. Третий — в висок. Все трое рухнули, как марионетки с перерезанными нитями. Четвёртый остался. Мальчишка. Лет шестнадцати. С глазами, в которых ещё жила наивная вера в победу и плакаты с лицами героев. Леви остановился. Их взгляды встретились — страх, безрассудство, отчаянная ненависть. — Иди, — коротко бросил капитан. — Пока можешь. Парень будто услышал пощёчину, а не приказ. Он отступил на шаг, но не побежал. Стоял, сжав кулаки, и прошипел сквозь зубы: — Чёртов капитан Аккерман... Твоя семья будет гореть в аду. Фраза ударила, как кнут по оголённой коже. Леви не дрогнул. Просто сделал шаг. Потом ещё один. И прежде чем кто-то успел остановить его, клинок прошёл по горлу подростка — точным, холодным движением, будто перечеркнул то, что тот только что произнёс. Тело рухнуло на бок. Кровь разлилась по кафелю, как чернильная клякса. Леви вытер клинок, оглянулся через плечо: — Этот вёл себя плохо. Армин замер. Эддо — тоже. Никто не крикнул. Никто не упрекнул. В коридоре стало гуще, как перед бурей. — Пошли, — сказал Армин наконец. — Мы не за этим пришли. Мы пришли за ней. И они пошли. Искали глазами камеры. Надписи. Всё, что могло сказать: здесь она. Здесь держат Хисторию. Камера нашлась неожиданно просто. Словно кто-то оставил им путь. Узкий коридор, облупленные стены, ржавый замок. Тишина, в которой каждый шаг казался преступлением. — Хистория! Ты жива?! — Армин бросился к решётке. Его голос был почти детским — в нём звучала надежда, вплетённая в страх. Но в ответ не прозвучало долгожданного облегчения. Ни крика радости, ни слёз. Только голос — твёрдый, полный тревоги, натянутый, как струна: — Армин? Капитан Леви? Эдуардо..? Боже, пожалуйста… скажите мне, что вы пришли сюда только втроём. Только вы… Скажите, что на острове никого больше нет. Она прижалась к прутьям, и в её взгляде читалось не спасение — а предчувствие беды. Леви и Армин переглянулись. Один лишь этот взгляд был куда громче любого ответа. — Что..? Почему..? — спросил Армин, чувствуя, как под грудной клеткой начинает колотиться нечто ледяное, похожее на предчувствие надвигающейся лавины. — Это ловушка, — прошептала Хистория. — Они хотели отвлечь вас на меня. Переманить сюда всё, что у вас есть. А потом нанести удар. Точный. Сокрушительный. Леви прищурился, его голос стал глухим, металлическим, как последний гвоздь, вбитый в крышку гроба: — Какой удар? Хистория сглотнула и медленно произнесла, будто каждое слово было гвоздём в её собственную душу: — Они хотят уничтожить вас всех. Но особенно — тебя, Леви. И Микасу. За братьев Йегер. Вас считают кровью предательства. Символами гибели старого мира. И… — она сделала паузу, её голос задрожал — …твоя семья, Леви… они все в смертельной опасности. Пока её слова лились, будто яд, капающий в чашу, Армин нашёл связку ключей на столе охраны. Его пальцы дрожали, но взгляд был твёрд, решителен. Он вставил ключ в замок, провернул — и решётка с тихим щелчком открылась. Хистория шагнула наружу — усталая, похудевшая, но в её походке была гордость и несломленность. Королева не по титулу — по сути. — Открой и остальные, — попросила она. — Там мои командиры. Те, кто был против новой войны. Кто ещё не отравлен их идеей сжечь всё дотла. Леви молча кивнул и открыл соседние камеры. Из полумрака вышли люди — несломленные, хоть и истощённые, с лицами, на которых снова проступала надежда. — Все свободны? — раздался знакомый, насмешливый голос капитана. — Ура! Теперь можно пойти в Подземный город? Он вопросительно уставился на Армина, но в глазах Леви за этой шуткой скрывалась буря. Острая. Ветреная. Готовая снести всё на своём пути. — Леви, подожди… — начал Армин, но капитан прервал его. — Чего ждать, Армин? Забыл, что твоя Энни — там? Забыл, что они могут быть в шаге от конца? Или ты надеешься, что она в очередной раз превратится в огромную деваху и разрубит врагов? — его голос стал жёстче, надломленнее. — Она уже не сможет, если ты забыл. В его голосе сквозила не злость — отчаяние. Боль за тех, кого он всё ещё должен был защищать. — Капитан, — Армин шагнул ближе, — мы должны сначала подумать о другом. — О чём же? — Леви вскинул бровь. Он не кричал. Он никогда не кричал. Но в его взгляде был шторм. — О том, чтобы выжить. Всем, а не кому-то одному. Армин обернулся к воинам, которые только что вышли из тюремных камер. Люди Хистории стояли в молчании, ожидая. Он вдохнул и чётко произнёс: — Нам нужны все карты. Все схемы. Каждый проход. Каждый люк. Где оружие. Где патрули. Где узкие места. Всё, что у вас есть о Подземном городе. — Есть, командор Арлерт! — ответили они почти хором. Их голоса были слабы, но в них слышалась дисциплина, уважение — и воля. Армин повернулся к Хистории: — Тебе лучше вернуться домой. Под охрану. Но королева Парадиза не двинулась с места. Подняла подбородок чуть выше. — Нет. Я покажу всем, что жива. Что я не боюсь. Что не поддерживаю это безумие. Пусть увидят, что война им не благословлена. — Ты даёшь добро на уничтожение любой угрозы, которая будет идти против этих слов? — Леви говорил жёстко, но искал в ней взгляд. Последнюю гарантию. Последнее разрешение на то, что он умеет делать лучше всего. — Да, — кивнула она. — Любого, кто подумает иначе — устраните. Без сожалений. И Армин наконец выдохнул. Он посмотрел на Леви. И в этом взгляде было то, чего не было давно — согласие. Надежда. Начало конца. — Тогда действуем. Ночь спустилась над Митрасом, будто покрыв город чёрным покрывалом тишины и предчувствий. Её дыхание было холодным, прерывистым Под этим мраком, словно тени, скользили силуэты в серых плащах. Армин держал в руках карты, испещрённые стрелками, цифрами, пометками — за прошедшие часы они собрали всё, что можно было добыть. Каждый туннель, каждая точка доступа, все места хранения оружия и боеприпасов — теперь были известны. И теперь же, по команде, одна за другой эти точки превращались в мины. Взрывы ещё не звучали, но всё уже было готово. Сталь была ослаблена, баллоны — заложены, фитили — натянуты. Вся эта махина, казавшаяся непоколебимой, теперь стояла на пороховых нитях, готовых вспыхнуть при первом приказе. Леви работал молча. Быстро, точно, с тем холодным сосредоточением, за которое его боялись и уважали. Ни одного лишнего движения, ни одного промаха. Он прыгал с крыши на крышу, входил в склады, отмечал, минировал, исчезал, будто сама тьма была его союзником. Эддо шёл следом, чуть сзади, будто защищая спину командира. Он знал: Леви никогда не попросит защиты — но иногда её нуждаются даже самые сильные. Армин не спал уже почти сутки, а может и больше. Глаза воспалены, руки дрожат от напряжения, но внутри — огонь, ясность. Всё шло по плану. Впервые за долгое время он чувствовал, что управляет хоть чем-то в этом мире, который слишком часто рушился прямо у него на глазах. Перед тем как уходить, они в последний раз встретились с Хисторией. Она стояла посреди холла, теперь уже в гражданской одежде, без короны, но с выражением лица, которое нельзя было спутать — это было лицо королевы, решившей, что лучше умереть с народом, чем править над его трупами. — Удачи вам, — сказала она. Голос её дрогнул, но не сломался. — Умоляю… поторопитесь. Вы даже не представляете, кто за всем этим стоит… На секунду повисло молчание. Кажется, даже стены задержали дыхание. — Господи, как меня раздражают все эти загадки… — Леви театрально закатил глаза, вздохнул и опёрся на перила, как будто пытался опереться ещё и на здравый смысл. Хистория не улыбнулась. Наоборот — глаза её потемнели, и она обернулась к Армину. — Кристина знает его, — произнесла она тихо. Эта фраза повисла в воздухе, как последний выстрел, который не убивает, но открывает войну. Леви посмотрел на Армина. Тот ничего не сказал. Только кивнул. Он знал, что эта нить ведёт к чему-то, что уже давно чувствовалось где-то под кожей событий. К тому, что может изменить всё. Они ушли в ночь, не оглянувшись. И только пустой коридор, в котором стояла Хистория, хранил их шаги — как предвестие грядущего бури.