Пока падают стены: Босиком по стеклу

Новый Подземный город выглядел как вывернутая наизнанку шахта. Всё, что когда-то звалось улицами, теперь было перемолото в щебень и замешано в глинистую жижу, из которой прорастали рельсы. По ним, скрежеща, двигались вагонетки — гружёные камнем, металлоломом, а иногда и телами. Пахло гарью, пылью и тем, что скапливается там, где никто не открывает окна. Я стояла у края выступа на холме, куда нас вывела та пещера, и смотрела, как внизу проносится одна из тележек. Лязг цепей и монотонный скрип колёс действовали на нервы, как капли воды на висок. Мне хотелось зажать уши ладонями. «И где-то здесь моя маленькая дочь», — подумала я, и сердце внутри стало похожим на металлический шарик, скачущий по лабиринту. — Какой план дальше? — спросила я, не оборачиваясь. Знала, что Энни стоит рядом. — Вообще… у меня есть идея, — сказала она. Суть была проста: проникнуть в один из казематов, прикинуться заключёнными. Спрятать УПМ — летать здесь слишком заметно. Взять оружия по минимуму, ножи, пистолеты — и всё. А дальше — слушать, смотреть, ждать. Поговорить с местными. Узнать, где Нора и Лотти. Лотти. Беременная. Ей бы сейчас укрытие и покой. А она здесь. В каменном гробу, где люди исчезают не поодиночке, а партиями. — Если нас поймают? — спросила я. — Поймают — убьют, — Энни пожала плечами. — Но лично у меня лицо, которое боги создали специально для казематов. Я фыркнула, а за спиной послышался знакомый голос: — Не спорю. С такой физиономией тебе бы играть роль трупа в пьесе. Я обернулась. Это был Жан. Как всегда, с ухмылкой, слишком громким голосом и видом, будто он немного выше этого дерьма, в котором мы барахтаемся. — Жан, — сказала я сухо. — Тебе не сказали, что сарказм плохо работает в сорока метрах под землёй? — Да, но это единственное, что у меня осталось, кроме сухого пайка, синяка на заднице... и пустоты внутри, — он скривился и кивнул куда-то за плечо. — И снова ты о наболевшем, — раздался голос Микасы. Она подошла, как тень, бесшумно. Энни ухмыльнулась. — Вы, Аккерманы, умеете любить по-своему, — пробормотал Жан. — Через боль и травмы. Микаса скосила на него взгляд, от которого пятна ржавчины на стенах начали бледнеть. — Я жива только потому, что люблю… любила. И не продолжай, или покажу одну интересную тактику боя. Лично тебе. В этот момент подошёл Мюррей. Его было видно издалека: сутулый, в запятнанной кровью Феликса рубашке, с аптечной сумкой, как уличный пастырь. Он выглядел усталым, последние несколько суток он не спал — и, скорее всего, поспит ещё не очень скоро. Я встретилась с ним взглядом. — Есть шанс, что она там? Лотти? — он вздохнул. Никаких жестов, никаких лишних эмоций. Только сжатые губы и дрогнувшая мышца на щеке. — Шанс есть. Всё как и сказал Армин, — отозвалась Энни. — Здесь может быть и моя дочь, — прошептала я. — Они обе, — сказал Мюррей, и только сейчас я поняла, как дрожат его пальцы. — Ну что, тогда идём? — раздался голос за моей спиной. Люция. Моя Люция. Волосы спутаны, лицо в пыли, но взгляд — твёрдый. Та самая Люция, с которой мы когда-то вместе дрались на тренировках. Которая держала меня за руку, когда я рожала Бэрона. Которая шептала мне, что я не одна. Мы спускались с холма на УПМ, летели низко, будто цепляясь за развалины. Каждое движение — выверенное, каждое приземление — как падение в прошлое. В этом было что-то болезненно знакомое: дыхание в горле, чуть дрожащие пальцы, звук ветра в ушах. Только вместо титанов — серая тьма и люди, от которых, как назло, уже не скроешься за деревом или на крыше. Здание, что мы выбрали, было развалиной — хозяйственный блок или склад, в прошлом, скорее всего, принадлежавший шахтёрам или охране. Внутри пахло тряпками, гнилью и сыростью. Я нашла место между брошенными ящиками и заброшенной каталкой с проржавевшими колёсами. УПМ пришлось прятать глубже — под обрывками брезента и кучей обломанных досок. — Скажите, пожалуйста, — пробормотал Мюррей, — это точно не морг? — Даже если и морг, — отозвалась Люция, — всё равно здесь уютнее, чем в штабе полиции в жару. Представьте, что весь мой коллектив — это здоровые мужики… Мы скинули снаряжение и начали копаться в груде поношенной формы. Вернее, того, что выдавали здесь за форму. — Что это за... наряд казнённого шахтёра? — пробормотала Люция, брезгливо вытягивая рубаху двумя пальцами. Ткань была мягкой, но истончённой временем: тёмные штаны с завязками на поясе и светлые, безразмерные рубахи, на которых были нашиты простые геометрические фигуры — красный квадрат, чёрный круг, зелёный треугольник. Вырезаны, похоже, из каких-то сигнальных флагов. — Вижу, мы попали в элитный клуб «Форменные фрики», — фыркнул Жан, натягивая на себя зелёную треугольную метку. — Ставлю всё, что у меня есть, на то, что за этими цветами скрывается какое-нибудь гениальное «разделение по бесполезности». — Если мы угадаем, может, получим скидку на побои, — буркнула Энни, застёгивая рубашку поверх пояса с ножом. Мы выбрали цвета интуитивно. Люция и Бэрон — чёрные. Я, Мюррей и Энни — красные. Микаса с Жаном — зелёные. Всё выглядело дико, но другого выбора не было. Под одеждой прятали ножи: кто — в сапоге, кто — на поясе, кто — в подкладке. Жан, как всегда, хвастался своими плечевыми кобурами, будто был на съёмках очередного выпуска газеты. Люция завязала рубаху на талии, чтобы прикрыть точно такую же штуку с пистолетом. — Я чувствую себя, как будто иду на спектакль в дурдоме, — сказала она, глядя на своё отражение в металлической поверхности шкафа. — Особенно нравится эта цветовая маркировка. Как в столовке: треугольники идут за кашей, квадраты — в наряд, а круги — в бойню. — Только ты могла превратить шпионскую операцию в цирк, — отозвался Жан, натягивая рукава. Я поправила рубаху, затянула потуже штаны — пояс резал рёбра, но иначе оружие не спрячешь. Мы уже направились к выходу, когда я резко остановилась: — Подождите. Мы... слишком чистые. Все замерли. — Прости, что? — спросил Мюррей, подозрительно глядя на себя. — Мы выглядим так, будто только что из душа вышли. А должны быть — рудокопами. Полуживыми. С отпечатком усталости на коже. — У меня есть отпечаток и без пыли, — пробормотал Жан. — Нам надо выглядеть, как местные. Иначе всё было зря, — твёрдо сказала я. Мы переглянулись. Через пару секунд все уже стояли на коленях в пыли, втирая грязь в рукава, в волосы, на щёки. Люция первой ввалилась в чёрную лужу и засмеялась. — Ура! Теперь я точно знаю, как пахнет отчаяние. Бэрон последовал её примеру. Он с улыбкой размазал по щекам пыль и даже сунул руку в ржавый песок. — Прямо как в детстве, — заметил он. — Только тогда мама ругалась за грязные штаны. — Сейчас мама первая в грязи, — отозвалась я, втирая в волосы что-то подозрительно масляное. Энни молча размазывала сажу по лицу, Мюррей хмыкал, глядя, как на его штанине растекается пятно от лужи. — Прекрасно, — заметил он. — Если мы не найдём Лотти, то умрём в полной антисанитарии. Микаса, стоя в стороне, уже выглядела так, будто прожила здесь месяц. Она не улыбалась, не шутила, но в глазах читалась готовность. Она всегда была первой, кто понимал, что ставки — выше жизни. — Теперь можно идти, — сказала она. — Мы слились. — Да уж, слились, — подтвердил Жан, отряхивая грязь с ладоней. — Только с чем — вот в чём вопрос. Я посмотрела на них — уставших, чумазых, вооружённых до зубов не оружием, а намерением. У каждого за плечами были потери, страхи, выборы, которые не отпускают до сих пор. Мы были не просто группой. Мы были на войне, только теперь — без знамён. — Вперёд, — сказала я. — Будем молчать, смотреть, слушать. И искать. Пока не найдём. Город пах гнилью и потом. Мы вошли в его нутро — в роли тех, кто принадлежит этому аду. Но внутри — мы всё ещё были собой.

***

До прииска мы добрались без происшествий — если не считать, что каждый наш шаг отдавался в спине так, будто мы не просто шли, а тащили за собой прошлое. Вонь здесь стояла тяжёлая: мокрый металл, человеческий пот, гарь, ржавчина, слабые следы крови и чего-то, что лучше не определять. Время, казалось, текло медленно — с той вязкостью, которую знаешь только в местах, где люди работают не за жизнь, а вместо неё. Нас определили в южный сектор. Работа была до отупения простая: перекладывай куски металла из одной тележки в другую. Как будто в этом был какой-то смысл, кроме принуждения. Люция стояла по левую руку, Мюррей — чуть дальше. Он выглядел неестественно спокойно: лицо будто отрубили от тела. Только глаза бегали — сканировали всё, каждого. Жан с Микасой слились с толпой так, что, если бы я их не знала, то и не заметила бы. Энни… ну, Энни просто таскала металл с лицом каменной статуи. Она могла бы разыгрывать безразличие даже на собственных похоронах. Я работала молча, механически. Но взгляд всё время скользил: лица, спины, узлы на тряпках. Каждый ребёнок, каждая женщина — как удар в грудь. И вдруг — я вижу её. Десять метров, может, чуть меньше. Светлая рубашка, тёмный круг на спине. Маленькая фигура. Хрупкие руки, обхватывающие кусок породы. Пальцы — чёрные, израненные. Она едва тянет камень в телегу, и я перестаю дышать. Нора? Последний раз мы видели её в платье с оборками… когда она смеялась, держась за руку Лотти. Когда целовала Бэрона в щёку. Когда спрашивала: «А скоро вернётесь? Я ещё не буду спать?» — Нора?.. — выдохнула я. Но в этом грохоте, в лязге металла и криках надсмотрщиков, голос звучал как шёпот. Фигура не оборачивается. Волосы — тёмные, спутанные. Но здесь темно. Здесь у всех волосы кажутся чёрными. — Тина, стой! — зашипела Люция, хватая меня за рукав. — Ты с ума сошла?! Я уже шла. Меня несло. Колени — ватные. Сердце колотится как у зверя в ловушке. Мир сузился до этих узких плеч, до этой рубашки. До этой возможности. — Нора? — я позвала снова. Малыш не оборачивается. Я уже рядом. Рука тянется вперёд — и вот я касаюсь его плеча. Тело вздрагивает. Медленно поворачивается ко мне — и я вижу. Не она. Мальчик. Щуплый, худой, до прозрачности. Лицо истощённое. Глаза — чёрные, круглые, как небо без звёзд. Он смотрит с испугом. С немым вопросом: «Ты тоже меня ударишь?». Я замираю. Всё внутри сжимается. Горло перехватывает. Хочу извиниться, но слова застревают. — Прости… я думала… — шепчу. — Эй, ты! — за спиной хриплый голос. Мужской. Резкий. Я не оборачиваюсь. — Я с тобой говорю, букашка! — и в следующий миг — удар в спину. Не сильный, но точный. Металлический приклад. Меня бросает вперёд, чуть не сбиваю мальчика. — Не трогай её! — голос моего сына прорезает всё вокруг, как нож по стеклу. Острый, чистый и дико, дико знакомый. Я только оборачиваюсь и успеваю увидеть, как Бэрон — грязный, в масле — в прыжке врезается в охранника ногой. Чисто. Быстро. Как учили. Точь-в-точь как его отец. Металл скрежещет, крик срывается с губ мужчины, и я слышу сухой хруст. Зуб, скорее всего. Может, челюсть. — Ты с ума сошёл?! — рявкаю я, хватаю сына за руку, и мы срываемся с места. Сзади — свист. Пронзительный. Подмога. Лязг сапог. Кто-то кричит. Мы бежим вглубь города. Тени закручиваются, пахнет потом, дымом, железом. Мы несемся мимо заколоченных дверей, распахнутых арок, ржавых решёток. Где-то глухо стонет труба, кто-то матерится. — Левее! Там тоннель! — кричу, ведя Бэрона. Он сбивается с дыхания, но не отпускает мою ладонь. — Мам… прости… — сипит он. — Не смей. Всё правильно. Всё правильно, малыш, — говорю, не зная, кого убеждаю — его или себя. Мы прыгаем в проём. Затаились. Дышим тяжело. Слушаем. Тишина постепенно оседает на плечи, как пыль. — Это… была не она? — шепчет Бэрона. Качаю головой. Пальцы сжимаются в кулак. — Нет. Но она где-то здесь. Я это чувствую. Снова свист. Мы срываемся. Бэрон впереди. Шаги гулко отдаются в камне, как удары сердца. Я старалась дышать негромко, через нос, сдерживая паническую дрожь, как в детстве сдерживала кашель под одеялом, чтобы не разбудить мать. Мы были слишком громкими. Из-за поворота — голос: — Тина! Сюда! Один момент — и всё повисло на волоске. Моё имя в незнакомой тьме. Решения приходят быстрее, чем успеваешь подумать. Я схватила Бэрона за шиворот и рывком втянула в проём. Неизвестность больше не казалась страшной — если она знает, как меня зовут. Внутри было темно, пахло пылью и старым деревом. Вдруг вспыхнула свеча — золотая капля света среди угольной стены. Это была она. Моя мама. И всё — рушится, ломается, восстанавливается за один вдох. В один шаг. Мы кинулись друг к другу, сжались в объятии, как будто можно было впитать друг друга под кожу. Она дрожала. Я дрожала. И всё это было реальнее, чем весь кошмар вокруг. — Бэрон… ты стал ещё выше. Ну хоть не такой коротышка, как твой отец, — мама засмеялась сквозь слёзы и расцеловала его, как делала это раньше — быстро, в оба виска, потом в лоб. — А как же Нора? Где Леви? — обеспокоенно спросила она. — Потом. Не здесь, — я сжала её руку. — Верно, — она оглянулась. — Пойдёмте. Здесь нельзя задерживаться. На, держи, — она протянула Бэрону платок. — Тебе сейчас лучше молчать. И… прикинься девочкой. Он смерил её взглядом, но спорить не стал. Повязал платок, прикрыв щёки, подбородок, уши — и стал… почти никем. В этой тряпке и мешковатой одежде он выглядел так, как будто стерли его пол, возраст, лицо. Просто ещё один бесформенный силуэт. Мама повела нас по запутанным коридорам — деревянные стены, провисшие потолки, чьи-то шепоты за тонкими перегородками. Мы вышли к зданию с облупленной табличкой. Внутри пахло мылом, потом и варёной капустой. — Это женское общежитие. Камерного типа. Живём по двенадцать человек на этаж. Каждый вечер… — она запнулась, — …приходят и устраивают перекличку. Смотрят в глаза. Считают. Иногда выбирают. От её последней фразы у меня внутри всё сжалось. Я посмотрела на Бэрона. Он прижался ко мне плечом. Мы вошли в комнату. Пространство — большое, но тесное. Много людей — женщин, в одинаковой одежде, с усталыми лицами и глазами, которые давно приняли то, что их ждёт. Одни сидели на полу, другие — на топчанах. Мой сын в углу вызвал пару настороженных взглядов, но мама тут же прикрыла его собой: — Садись. Сюда, — сказала она. Мы обложили его, как щитом, собственными телами. — Тина? — кто-то позвал из глубины. Я обернулась. Клодия. Слегка осунувшаяся, но всё та же. Светлая, теплая, с глазами, в которых будто по-прежнему была вера. Мы кинулись друг к другу, как в замедленной съёмке. Снова объятия. Снова слёзы. Снова шепот: «Ты жива, ты жива». Она обняла и Бэрона. — Только посмотри на тебя. Вырос. Настоящий Аккерман, — и тут же добавила: — Но сейчас ты — девочка, помни. Мы расселись в кругу, как в старом доме. Мама, Клодия, я и Бэрон. Остальные делали вид, что не смотрят. Но я чувствовала — каждое движение у них под контролем. Здесь научились не верить в спонтанность. — Они пришли пару недель назад, — рассказывала Клодия. — Прямо среди ночи. Документы, ордера. Сказали — «измена государству». Мы даже не успели собрать вещи. Сунули в транспорт и сюда. — Это всё из-за нас… — голос предал меня. Я попыталась заговорить, но вместо слов — только дрожь. — Из-за меня. Из-за Люции. Из-за нашей семьи. Мне… мне так жаль… Слёзы выступили быстро, как будто давно стояли за кулисами и только ждали реплику. Я уткнулась лицом в мамино плечо, как в детстве. Мама гладила меня по спине, молча. Не прощала — принимала. Это было сильнее. — Люция тоже с нами, — сказала я чуть позже, вытирая нос рукавом. — И Мюррей. И Жан, и Микаса. Мы здесь… потому что Нору забрали. И запихали куда-то сюда. Мама нахмурилась. Тень упала на её лицо, как облако. — Дети живут отдельно. В северной части. Их стараются не смешивать со взрослыми. Условия — немного лучше. Но заставляют работать так же. Никто не щадит. — А беременную девушку не видели? Маленькая, с медовыми волосами. Её зовут Лотти. Клодия кивнула. Её лицо стало мягче. — Да. Я знаю такую. Она здесь… была. В лазарете с ранением. — Она — жена Мюррея, — сказала я. — И ждёт ребёнка... Ранение? Какое ранение? Клодия и мама переглянулись. — Я боюсь, что ребёнка она потеряла… — Клодия посмотрела на меня внимательно. Меня как молнией ударило. Как сказать об этом Мюррею? Где искать Лотти? Неужели мы правда все оказались в аду? Как можно, нет, кто будет нападать на беременную девушку? Я осела рядом с Бэроном. Мир вокруг будто качнулся. Как в тот момент, когда земля уходит из-под ног, и ты ещё не упал, но уже знаешь, что сейчас будет больно. Ребёнка она потеряла… Я посмотрела в глаза Клодии, в лицо мамы — и нигде не увидела утешения. Только сочувствие. Молчаливое, тяжёлое. Настоящее. — Это было не сразу, — мягко продолжила Клодия, — она держалась. До последнего. Я не видела, как всё случилось. Только слышала… Бэрон молчал. Он не задавал вопросов. Просто сидел, притихший, плечи напряжены. Я почувствовала, как он положил ладонь на мою. Сжался. Как будто хотел сказать: «Давай только не сейчас. Только не сломайся». Я выдохнула — медленно. Глубоко. Почувствовала вкус пыли на губах. Горечь в горле. — Но она жива? — спросила я. Мама кивнула. — Последний раз я видела её из окна лазарета, дня три назад. Она шла с санитарами. Живая. Сломанная, но живая. Лицо было… как у воскресшей из мёртвых. Я кивнула. Страшно представить, что она чувствовала. И чувствует сейчас. — Мюррею нельзя говорить. Пока не найдём её сами, — я посмотрела на Клодию. — Нужен план.