Пока падают стены: Босиком по стеклу

Мюррей копался в мешке, пока наконец не нащупал небольшую лампаду. Когда пламя вспыхнуло, озарив тесное подземное помещение, мир вокруг будто треснул — превратившись в сцену страдания, к которой невозможно подготовиться. Первой он подошёл к Микасе. Свет упал на её лицо, и Мюррей, человек, который за свою жизнь повидал больше боли, чем любой врач должен был бы, замер. В полутени её глаза казались мутными, приоткрытыми, как у сломанной куклы, которой уже всё равно. — Что они с тобой сделали… — прошептал он, склоняясь ближе, кончиками пальцев касаясь свежих порезов. — Не рваные… Резали чем-то тонким. Скальпелем, может быть. Он достал флакон спирта. Когда жидкость коснулась раны, Микаса вскрикнула — резко, дико, так, что у нас перехватило дыхание. Я бросилась к ней, затыкая ей рот ладонью, шепча в ухо: — Это мы. Всё хорошо. Мы рядом, ты в безопасности… Она не сразу поверила. Вглядывалась в наши лица сквозь пелену боли и страха, словно сомневалась в реальности происходящего. Потом — будто что-то в ней отпустило. Слёзы медленно потекли по щекам, и я, не выдержав, начала гладить её по волосам, уговаривая себя не думать о том, через что ей пришлось пройти. Мюррей работал молча, сдержанно. Его пальцы двигались точно и уверенно, когда он сшивал кожу на груди Микасы, как будто собирал воедино не тело, а жизнь. Он наложил повязки, ввёл морфий и антибиотики, и её взгляд, наконец, затуманился — в этот раз не от боли, а от покоя, которого она заслуживала. Следующей была Люция. Очнувшись от крика подруги, она попыталась пошутить: — Ну всё, теперь я — авоська для походов в лавку. Мюррей криво усмехнулся, но когда коснулся её спины, улыбка Люции превратилась в маску боли. Она закусила губу, кровь проступила на коже, но не издала ни звука. Только слёзы текли из глаз — горячие, горькие, будто вытекали из самого сердца. — Ещё немного, Люци. Держись, — прошептала я, чувствуя, как что-то ломается внутри от её сдержанных рыданий. — Держусь. Не переживай, Тина, — выдохнула она, сквозь зубы, между всхлипами. Мюррей закончил работу: наложил повязки, сделал уколы, и только тогда подошёл ко мне. — Палец сломан, — произнёс он негромко. — Но не критично, ходить сможешь. А дома, когда вернёмся, я сделаю тебе прививку от столбняка. Он смотрел на меня так, будто уже видел дом, эту тишину, где всё снова будет хорошо. У меня защемило сердце. — Конечно, вернёмся, — сказала я почти шёпотом, не поднимая на него глаз. — Только найдём Лотти. Я встретилась взглядом с Энни. Она всё поняла без слов. Я слегка покачала головой: ему не нужно знать. Но кое-что я всё же рассказала. И в глазах Мюррея вспыхнуло пламя, которого я не видела прежде. — Юлиан Марк?! — сорвалось у него, голос дрогнул от ярости. — Тот самый подонок, за которым бегали все девчонки в кадетском?! Я его убью. — В очередь, — хмуро усмехнулась Энни. — Каждому по пуле хватит, — сказала я, и мы на миг замолчали, осознавая собственную жестокость. Я рассказала, как он отвёл меня к Норе. Лицо Мюррея изменилось — в нём отразилась тревога. — Ты спросила его про Лотти? — Да, — кивнула я. — Она в больничном корпусе. Мюррей выдохнул. — Бэрона пока не трогали, — продолжил он, чуть тише. — Он держится. Представляешь, сумел пронести нож в камеру. Даже охрана не поняла, как. С Жаном они уже обсуждают побег. В груди вспыхнуло странное тепло — смесь гордости и боли. Мой мальчик. Он вырос достойным человеком, и мысль об этом давала мне силы. — Сколько мы уже здесь? — спросила я, обращаясь ко всем сразу. — Двое суток, наверное, — отозвалась Энни. — Трудно точно сказать. — Где же Леви, Армин, Эд? — прошептала я. — Они должны были найти нас... — Кристи, — мягко произнесла Энни, сжимая мою ладонь. — Зная Армина, они готовят план спасения всех людей здесь, не только нас. И я уверена, что он намерен уничтожить Юлиана и всю его проклятую инфраструктуру до основания. Скорее всего, прямо сейчас они уже летят на УПМ и ищут нас. Надежда обдала меня с головой — тёплая, как утро, наступающее после самой долгой ночи. Я закрыла глаза и представила: его руки, его голос, его тихое «Кристи...» у моего уха. Он стал звать меня так совсем недавно. Словно изменил ко мне отношение на ещё более трепетное. Ради этого стоило держаться. Микаса и Люция уже спали. Нас тоже клонило в забытьё. Мюррей сел между мной и Энни, и мы, не сговариваясь, опустили головы ему на плечи. Мир на секунду затих. Только пламя угасающей лампады плясало на стенах — зыбкий свет в нашем мрачном укрытии, где каждый вдох был надеждой, а каждый выдох — выживанием.

***

Кажется, наступило утро. Я поняла это не по свету — его тут и быть не могло, — а по тому, как распахнулась дверь и в камеру шагнул Мортен. Его взгляд скользнул по нам холодно, равнодушно, будто по ненужной мебели. Он молча кивнул Мюррею: пора. Внутри меня что-то сорвалось. Я вскочила, перехватила его за запястье прежде, чем успела подумать. Он застыл, вскинул брови — удивлённый, почти растерянный. Я подтянула его ближе, почти касаясь губами его уха, прошептала быстро, срываясь на дыхание: — Энни беременна. Делай со мной что хочешь, только помоги ей. Умоляю. На долю секунды — или мне показалось — в его взгляде мелькнуло что-то человеческое. Как тень памяти о сочувствии. Он не ответил, только кивнул, медленно освободился из моей хватки и шагнул назад. Дверь за ним закрылась с глухим щелчком. — Что ты ему сказала? — спросила Энни почти шёпотом. — Попросила рассказать, как там Бэрон, — солгала я, с трудом удерживая голос ровным. Долго ещё не могла оторвать взгляд от той проклятой двери. Прошло немного времени. Дверь распахнулась вновь — резко, с лязгом. Внутрь ворвались тени: охрана. — Ты. На выход, — один из них ткнул в меня пальцем. Я поднялась, как во сне. Ноги были ватными, каждая мышца — натянутой струной. Двое других шагнули к Люции. Она не подчинилась. — Что, снова будете меня бить, ублюдки? — заорала она, вырываясь, хрипя от ярости. — Вылезу отсюда — каждому по пуле в лоб! Я ваши рожи запомнила, мрази! Крик её растворился в гулком коридоре. Нас вывели во двор. Я застыла, когда увидела его. — Мам! — Бэрон рванулся ко мне, но его тут же схватили, вывернули руку, заломили, будто это был не мальчик, а бунтарская собака. Он вскрикнул — коротко, с надрывом, и я услышала хруст в его плече. — Не смейте! — рванулась я вперёд, но меня остановили, резким ударом в живот, сбив дыхание. Люция оказалась рядом. Мы машинально схватились за руки. Её пальцы дрожали. Мои тоже. Внезапно — резкий звук открывшейся двери. Во двор вытолкнули группу женщин: они едва держались на ногах, их лица были чужими от боли и усталости. Они шли, как скот, молча, не поднимая глаз. И вдруг — среди них мама. А рядом — Клодия. Я не сразу их узнала. Синяки, кровь, разорванная одежда... но глаза… глаза были всё те же. Меня сжало изнутри. Сердце вырвалось в горло. Я закашлялась. Меня чуть не стошнило от ужаса. А потом — он. Ренард Брант. Старое имя. Знакомое лицо. Шёл медленно, как на параде. Его сапоги стучали по камню, как пули по ребрам. Его ухмылка была мерзкой, жирной, самодовольной.

***

Я хорошо помню Ренарда. В кадетском корпусе он казался человеком, у которого в голове был не мир — а шахматная доска. Каждая фигура имела значение, каждое движение было продумано. Он всегда стоял за спиной Миклоша, не из-за слабости — просто ему так было выгоднее. Он говорил тихо. Почти шёпотом. Но от этих слов хотелось подчиниться, потому что в них не было сомнений. Были и другие воспоминания. Как Люция разыграла его после спарринга — с притворной слезой, с наигранной болью. Ренард, не распознав обман, проявил неожиданную мягкость. А потом получил удар в челюсть от инструктора. Жестоко. Молниеносно. За то, что позволил себе почувствовать. Я помню и тот вечер — на крыльце казармы. Мы пели. Кто-то фальшивил, кто-то пил, кто-то смеялся. Юлиан был самым громким. Люция не попадала в ноты. Мик с Ренардом болтали о чём-то своём. И всё казалось вечным. Смешно, да? Половины из тех ребят уже нет. Ещё пара — скоро отправится туда же. За то, что натворили. За то, что запустили зверя и назвали его справедливостью.

***

— Доброе утро, девочки, — прозвучал голос Ренарда. Слишком весёлый. Слишком ясный. — Как вам наше гостеприимство? Люция, похоже, уже оценила. — И ты туда же... — прошипела она. — Спелся с Юлианом? Он тебе что, подружка? Да пошёл ты... Её голос оборвал приклад. Удар был мгновенным. Приклад с хрустом врезался ей в рёбра, она согнулась пополам, хрипя и захлёбываясь слюной. — Нет! — закричала Клодия, бросившись к ней, но её тоже остановили — хваткой за волосы, рывком вниз, коленом по лицу. Ренард обернулся, поднял руку. Солдаты вышли. Дисциплинированные, безликие, с винтовками в руках. Как мясники. — Вы укрывали преступников, — сказал он, будто читал прогноз погоды, обращаясь к толпе замученных женщин. — За это один приговор: смерть. Я закричала. Просто открыла рот, и что-то дикое, животное вырвалось наружу. — Тина! — раздался мамин голос. Я рванулась. Удар в лицо. В глазах вспыхнуло, я упала. Меня схватили. Ренард, как дирижёр, вскинул руку снова — и опустил: — Огонь. Первый залп ударил, как плеть по голой коже. Воздух прорезали выстрелы — хлёсткие, оглушающие, беспощадные. Пули вгрызались в тела, как стая зверей, — без пощады, без пауз. Женщины начали падать — в хаосе, в криках, в собственных телах. Кто-то пытался прикрыть лицо, кто-то молился. Клодия — с широко раскрытыми глазами — бросилась вперёд, будто могла кого-то заслонить. Пуля пробила ей висок. Она рухнула, как подкошенная, на руки моей матери. Мама... Моя мама. — МАМА! — вырвалось из меня, и я завыла. По-настоящему. Без остатка. Пули всё не заканчивались. Они били, рвали, швыряли тела назад. Кто-то упал навзничь. Кто-то — на колени. Кто-то полз, не осознавая, что уже умирает. Запах. Боже, этот запах — горячий металл, прожжённая плоть, кровь, моча, рвота, грязь. Я задыхалась, мне казалось, я утону в нём. Не знаю, когда закончился этот ад. Я просто лежала, вглядывалась в свои ладони — и не понимала, где грязь, а где кровь. Чувство вины легло на плечи. И я понимала, что эту кровь с рук не смою уже никогда. Рядом со мной лежала Люция, она хрипела, её рвало слюной и бессилием. Бэрон полз ко мне, прижимался щекой к моему плечу. Всхлипывал. — Мам, ма-а-м? Слышишь меня? — я слышала, но ничего не могла ему ответить. Стены моей жизни, моя опора рухнула. Она берегла меня с первого дня жизни, а теперь — её нет. Солдаты разошлись, оставив после себя двор, заваленный мясом. Женщины больше не шевелились. Некоторые смотрели в тёмные своды. Кровь текла ручьями. Камни вокруг были алыми. Ренард подошёл неторопливо, будто гулял по саду. Закурил. Сделал глубокую затяжку. Дым вонзился в мои ноздри — запах табака смешался с вонью смерти. Он остановился у Люции, наклонился, протянул сигарету: — Вчера ты просила закурить. На, держи. Она подняла на него глаза. Они были налиты кровью, бешеными слезами. Она плюнула ему в лицо: — Я засуну тебе её в глотку, тварь. А вытащу из твоей задницы. Он вытер щёку. Не с гневом — с ленивым, скучающим видом. Ухмыльнулся: — Пачку брошу тебе в гроб, малышка. И ушёл. А нас поволокли обратно — по лужам крови, среди тел — моей матери и сестры Люции — среди нашей вины. Камни под ногами стали липкими, и я больше не чувствовала ступней — будто у меня их не было. Внутри — только пустота. Никаких мыслей. Никакой надежды. Только тяжесть. Молчаливая, давящая, окончательная. Мы проиграли. На этот раз — без шансов.