Пока падают стены: Босиком по стеклу

Позже — если вообще это место имело право на такие понятия, как «позже» или «раньше» — в дом вернулась группа женщин. Они шли медленно, не столько ногами, сколько привычкой идти. Казалось, каждая тянет за собой невидимый мешок, набитый мокрым песком. Под глазами — фиолетовые лужи. На локтях — ссадины. Во взгляде — пустота. Они молча потянулись к умывальникам, где из ржавых труб сочилась коричневатая, тёплая, как кровь, вода. Ни одна не жаловалась. Ни одна не плакала. Я скользила глазами по лицам. Узнать. Увидеть. Найти. Хоть тень, хоть силуэт. Микаса. Энни. Или хотя бы Люция. Хоть кто-то. — Люци! — вырвалось из меня. Белая макушка — за чужими спинами, едва различимая, как подснежник в грязи. Она обернулась резко, будто кто-то выстрелил ей в спину. Вскинула глаза. А потом — бросилась ко мне. — Господи, Тина! — голос сорвался, сорвал с меня остатки осторожности, — ты жива! Мы вцепились друг в друга, и боль в рёбрах отозвалась чем-то почти живым. Это объятие было не про нежность — про злость. Про ту женскую злость, что давным-давно перестала кричать и начала действовать. К нам подошла Клодия — растрёпанная, с красным, как от холода, носом. Мы втроём стояли у стены, как сломанные вешалки, на которых когда-то висела жизнь. — Энни? Микаса? — прошептала я. — Нет. Не видела. Возможно, в другом доме. Здесь три корпуса для женщин, четыре — для мужчин. Есть детский, оружейная, дома охраны, штаб, где восседает, прости Господи, сама верховная мразь. Голос у неё дрожал, но в нем была структура, как в хорошем плане побега. Люция всегда умела выживать — не молиться, не надеяться, а выживать. Я хотела что-то сказать — и не успела. — ВСЕМ ВСТАТЬ К СТЕНЕ! Голос, как удар молота по склепу. Звук, после которого не остается ни времени, ни воздуха. Мама шепнула: — Это он. Комендант. Не смотри ему в глаза. Никогда. Я опустила взгляд. Сердце билось в горле, как пойманная птица. Бэрон вцепился в мою руку. Пальцы ледяные, до боли — как у тех, кто уже всё понял. Шаги. Мерные. Сухие, как скрежет металла по кости. И тишина — такая плотная, что, казалось, она весит тонну. — Милые дамы, — заговорил комендант с мягкой, вкрадчивой интонацией. Голос продавца, предлагающего яд в бархатной коробке. — Сегодня у нас… недоразумение. Кто-то укрывает преступников. Один из них напал на охранника. Есть основания полагать, что они — здесь. Среди вас. Мы с Люцией переглянулись. Молча. Я медленно потянулась к поясу, Люция — расстегнула ворот рубашки. Пальцы скользнули к кобуре. В комнату вошли пятеро. Серо-зелёные куртки, запах пота и власти. Женщины съёжились, будто по команде. Кто-то зажмурился, кто-то зажал рот ладонью. Я почувствовала, как Бэрон сжал мою ладонь сильнее. Мама склонила голову. Взгляды — в пол, в бетон, в никуда. — Все бабы одинаковые, как на подбор, — хохотнул охранник. — А вот этого я узнал. Это он. Арестовать! Он шагнул — и в следующую секунду всё рухнуло. Бэрон отпрянул, как кошка, попавшая под плеть. Я рванулась вперёд — удар в живот коменданту. Он качнулся, и в этот момент один из охранников бросился к Бэрону. Он не успел. Мой сын… Тот, кто ещё недавно спорил со мной, можно ли брать третий кусок пирога после ужина. Кто спал с лошадкой в обнимку лет до десяти. Кто не умеет складывать рубашки... Он двигался, как ветер — низко, точно, сдержанно. Как вода, как дыхание, как удар хлыста. Всё это он перенял у отца. Всё довёл до идеала. Он сделал шаг вперёд, резко ушёл вниз, будто споткнулся — и тут же вынул нож из ботинка. Лезвие — короткое, тонкое, как тень под ресницами. Оно вошло в горло вояке без звука, без замаха, просто — точно. Тот захрипел и повалился вперёд, зажимая шею, из которой кровь выбивалась толчками, как фонтан, как протест самой жизни. Кто-то из женщин закричал. — О, боже... — кто-то прикрыл лицо руками. — Как на такое способен ребёнок… — прошептала одна, будто это что-то объясняло. Но Бэрон уже не был ребёнком. Точнее он был не просто ребёнком, а хорошо подготовленным, в крови которого гудела и зудела ярость, напитанная войной и болью его предков. Люция метнулась в сторону. Пистолеты — в руках. Выстрелы. Один. Второй. Третий. Трое упали. Один — с пробитым виском, другой — с пулевым отверстием в грудной клетке. Последний — пытался достать гранату, но я выстрелила первой. Пятый попытался бежать. Я не дала ему уйти. Пуля вошла ему между лопаток. Он дёрнулся — и затих. Тишина была почти оскорбительной. В комнате пахло порохом, грязью и кровью. Я почувствовала, как боль пульсирует в висках, как будто кто-то играет на моих нервах. Кто-то из женщин закричал: — Они убили их! Убили всех! Вон отсюда, убийцы! — Они нас подвергают опасности! Убить охрану — значит, на нас теперь всех откроют охоту! Мама шагнула вперёд: — Хватит! Вы не понимаете, что… Я подняла руку. Один палец — к губам. Не выдавай себя. Молчи. Не защищай меня. Она замерла, сжав губы. Я знала, как ей больно. Как страшно. Но делать нам было нечего. Мы выбежали из дома. Улица встретила нас сиренами. В воздухе — гул. Где-то рядом били тревогу, и к дому уже стекались люди в форме, лица закрыты масками, шаги — гулкие, как приближение пули. Мы втроём встали спинами друг к другу. Я снова вытащила пистолет. Люция — оба. Бэрон стоял с ножом и пистолетом. Лицо — белое, но я знала, что ему не страшно. — Нам конец? — спросил Бэрон с таким тоном, будто говорил о завтрашнем завтраке. — Не так быстро, малыш, — фыркнула Люция. А потом: — ВПЕРЁД! ОГОНЬ! Голоса из темноты. Сперва не разобрать. Но потом я увидела её. Фигура в точно такой же форме, как и мы, шрам в душе, оружие — в руке. Микаса. За ней — Жан. А чуть поодаль — Мюррей, с оружием, которому место в музее, и лицом человека, уставшего даже от своего усталого взгляда. — ЛЕЖАТЬ! — рявкнул Жан. И началось. Выстрелы. Крик. Металл о металл. Люди падали, как куклы без нитей. Я бросилась вперёд, в спину охраннику, вонзая локоть в горло. Другой выстрелил в меня — я уклонилась, развернулась и ударила прикладом в висок. Бэрон — будто танцевал. Ловкий. Холодный. Смелый. Он выбил автомат из рук противника, сломал тому запястье, ударил в колено, и когда тот упал — добил пистолетом. Хлопок, и всё. Люция крутилась, как вихрь, стреляя с двух рук. Отдача била по кистям, но она сносила одного за другим. В её крике — ярость, гнев, справедливость. И тут — дым. — Бегом! Бегом, давайте! — голос Энни, как раскат грома. Где-то сверху — она на крыше. Смотрит на нас, как спасение. Мы рванули. Через переулки. Мимо мусора, тел, крови. Люди в форме преследовали, но терялись в дыму. Мы вырывались — не к победе, а к свободе. Хоть на пять минут. Хоть на один вдох. Мюррей, тяжело дыша, догнал меня. — У нас есть план?! Я задыхалась. — Нет. По ситуации. Попробуем добраться до… Но не успела. В переулке, в метрах двадцати, появились новые. Форма — тяжелее, лица закрыты. Оружие — настоящее. Не дубинки. Не резиновые пули. Настоящие винтовки. И снова — дым. Но уже другой. Белёсый. Лёгкий. Сладковатый. — Кажется, это эфир... — только успел сказать Мюррей. — Прикрыть голову! Поздно. Я чувствовала, как всё уходит. Сила. Воздух. Гравитация. Мир начал плыть. Люция схватилась за меня, но её колени подогнулись. Я видела, как Бэрон опустился рядом, хватаясь за грудь. — Вот теперь точно нам — хана — прошептал он. Но я уже не слышала. Мостовая была холодной. Грязной и влажной. Я упала лицом в камень. Успела подумать: Жаль, что я больше не увижу его. И тьма забрала меня.

***

Я очнулась в темноте, которая казалась не просто отсутствием света, а самостоятельным, осязаемым существом, подступающим со всех сторон. Воздух был тягучим, как если бы его заранее предупредили: не дыши. В голове звенело, будто внутри взорвали колокольню. В груди жгло, каждый вдох царапал, словно лёгкие насквозь прожгли химикаты. Я закашлялась — тяжело, хрипло, с надрывом, как зверь, которого добивали и забыли. Я попыталась понять, где нахожусь. Под ладонями — камень, сырой и шероховатый, с запахом плесени и подземелья. Попыталась приподняться, но ноги не слушались — они дрожали и подламывались, будто кости в них заменили на мокрую глину. На мне всё ещё была та же форма, но обуви не осталось. Ноги мгновенно закоченели от холода, и это только усиливало ощущение полной уязвимости. Ушло оружие, исчезли ремни и кобуры, и я чувствовала себя не просто беззащитной — обнажённой. Как будто с меня сняли не одежду, а саму возможность сопротивляться. Я обвела взглядом мрак и заметила очертания — тени, знакомые и такие нужные. Люция. Микаса. Энни. Все были здесь. Все живы. Эта мысль вспыхнула, как слабый огонёк посреди льда, но тут же потухла под весом следующего вопроса: а где Бэрон? Я попыталась назвать его имя, но голос предал меня. Вместо слов вырвался какой-то хрип, болезненно пустой, лишённый звука и надежды. Казалось, даже собственное горло отказывается выговаривать то, что может больше не иметь смысла. Тогда я поползла. Не встать? Ладно. Значит, ползти. К свету — тонкой полоске, что пробивалась из-под двери. Возможно, за ней была другая комната. Возможно, коридор. Возможно, смерть. Я не знала. Знала только одно — он должен быть там. Каждое движение отдавалось в теле дрожью. Колени скользили по холодному камню, пальцы судорожно цеплялись за трещины и щели в полу, как будто в них можно было найти спасение. Я добралась до двери и, собрав остатки сил, ударила по ней кулаком. Глухой металлический звон прокатился по комнате, не громкий, но для меня — оглушительный. — Где мой сын? — выдохнула я, стараясь вложить в эти слова не столько вопрос, сколько приказ. За дверью послышались шаги. Мужской голос, лишённый эмоций, произнёс: — Одна очнулась. Доложи наверх. Щелчок замка — и яркий свет полоснул по глазам. Я зажмурилась, а когда снова взглянула, увидела фигуру в проходе. Высокий, в чётко отглаженной форме. Он опустился на корточки рядом, и лицо его вынырнуло из света, как привидение из прошлого. Нет. Только не он. — Ну здравствуй, Тина Аккерман, — сказал Мортен Лоуквуд, чуть приподнимая уголки губ. Люция взорвалась прежде, чем я успела заговорить. — Сволочь! — её голос был рваным, но отчётливым, — Предатель! Слизняк! Я тебя ненавижу, понял?! Не-на-ви-жу! Она кричала, даже не пытаясь сдерживать себя. В её голосе было столько ярости, сколько не выдержит ни один человек, и, кажется, только ненависть удерживала её от того, чтобы попытаться встать и вцепиться в горло тому, кого она так любила когда-то. Мортен смотрел на неё с выражением, в котором не было ни вины, ни злорадства — только пустота. Как будто он больше не существовал сам по себе, а выполнял чужую волю, движимый чьей-то чужой логикой. Меня трясло. Я пыталась заговорить, но слова застревали в горле, как кости. Он, как будто ничего не слышал, поднялся на ноги и бросил через плечо: — Скоро тебя вызовет тот, кто принимает настоящие решения. И он ушёл. Вместо него появились четверо в масках. Они схватили нас грубо, без слов, будто мы были не люди, а мешки с отбросами. Руки у них были сильные, пальцы впивались в кожу, и ни один из них не обратил внимания на то, как мы стонали от боли. Нас тащили по лестнице. Один пролёт. Второй. Углы и повороты, каждый из которых ввинчивался в кости тупой болью. Наконец нас бросили на ковёр — не как людей, а как ненужные свёртки тряпья. Я почувствовала тепло камина, где-то сбоку. Едва слышное потрескивание дерева, как будто в этой комнате происходила совсем другая жизнь. Несколько мгновений я просто лежала, едва дыша, прислушиваясь к скрипу сапог, отдалённому шуму шагов и гулкому биению собственного сердца, которое отчаянно пыталось не сорваться с ритма. В комнате пахло сушёными травами, мылом и чем-то сладким, будто здесь, посреди всего этого ужаса, кто-то беззастенчиво заваривал чай. Контраст был почти издевательским. Я подняла взгляд — в глаза ударил мягкий, приглушённый свет. У камина стояла высокая фигура в форменной одежде, одна рука покоилась на спинке массивного кресла, другая держала чашку. Он повернулся неспешно, с какой-то театральной плавностью — и мир вокруг словно дрогнул. Серые глаза. Те самые. Как выцветшее небо. Те черты, которые когда-то казались мне человеческими. Сейчас в них не осталось ничего живого. — Нет… — прошептала я, не узнавая собственного голоса. — Охренеть… — раздалось за моей спиной. Люция. Хрипло. Сдержанно. Почти с иронией. — Вот ведь… падаль. Юлиан Марк. Он шагнул к нам, присел на корточки, будто разглядывал нас с ленивым вниманием коллекционера. Его лицо оставалось бесстрастным, но в голосе звучала нарочитая вежливость, граничащая с издёвкой. — Кристина Мария Тод... — произнёс он с мягкой, почти светской интонацией. — Ах, да, прости. Ты же теперь Аккерман. Жёнушка самого упрямого убийцы современности. Интересно, где он сейчас? Думаю, играет в спасителя королевы Хистории... Я молчала, сжимая челюсти до скрипа. Было что-то невыносимое в том, как он говорил это — не с ненавистью, не с презрением, а с ленивым интересом, как будто мы обсуждали погоду или чей-то неудачный роман. — Вижу, шестерёнки уже закрутились в твоей голове, — продолжал он, склонив голову набок. — Не беспокойся, Леви ещё жив. Пока что. Я просто жду, когда он сам явится сюда. И тогда я поселю его в камере рядом с тобой — пусть слушает, как ты кричишь. Пусть слышит, как любовь всей его жизни постепенно теряет голос, надежду и остатки достоинства. Мне хотелось убить его взглядом. Разорвать его зубами. Но тело не слушалось, а глаза сами наполнились слезами — не от страха, от бессилия. — Ты мерзавец… — процедила Люция сквозь зубы. Её голос дрожал, но не от страха — от ярости. — Ты учился с нами. Ты ел с нами. Ты смеялся, рассказывал истории... Мы считали тебя другом! Он не ответил. Только отступил, отряхивая рукав, как будто у него на лацкане прилипла пыль. Он не обернулся. Он не отвечал ей. Только слегка приподнял бровь, а потом повернулся и заговорил снова: — Другом? И часто ты вспоминала меня, а, Люци? Особенно после того, как Мика казнили и как благословенный Эрвин Смит забрал тебя в Разведку? — он ухмыльнулся. Теперь мы поняли, почему у нашего дома было уничтожено всё, кроме могилы Миклоша. Юлиан уважал его. И оставил такое многозначительное послание для покойного друга, для нас... Но мы не смогли его разгадать. Юлиан встал и медленно вытер ладонью запылившийся лацкан своего мундира. Его движения были настолько неспешны, как будто он не на войне, а на приёме в дипломатическом зале. А я на секунду провалилась в воспоминания...

***

Около двадцати лет назад. Иногда память возвращает меня туда, где мы были еще совсем другими. Где всё — только начиналось. Юлиан смеялся — так, как смеются только те, кто еще не понял, что будет больно. Он висел на тросах, рассекая воздух, а потом крикнул: — Открой глаза, Тод! Ты же так титана пропустишь! Его голос, ясный, немного дерзкий, звенел над учебной площадкой. Я зажмурилась сильнее — не от страха, нет, а потому что хотелось задержать этот момент в себе, оставить его внутри, как песню, которая звучит, даже когда ты давно убрал пластинку. Он был блондином, с глазами цвета летнего неба. Ни высокий, ни низкий. Обычный. Но вокруг него — всегда было как-то светлее. Я тогда думала: наверное, из Юли выйдет хороший солдат. Или плохой. Или оба сразу. Он умел всё — особенно нравиться. Люди стекались к нему, как мотыльки на свет, и сами не замечали, как оказывались у него на крючке. Даже Лина злилась — значит, и ей он нравился. — Нашлась защитница! Вы вместе и в душ ходите? — Юлиан дразнил Лину, когда та заступалась за меня. Улыбка — дерзкая, но без злобы. А потом... Мы сидели у крыльца казармы, играли на гитаре, пели глупые песни, и никто не думал тогда о подземных ловушках, предательстве и кольцах, которые когда-то кому-то спасут жизнь, а кому-то — сломают. Потом — всё изменилось. Белые волосы стали почти пепельными. Взгляд — тяжелым, острым, как лезвие. Мы встретились снова — в заброшенном складе Военной полиции, где пахло железом и страхом. Он был уже другим. Холодным. Красивым до боли. Словно кто-то вырезал его изо льда. Я помню, как он тогда посмотрел на меня — с ухмылкой, в которой не осталось ничего от того, прежнего Юлиана. Только осколки. Только эхо. Не понимаю, как именно это произошло. И всё же... когда кто-то в толпе шутит так же, когда ветер пахнет дымом костров, а в руках снова гитара — мне слышится его голос. — Открой глаза, Тод. И я открываю.

***

Юлиан стоял у окна, спина выпрямлена, руки скрещены за спиной, и в его позе ощущалось почти умиротворение. Казалось, он вовсе не произносил речи о расстрелах и похищениях, а вёл затянувшийся философский спор, обсуждая разницу между абстрактной справедливостью и личной болью. Он говорил ровно, как человек, многократно повторявший этот монолог — не для других, а для себя самого, в зеркале, в темноте, где никто не осмелится возразить. — После смерти Мика, — начал он, не меняя интонации, — я долго не мог понять, что же именно мы всё это время пытались спасти. Человечество? Цивилизацию? Эльдию? Он слегка наклонил голову, будто действительно ждал ответа, но тут же продолжил, будто сам же его и отмёл. — Всё это казалось важным, пока я не начал всматриваться в лица тех, кого мы называли лидерами. Он сделал паузу — не театральную, нет. Скорее, интимную, как если бы позволял себе насладиться моментом правды, к которой шёл слишком долго. — Эрвин Смит... — продолжал он, — был гениален, да. Но внутри — такой же жалкий, как и все. Он знал, что жертвует людьми впустую. Он знал, что ведёт вас в мясорубку ради собственной жажды истины, ради своих… целей. Эти идеалисты, прикрывающиеся словом «надежда», всегда были страшнее тиранов. Они делали вид, что спасают человечество, когда на самом деле спасали только себя — от чувства бессмысленности. Он медленно обернулся, и взгляд его скользнул поверх наших голов, будто он больше не разговаривал с нами, а обращался к летописи, которая будет написана, когда мы сгинем. — Только один человек не прятался. Только один не лгал. Эрен Йегер. Голос Юлиана впервые чуть дрогнул. Он посмотрел на меня, и это движение напоминало удар. — Он знал: спасти можно только своих. Только свой народ. Никто — никто, кроме нас — не знает цену свободы. Только мы, эльдийцы с острова, научились дышать по-настоящему. Остальной мир… паразитирует. Но его — его убила проклятая Аккерман. Он произнёс это не как обвинение, а как факт. Как выстрел, который уже прозвучал. — А второго, — добавил он, прищурившись, — второго нашего предводителя, Зика Йегера, убил ещё один из вас. Этот... — он криво усмехнулся, — этот ублюдок. Сын проститутки. В его голосе было нечто новое — не просто злость, а почти религиозное презрение, не оставляющее шанса на искупление. — Клан Аккерманов, который когда-то должен был охранять королевскую кровь, разрушил её до основания. Они предали. Раздавили. Отобрали у нас последнюю мечту — построить жизнь, в которой война осталась бы в прошлом. Я сжала зубы, до скрипа, до боли. Слова Юлиана текли, как яд, обволакивая разум и тело, и с каждой фразой я понимала: он верит в это. Верит искренне. В его голове это не риторика — это догма. — И что же капитан Леви Аккерман? — он усмехнулся. — Он бежал. Спрятался за границей, нарожал милых детишек и стал играть в счастливую семью. Думал, всё позади. Думал, никто не придёт за расплатой. Он сделал шаг к нам, и в его движении не было ни угрозы, ни спешки — только уверенность, выращенная из ожидания. — А мы просто ждали. Мы росли. Мы собирались. Пока вы учили своих детей читать и водили их на пикники, мы подкупали чиновников, строили оружейные склады, вербовали союзников... Мы мечтали. Мы готовились. Я не выдержала. Слова сорвались, как порыв ветра, срывающий флаг с руин: — Поэтому ты решил украсть мою дочь? Мне было тошно от всей этой лжи, приправленной пафосом, этой философией мести, маскирующей страх и разрушение. Он не моргнул. Только медленно кивнул: — Изначально мы хотели забрать старшего. Его не так жалко. Но ты ведь сама учила его быть солдатом. Здесь появились сложности. Он бросил короткий взгляд на Мортена, стоявшего в тени. И добавил, не повышая голоса: — Твой муженёк, Люци, видел первую тренировку Бэрона в лесу. Поэтому Нору оказалось проще. Жаль, конечно. Такая маленькая. Такая хрупкая. Кровь прилила к лицу с такой силой, что всё перед глазами заплясало. Я рванулась вперёд, готовая броситься на кого угодно — хоть на Юлиана, хоть на Мортена, хоть на всех сразу. Хотела впиться в горло, ломать, душить, кричать. Но не успела. Чья-то нога ударила меня в спину. Я рухнула вперёд, врезалась лицом в ковёр. Подбородок ободрался, изо рта пошёл солоноватый привкус. Боль вспыхнула в затылке, но всё это теряло значение. Внутри остался только огонь. — Ты хочешь увидеть свою дочь, Тина? — Юлиан склонился надо мной, и его голос снова стал мягким. Почти участливым. Почти. Я подняла на него глаза. Серые. Блеклые. Холодные. Они уже не смеялись. Они не жили. — Тогда пошли со мной, — он протянул руку, и этот жест был почти вежливым, как если бы приглашал на прогулку по саду. — Я не пойду без Люции, — ответила я, выдавливая из себя каждое слово. — Не беспокойся, — усмехнулся он, поворачиваясь к подруге. — У них с Мортеном будет... интересная беседа. Правда, Мортен? Он наклонился, подбирая подходящий голос, почти шутливый. — Кстати, Люция... Очень удобно, что ты сегодня в рубашке с чёрным кругом. Это ведь метка, знаешь? Таких, как ты, мы не отправляем в лагеря. Таких — расстреливают. Внутри всё похолодело. В буквальном смысле — сначала в пальцах, потом в груди, потом в горле. Я почувствовала, как внутри меня всё начинает звенеть. Я медленно перевела взгляд на Люцию. Её лицо оставалось спокойным, но я увидела, как дрожат у неё пальцы. Она смотрела на меня — и впервые не произнесла ни слова. Ни проклятия. Ни колкости. Только молчание. Только глаза. — У Бэрона точно такая же метка, — прошептала я, не сразу осознав, что это сказала именно я. — Только он... он не сдастся. — Господи, Тина, Люция... ну зачем вы так? — голос Юлиана стал вдруг почти усталым. — Драматизируете. Никто не будет убивать ни вас, ни твоего сына, Кристин. Хотя да — у нас есть классификация. Чёрные — расстрел. Красные — перевоспитание на приисках. Зелёные — полезный персонал. Те, кто может пригодиться в лазаретах, на кухнях. Даже несмотря на... грехи. Но я уже ничего не слышала. Всё вокруг начало растворяться. Звуки глохли. Голоса отдалялись. В голове мелькнула картина, такая хрупкая, что я едва осмелилась её удержать. Дом. Солнечный свет, проходящий сквозь занавески. Леви спит рядом, прикрывшись одеялом. В другой комнате — Нора, мурлычет себе под нос. А где-то наверху звучит голос Бэрона, привычный, тёплый, живой: — Ма-аам? Жизнь. Та, в которой всё было. Я моргнула. Видение исчезло. Это был не сон. Это было до. А сейчас — это персональный ад. Разный для каждого из нас.