Пока падают стены: Босиком по стеклу

Мы с Люци сидели тесно, как прежде — когда делили одеяло в казармах зимой или прятались в тёплом подвале кухни от офицеров, хихикая, не решаясь даже дышать. Теперь же — молчали. Кожа касалась кожи сквозь тонкие рукава, и это было последнее напоминание о мире, где прикосновения не были болью. Где люди не превращались в вещи. Энни подползла на четвереньках и уронила голову мне на плечо. Тихо. Как усталый зверёк, не надеющийся на спасение. Я впервые за долгие часы услышала её дыхание — не судорожное, не рваное, а тяжёлое, полное обречённого смирения. И тогда дверь отворилась. Мы не вздрогнули. Не было смысла. Мортен вошёл бесшумно, как призрак. Его рука легла на запястье Энни — не как хватка палача, а почти… нежно. Как врач зовёт на приём, зная, что помочь уже не в силах. Энни не сопротивлялась. Только её пальцы чуть дрогнули, как будто тело всё же вспоминало о страхе. Когда она встала, Мортен на миг встретился со мной взглядом — и в его глазах было что-то, что я не смогла распознать сразу. Не высокомерие. Не злость. Возможно, сожаление. Или просто усталость. Он кивнул почти незаметно — и ушёл вместе с ней. Как только шаги Энни затихли за поворотом, ко мне подошли двое. — Нет! Нет! — вскочила Люция. — Не трогайте её! Возьмите меня! Я… я сама пойду! Она бросилась вперёд, срывая ногти в кожу одного из охранников, крича не словами — звуком, стоном, каким-то животным воплем, в котором уже не было протеста, только отчаяние. Её отшвырнули. Не со злобой — скорее с ленивым раздражением, как взрослый отодвигает ребёнка, мешающего завязывать шнурки. Люция упала на пол, вскрикнула, но тут же, сжав зубы, начала подниматься. Её лицо стало мертвенно-бледным, губы задрожали. Она что-то пыталась сказать, но голос предал её, а глаза метались между мной и охранниками, как будто ища, за кого держаться, к кому бежать. — Люци, — раздалось сзади. Микаса. Она опустилась рядом и почти невесомо коснулась её плеча. — Ты ей не поможешь. В её голосе не было ни стали, ни холода. Только истёртая до трещин человечность. Как у того, кто столько раз пытался спасти — и каждый раз опаздывал. Люция осталась на полу. Сидела, сцепив руки в кулаки, так, будто могла удержать ими и меня, и время, и собственный страх. Я поднялась. Тихо. Не чувствуя ступней, не ощущая пола. Как во сне. Не обернулась — потому что знала: если оглянусь, если увижу их лица — я разломаюсь. Внутри меня не осталось ничего. Ни боли, ни стыда, ни даже гнева. Только просьба, обращённая к пустоте: пусть это закончится быстро. Пусть дети выживут. Пусть Леви спасёт их. Или пусть я не узнаю, как они умрут. Комната встретила меня тишиной. Холодной, как вода в роднике, и густой, как мрак в склепе. Стены были серыми, без окон. Штукатурка потрескалась, как высохшая кожа. С потолка свисала лампа, свет от неё не грел, а резал, подчеркивая каждую пылинку в воздухе, каждую тень, каждый надлом. Меня подвели к дальней стене. Кандалы лязгнули, сомкнувшись на запястьях. Руки вытянули вверх — выше головы. Плечи мгновенно затекли, тело качнулось вперёд, будто я уже начала падать, хотя стояла. Ноги расставили — грубо, точно я была не человеком, а вещью, трофеем. Я опустила глаза. Между пальцев ног — старые бинты. Пыль. Кровь. Забвение. «Максимально уязвимая поза», — подумала я. И почти усмехнулась. Почти. Когда дверь снова открылась, я уже знала — это будет он. Юлиан. Он вошёл, как владелец театра входит в ложу: неспешно, с наслаждением. Без тени суеты. Он был одет безукоризненно. Волосы зачёсаны. На пальце — кольцо с гербом. Его царство — это страх. Его религия — власть. И он пришёл, чтобы совершить службу. — Привет, Кристина, — проговорил он, будто бы мы случайно встретились в книжной лавке. — Ну как тебе утреннее представление? Я молчала. Потому что иначе могла закричать. — Поняла, что с нами не шутят? Он подошёл ближе. В его глазах не было жизни. Только голод. Только желание ломать. — Жаль твою мать, — тихо сказал он. — Сильная была женщина. Хотелось бы сказать, что умерла достойно… но ты же понимаешь — здесь нет места для достоинства. Я опустила взгляд. Не от страха. От бессилия. Потому что знала: если посмотрю в глаза — потеряю последнее, что во мне осталось. Он сделал шаг ближе. — Ну и воняет от тебя. Это мы исправим. Резкий взмах руки — и в меня врезался поток воды. Холодной, ледяной до звона в ушах. Я задохнулась, кожа будто вспыхнула, грудь сжалась от шока. Ноги подкосились, но кандалы не дали упасть — я повисла на них, как кусок мяса на крюке. Пока пыталась вновь обрести дыхание, один из подручных Юлиана подошёл ко мне. Нож рассёк ткань рубашки, разрезая её ровно посередине. Лезвие скользнуло по коже, не раня — но этого хватило, чтобы мурашки покрыли спину. Ткань раскрылась. Мой торс обнажился. Воздух показался ещё холоднее. Сердце — будто голое, без кожи, без защиты. Двое военных начали «мыть». Нет, не мыть — скоблить. Каким-то странным инструментом — между губкой и наждачной бумагой. Они водили им по плечам, по ключицам, по животу. Сначала было просто больно. Потом — стало казаться, что с меня сдирают не кожу, а то, что осталось от человеческого достоинства. Я молчала. Сжала зубы, так сильно, что казалось — вот-вот треснут. Губы онемели от напряжения. Только один вдох, один выдох. Один шаг ближе к концу. К смерти. Боже, скорее бы просто умереть. Снова вода. Я закашлялась — и тогда услышала его голос. — Другое дело. Юлиан подошёл. Его рука легла мне на грудь. Пальцы двигались медленно, почти лениво, как у скульптора. Я знала, что для него это не я. Не тело, не женщина, не Тина. Просто победа. Унижение Леви. Демонстрация силы. — Так приятно трогать жену капитана Аккермана… — прошептал он. — И знать, что он за это ничего не сделает. Ни-че-го. Он провёл мне языком от ключицы до уха. Кожа горела там, где он касался. Но не от страсти — от отвращения. Когда его губы впились в мои, я не закрыла глаза. Я смотрела сквозь него. И в какой-то миг почувствовала — он это понял. Он отстранился и сплюнул в сторону. — Бедная, бедная Кристина… Где же твой сильнейший воин человечества? — насмешливо произнёс он, обведя пальцем мой висок. — Ах да. Я слышал… рак. Почти умерла, говорят? Щелчок пальцев — ему подали нож. — Помнишь, как Люци в кадетском корпусе резала тебе волосы? После того, как Шадис наорал? Велел избавляться от длинных шевелюр. Ах, какие вы были идиотки… Он подошёл снова. Я чувствовала, как его рука сжимает прядь. Резкий, уверенный рез. Прядь волос упала на пол. Ещё один. И ещё. Слезы не шли. Тело отказывалось плакать. Я просто позволяла ему резать — зная, что это не имеет значения. Для него — символ. Для меня — ничто. Здесь я не чувствовала себя красивой. Не чувствовала себя целой. — Думаю, он и такой тебя будет любить, — усмехнулся он и бросил нож. — Дальше делайте с ней, что хотите. Он вышел. Двое остались. Они не торопились. Надевали перчатки медленно, точно собирались не к телу — к жертвенному алтарю. Пальцы в резине с хрустом натягивали латекс, один за другим, проверяя плотность, как хирурги перед вскрытием. Только вместо скальпеля — щипцы и прутья. Снова вода — ведро обрушилось мне на грудь, как обух. Я закашлялась, горло свело судорогой, грудная клетка рванулась вперёд, как будто сама пыталась вырваться из тела. Один из них взял в руку тонкое лезвие — почти иглу. Резкий укол под ключицу, тонкий надрез, как царапина, но боль — чистая, прозрачная, скользкая, будто огонь под кожей. Я задохнулась. Стиснула зубы до хруста. Следующим был мизинец. Они не торопились. Щипцы защёлкнулись на ногте, и я поняла, что будет, за секунду до того, как металл дёрнулся вверх. Внутри что-то лопнуло. Боль пронеслась вспышкой, и я завыла — нет, не криком, не стоном — рвущимся из нутра животным воем, который тут же заглушила, вгрызаясь в губу до крови. Горькая, солоноватая жидкость залила рот. Голову откинуло назад. Всё тело дрожало. Потом удары. Без ритма, без цели. Просто — по животу. По скуле. По щеке. Как будто хотели стереть черты, сбить лицо, сделать меня неузнаваемой даже для зеркала. С каждым ударом воздух становился гуще, будто я тонула в собственном теле. Мир качался. Волны в глазах, звёзды в ушах. Потом — они принесли прутья. Их концы светились жёлто-красным, как глаза зверя в темноте. Один из них ухмыльнулся и приложил металл к пятке. Я не успела закричать. Сначала было только ощущение — будто ногу вспороли изнутри. Потом пришёл звук: мой собственный крик, долгий, рвущий, будто с мясом вырывали душу. Потом — тишина. Без дна. Когда один из них потянулся к завязкам моих штанов — я поняла, что всё. Это конец. Ни тела. Ни стыда. Ни «я». «Пожалуйста… — молилась я, упрямо, беззвучно. — Пожалуйста, если где-то там ещё есть хоть что-то — не дай мне остаться. Дай просто умереть». И тогда… Дверь сорвало с петель почти звуком, который мог бы быть грозой. Воздух вздрогнул. Металл завыл, будто сам был живым — и почувствовал гнев. Словно кто-то разрубил тьму, и в рассечённую рану шагнул человек. Один. Но с ним вошло нечто большее: глубокая, выверенная тьма. Такая, что от неё не спасают ни стены, ни оружие, ни привычка. В ней был только он. У него осталась только одна цель. Только одно чувство, которое он ещё позволял себе испытывать: ярость. Не слепая. Не оглушающая. Ярость, которая знает, где болит. Мой рот дрогнул, не повинуясь. Голос почти не вышел — только тень звука. — …Леви? Я не верила.

***

Когда дверь за ней захлопнулась, Энни инстинктивно прикрыла живот ладонями — не просто от страха. Будто пыталась заслонить собой не только ребёнка, но и остатки своего достоинства, свою способность верить, что за этими стенами ещё есть мир. Мортен, шагавший рядом, остановился. Лицо у него было белое, как прокипячённая простыня, взгляд — блуждающий, словно он сам не до конца осознавал, где находится. — Не бойся, — сказал он после короткой, почти болезненной паузы, словно извинялся перед тем, что случится дальше. — Я… я тебе ничего не сделаю. Тина сказала, что ты... — он не смог закончить. Только кивнул в сторону её живота. Этот жест был каким-то нелепо-подростковым, почти неловким. Энни не ответила. В её взгляде читалось всё: усталость, тяжесть прожитого, глухая ярость, в которой уже не было места страху. Только спокойная, холодная ненависть. — Твои апартаменты? — бросила она, оглядевшись. Кабинет был просторный, почти вычурный: тяжёлый письменный стол с гравировкой, кожаные кресла, карта на стене, книги, выставленные не для чтения, а для статуса. Всё в комнате пахло властью, мужским парфюмом и виски. Пространство, в котором принимали приговоры, а не гостей. — Нет… — Мортен сглотнул. — Юлиана. Он… сейчас занят. С Тиной. Энни вздрогнула. Не всем телом — только дыханием. Его слова, как гильзы, упали на пол, отозвавшись глухим ударом под рёбрами. — Что он с ней сделает? — спросила она, не повышая голоса. Мортен отвёл взгляд. Смотрел себе в ладони, будто искал в них спасение. — Я не знаю, — выдавил он. — Мы ведь… мы считали тебя другом, — сказала Энни. Её голос был тихим, но в нём звучала предельная усталость. — Люция… она была счастлива, когда ты появился. Надеялась. Доверилась тебе. Он резко подошёл к окну. Не потому что хотел полюбоваться видом. А потому что хотел сбежать — хоть на секунду, хоть глазами. Во дворе что-то шевелилось: кто-то тащил тело, кто-то пытался развести костёр в ведре, кто-то просто сидел на земле, обняв колени, как ребёнок. Это была не жизнь. Это был режим. — Ты не понимаешь… — Я-то не понимаю? — Энни усмехнулась. Сухо. В этом смехе был привкус слёз, от которых не осталось слёзных желёз. — Я участвовала в той операции. Помнишь? Райнер. Бертольд. Я была с ними. Я знаю, каково это — быть предателем. Он молчал. Только пальцы впились в подоконник, как будто только эта боль напоминала ему, что он ещё жив. — Но знаешь… — продолжила она. — Ты всегда можешь изменить сторону. У меня получилось. Он долго молчал. Очень долго. И когда заговорил, голос его звучал уже тише, чем раньше: — Я пытался. Правда. Делал, что мог… чтобы вам было легче здесь. Люции тоже. Но вы шли по чужому плану. По схеме Юлиана и Ренарда. Я был лишь… участником. Звеньем. И всё, чего я теперь хочу — чтобы Армин оказался умнее их обоих. — Так и есть, — дверь распахнулась, и на пороге, точно буря в сапогах, появился Армин. За ним — Леви и Эддо. Все трое задыхались от бега, в пыли и грязи, но с глазами тех, кто уже перешагнул последнюю черту. Армин — пылающий. Не страхом, не злостью — решимостью. Леви — молчаливый, словно вырезанный из камня. Он выхватил клинки, и в эту секунду воздух в кабинете стал другим — резким, как перед грозой. Оружие было нацелено на Мортена. — Я не сопротивляюсь, — прошептал он и поднял руки. Энни не верила глазам. Не понимала. Пошатнулась — и уже в следующий миг бросилась к Армину, уткнувшись лицом в его плечо. Рыдания сорвались с её губ, тяжёлые, рваные, как дыхание утопающей. Она всхлипывала, точно впервые за всё это время разрешила себе сломаться. Но через миг она отстранилась. Лицо дрожало, кулаки сжались. — Почему так поздно?! — закричала она, обрушивая удары на его грудь. — Ты не представляешь… что они сделали… с Микасой, с Люцией… с Тиной… — С Тиной? — голос Леви был как выстрел. Короткий. Режущий. Он оттолкнул Армина и подошёл к Мортену. Без предупреждения ударил его под колени. Тот рухнул. Следующий удар — головой о каменную стену. Хруст. Кровь. Обмякшее тело. — Где Кристина? Мортен задыхался, судорожно глотая воздух, лицо заливала кровь. — Ярусом… ниже… — прохрипел он. — Советую… поторопиться… Леви ударил ещё раз — быстро, точно, как резал воздух — и вылетел в коридор. Эддо, как тень, метнулся за ним. Армин остался. Он стоял, глядя на поверженного Мортена, и когда заговорил — его голос был не голосом мальчика из Шиганшины. Это говорил человек, в котором погибла наивность. Уже много-много лет назад. — Мы уходим. А ты… передашь Юлиану два сообщения. Пауза. — Первое: мы здесь. Второе: все его объекты — и в Подземном городе, и в Митрасе — заминированы. Мортен кивнул. Тяжело. Почти бессознательно. — Вся охрана на южной лестнице мертва, — добавил Армин. — Отдай нам ключи, а оружие –— Энни. Мортен послушно расстегнул кобуру, вытащил пистолет, протянул его. Ключи — с металлическим шипением соскользнули с пояса. Армин наклонился ближе. И прошептал: — Скажи Юлиану Марку, что Леви Аккерман идёт за ним. Энни взяла оружие. Не сказала ни слова. Просто повернулась и вышла. Её шаги были гулкими. Каждое движение — как приговор. Армин задержался. Мгновение. Смотрел на Мортена. Потом отвернулся и закрыл за собой дверь.