Пока падают стены: Босиком по стеклу

— …Леви? — только это и смогла я выговорить. Голос сорвался, как струна, на которой слишком долго держали сложный аккорд. В следующий миг всё кончилось. Два тела рухнули, как обесточенные марионетки. Клинки вспороли воздух — и головы моих мучителей покатились в стороны, оставляя за собой алую дугу. Металл взвыл, кровь брызнула, как судорожный выдох. Запах смерти уступил место запаху стали и… жизни. Он был здесь. Он видел меня. На мгновение время остановилось. Леви застыл посреди комнаты, как будто каждый мускул в его теле боролся с тем, что он увидел. Его глаза скользнули по моему обнажённому телу — в крови, с обрезанными волосами на виске, зияющей заплаткой шрама после операции. В этом взгляде не было ни страха, ни отвращения. Только тишина. Такая, что мне захотелось зажать уши. Я молилась в эту тишину: узнай меня. Не отводи глаз. Не уходи. И он… ожил. Капитан шагнул к телу одного из павших. Молча, с тем ледяным спокойствием, которое предшествует буре. Рывком выдернул из пояса ключи — связка звякнула, будто плачущая железом — и сжал их в кулаке так, что побелели костяшки. Эддо стоял в дверях, словно окаменел. Он не шевелился, будто ноги приросли к полу. Это Эд ещё не видел, что стало с Микасой. Не знал, через что прошла Люция. А про парней… Я и сама не знала, живы ли они. Не знала — и потому молчала. Леви подошёл ко мне. Медленно. Почти нерешительно. Как будто каждое движение давалось ему через силу. Он замер в полуметре — и его взгляд встретился с моим. Не просто боль. Не просто ужас. Это был удар в грудь. Такой, от которого замирает сердце. В его взгляде — сто лет одиночества. Он не произнёс ни слова. Только потянулся и вставил ключ в замок. Металл лязгнул. Кандалы соскользнули, и мои руки опустились, как безжизненные, лишённые воли. Колени подкосились. Я падала — но не упала. Он поймал меня. Без усилия. Его руки держали меня так, как держат то, что дороже собственной жизни. Твёрже слов. Теплее любых клятв. — Твою мать, — выдохнул он. Я повисла на нём, как раненный на штыке. Вся дрожала, вжималась в него лицом, словно только его запах и тепло могли удержать меня от полного исчезновения. — Прости… — выговорил он. Хрипло, будто это резало ему горло. — Я должен был быть здесь. Я так долго... Армин… со своими сраными планами… Он прижался ко мне подбородком, как будто хотел закрыть меня собой от всего мира. — Что они с тобой сделали..? Я рыдала, задыхаясь, вжимаясь в него лицом, будто только это и держало меня на поверхности. — Тише… — шептал он мне, чуть покачивая, как укачивают беспомощного младенца. — Я здесь. Я с тобой. Всё, девочка моя… Уже всё. — Эд! — рявкнул Леви, даже не оборачиваясь. — Может, ты уже начнёшь что-то делать, чёрт бы тебя побрал, медик грёбанный?! Эддо вздрогнул, будто его выдернули из темноты. Подскочил ко мне, вытащил из сумки перевязочный материал. Руки тряслись так, словно в пальцах всё ещё жила память о чьей-то крови. Он увидел ожоги на моих ступнях — и застыл. На миг. На жалкий, ничтожный миг. Но этого оказалось достаточно. — Глазеть некогда, работай! — Леви ударил его тыльной стороной ладони по затылку. Не со злобой — почти по-отцовски, как будто возвращал к жизни. — Ага, — выдохнул Эддо, отворачиваясь. Он обошёл меня с другой стороны, взялся за рану под ключицей, потом быстро — будто в лихорадке — перебинтовал грудь. Двигался точно, но машинально, как будто не имел права думать. Лоб блестел от пота, глаза ни на секунду не поднимались. Когда он опустился к ногам — руки его снова замерли. Кожа на пятках и пальцах выглядела так, будто её только что вытянули из углей. Леви не произнёс ни слова — просто сжал мою ладонь. Крепко. С той решимостью, которую в жизни узнаёшь только по боли. Со стороны я, наверное, и правда напоминала ребёнка в белых носках. Леви накинул на меня свой плащ — пропахший гарью, порохом и чем-то таким, что пахнет домом. Он закрыл мне грудь, положил руки на плечи и будто собрал меня заново. — Всё. Уходим. Мы двинулись к выходу. Медленно — я почти не чувствовала ног. Он вёл меня, тащил, поддерживал, не спрашивая, держусь ли. И я понимала — у него самого, скорее всего, в каждое движение врезалась боль. Но он молчал. Потому что не умел иначе. На лестничной площадке, двумя этажами ниже, замаячили силуэты. Армин. Энни. Позади — Люция, Мюррей. И… Бэрон. Жан нёс на руках Микасу. Белую. Безмолвную. Сквозняк трепал её волосы, как будто пытался вдохнуть в неё хоть каплю жизни. — Пап! — Бэрон рванулся с места, налетел на Леви, вцепился в него со всей силой, как будто всё это время сдерживал воздух в груди. А когда увидел меня — ни слова не сказал. Ни одного глупого, испуганного «ты в порядке?». Просто подошёл и обнял. Аккуратно. Осторожно. Так, как ребёнок касается бабочки, чтобы не сломать крылья. Я гладила его по голове. Медленно, с тем же ритмом, что и в те редкие вечера дома, когда никто не стрелял, не умирал, не молчал сквозь боль. — Давайте заберём Нору… — голос дрогнул, но я улыбнулась. — И уберёмся отсюда к чёртовой матери. Мы шли к выходу, оставляя за спиной наши уютные пыточные номера класса люкс — по спецзаказу для особо ценных и опасных врагов.

***

Внизу Армин объяснил, что они заминировали все ключевые объекты — и здесь, в Подземном, и в Митрасе, прямо под носом у тех, кто привык чувствовать себя богами в этом гниющем храме. Всё, на чём держится их власть — склады, главный штаб, арсеналы, — теперь готово взлететь к чёртовой матери. Времени не осталось, ни на объяснения, ни на пощаду: нужно выводить людей. Южную лестницу уже зачистили. На вышке, где когда-то висел флаг, теперь висит только один рупор — через него надо будет объявить эвакуацию, если, конечно, нас не настигнет свинец раньше, чем голос. — Простите, ребята, — Армин оглядел нас, будто пытался сосчитать, кого уже успел потерять, а кого ещё может спасти. Его голос дрожал не от страха, а от той смертельной усталости, которая прилипает к телу после десятков принятых решений и сотен чужих надежд, сваленных на одну голову. — Нам нужен был план. Без него всё пошло бы к чёрту ещё быстрее. Мы тянули, потому что иначе — никак. — Да херня твой план, — буркнул Жан, и в его голосе звенело то самое: я ещё живой, значит, могу ругаться, могу злиться, могу смеяться сквозь кровь. — Мне отрезали палец, раскурочили лицо — и ладно. Живой же. Но на девочек мне смотреть страшно. Он усмехнулся, как мог, хотя на лице у него живого места почти не осталось: глаз заплыл, скулы синели, подбородок был испачкан засохшей кровью, а культя на руке туго перетянута грязной тряпкой. Он напоминал не человека, а бойню на ногах. Леви бросил взгляд на Микасу. Он не произнёс ни слова, но и не нужно было — я сама сказала за него. — Даже не спрашивай, — прошептала я, когда поймала его взгляд. Мы оба смотрели на то, что осталось от её груди — перебинтованной в спешке, насквозь промокшей от крови. Под этими тряпками, если быть честной, почти ничего не осталось, кроме боли. Он не сказал ничего — просто медленно кивнул, сжал челюсть так крепко, будто собирался проглотить всё это молча, не подавившись. — Мам, пап… — заговорил Бэрон. Его голос был уже не мальчишеским, а хриплым, взрослым, как у тех, кто слишком рано начал понимать цену человеческой жизни. — Я за оружием, которое мы спрятали. — Я с ним, — тут же откликнулась Люция, шагнув вперёд, как будто на этот раз ей было наплевать, кому и что доказывать. — Это рядом. Встретимся у вышки. Я не спорила. Просто кивнула. Он уже вырос, где-то между кандалами, грязью и тем выбором, который не должен был стоять перед ребёнком. Он ушёл спина к спине с ней — будто огонь и дым, неразделимые в разрушении. Мы двинулись в сторону вышки. Я шагала, сжав зубы, на полусогнутых ногах, бинты на ступнях уже прилипли к коже, а от боли в каждой кости пульсировало отдельное эхо. Леви держал мою руку, крепко, не позволяя провалиться в никуда. Он не говорил ничего, просто иногда сильнее сжимал ладонь, как будто проверял: я не исчезла. По дороге нам не встретилось ни охраны, ни сиротливых окриков, ни случайных выстрелов. Только пыль, брошенные ведра, перевёрнутые телеги и ощущение, будто сам город — это мёртвое тело, остывающее под ногами. Всё вокруг затаилось, словно перед последним, отчаянным рывком. — Они будут ждать нас у южной лестницы, — тихо сказал Мюррей, ни на кого не глядя. — Значит, встретим их там, — ответил Армин, и в голосе его больше не было сомнений, только обнажённый металл. — Без флага. С правдой. И с порохом. Он начал раздавать оружие. Энни проверила пистолет, на её поясе — добровольный подарок от Мортена. Жан, несмотря на отрезанный палец, привычным движением хлопнул по затвору левой — двигался он с невероятной злостью. Остальные просто ждали — ждали, когда вернутся Бэрон и Люция. Когда начнётся всё то, ради чего мы ещё не умерли. Пленных разогнали по казематам. Прииск стоял пустой. Камень под ногами казался сухим, как прах. А над нами — старая вышка, с облезлым флагштоком и полинявшими следами королевской эмблемы, которой уже никто не верил. Теперь над ней — только небо пещеры. И, если мы доживём, — свобода. Нас ждали. Конечно, ждали.

***

— Так, так, так… — голос Юлиана растекался по площади, как маслянистый, сытный хохот грома, который слышат не перед дождём, а перед казнью. — Смотрите-ка, кто к нам пожаловал. Последний командор Разведкорпуса — сам Армин Арлерт. И — о, честь нам — Сильнейший воин человечества собственной персоной. Леви Аккерман. Он стоял посреди площади, будто режиссёр, любующийся декорациями последнего акта, выжидая, когда актёры сами шагнут в пламя. Слева от него — Ренард, мёртвый в лице, неподвижный, как надгробие. Справа — Гвен, с пальцами, впившимися в курок, и взглядом человека, который давно забыл, что такое страх. Мортен держался в стороне, ни с кем не выравниваясь, как размазанный силуэт между «тогда» и «теперь». За их спинами — десятки. Вооружённые до зубов. Снайперы в окнах, на крышах, в тенях. Стволы — на нас. Палец на спуске. Мир затаил дыхание. — Леви… — выдох Армин, едва слышно. — Херня, — бросил тот, даже не глядя в его сторону. — Я видел и похлеще. Это — просто очередной день. Это не был вызов. И даже не бравада. Это был факт. Холодный, сжатый в ладони, как лезвие. Просто Леви. Армин качнул уголком губ — не в улыбке, а скорее как в привычке, которая осталась от прежней жизни. Братская, обожжённая до сухости. Та, которой улыбаются те, кто уже пережил собственную смерть. — Жан, Эддо — на крышу слева. Энни — правый фланг. Мы с Леви — на пролом, — скомандовал он так, будто сам был выстрелом. Потом повернулся к нам, уже мягче, тише, но не слабее. — Микаса. Мюррей. Тина… На этом месте его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Он знал, кого оставляет за спиной. — В укрытие. Или найдите Нору и Лотти. Вы же знаете, где искать. Мы вас прикроем. Мы втроём переглянулись. Ни один из нас не сказал ни слова. Потому что всё уже было сказано. Всё, что имело смысл, давно утекло с кровью и криками. — Я иду с вами, — произнесла Микаса. Ни громко, ни вызывающе — но в этой спокойной фразе стояло столько ненависти, горечи и выстраданной любви, что ею можно было расплавить металл. — Пока не найду оружие. А потом… потом я вернусь. И убью их. За себя. За Люцию. За каждую женщину, которую они сломали и сожгли в этом аду. Никто не стал спорить. Не потому что согласны — потому что знали: она сделает именно так. — Только не лезь под пули, — пробурчал Леви, не глядя на неё, но будто прижимая ладонью к сердцу. — У нас у всех есть кого спасать. Да и я могу сделать это за тебя. Его голос был хриплым, усталым, как голос тех, кто наизусть выучил вкус потерь. Но в этих словах звучала не команда и не просьба, а что-то близкое к молитве. У него была Нора — девочка, ради которой он готов был вгрызаться в бетон зубами, лишь бы она увидела хотя бы ещё один обычный день. Один — без пуль, без крови, без прощаний. Ради этого он и шёл на пролом. У Армина тоже был кто-то. Он ещё не знал этого, Энни ещё не сказала, но его тело будто уже догадывалось, и сердце — особенно. Я видела, как он смотрел на Энни, как она — на него. Они оба не умели говорить об этом словами. Каждый из нас воевал за кого-то живого. И каждый — с прицелом в прошлое. Мы разделились. Я — в сторону здания, где держали детей. Микаса и Мюррей — к лазарету. Искать Лотти. Леви и Армин — на линию фронта. Без флагов. Без титулов. Просто те, кто остались. — Всё, что у меня осталось, — выдохнул Леви. Я не уверена, сказал ли он это вслух. Но я услышала. Где-то глубоко, в груди, там, где уже давно не болит — только стучит. И в следующую секунду тишина лопнула — будто воздух порвали на части. Первый выстрел рассёк небо, как хлыст. За ним — крик. Потом второй. Потом грохот. Бой начался.

***

Мюррей поддерживал Микасу под локоть, пока они шли по коридорам, пропахшим хлоркой и чем-то неуловимо больничным — как будто сама смерть оставила здесь свой отпечаток. Время от времени он спрашивал о её самочувствии, не настаивал, просто следил, как дышит. Она молчала, дышала неровно, кивала. Он знал — держится она не на силе тела, а на упрямстве, выточенном в сотнях боёв, в тысячах утрат. — Сделаю тебе укол, — мягко предложил он, доставая ампулу морфина. — Полегчает хоть немного. — Сделай. Но повязку поменяем потом, — отрезала она, как ножом. — Когда выберемся из этой дыры. Он кивнул. Он знал: спорить с Аккерманами — всё равно что пытаться остановить поезд голыми руками. Чудо-доктору оставалось только не мешать. Лазарет был похож на остывающий вулкан — всё здесь дышало напряжённой тишиной, густой от запахов: гноя, старых бинтов и страха, застывшего в воздухе. Несколько медсестёр стояли у поста, не решаясь подойти. Врачи — выгоревшие, с затуманенными глазами, с руками, которым, казалось, давно всё равно, кого спасать, а кого нет. Мюррей подошёл к стойке. — Лотти Лоран. Моя жена. В какой она палате? Сестра устало взглянула на него. Голос её был тих, почти уставший от чужих жизней. — Лоран? Вы… сын доктора Карла Лорана? Он замер. Будто кто-то выдернул его из тела и швырнул в прошлое. Имя, которое он вычеркнул из памяти, вернулось, как гвоздь в ладонь. — Нет, — ответил глухо. — Не знаю такого. — Очень жаль, — прошептала она. — Он умер на прошлой неделе. У нас была вспышка… менингококковой инфекции. Скорее — эпидемия. Он боролся до конца. Пока не заразился сам. Мюррей побледнел. Холодная волна прокатилась по позвоночнику. Они не общались уже много лет. Карл мечтал для сына о белых халатах, кафедрах, лекциях. Мюррей же выбрал Разведкорпус: пыль, кровь, бои с титанами. И стал лучшим хирургом на континенте — только вот сыном быть перестал. — Лотти, — выдохнул он. — Где она? — Сто вторая. Но… — она понизила голос. — Я бы не стала заходить. Она очень слаба. Возможно, заразна. — Спасибо, — коротко кивнул он и направился к двери. Перед самым порогом он оглянулся на Микасу. Та, не говоря ни слова, опустилась на лавку у стены, уткнулась лбом в колени. Ей не нужно было объяснять, что за дверь. Он вошёл. Воздух в палате был вязким, словно сама смерть испарялась из стен, из пола, из её тела. Сладковатый, липкий запах разложения, гноя, мокрых простыней. Запах умирающего организма, который не хочет сдаваться, но уже не может бороться. Лотти лежала под тонким одеялом, как пепел на чужом ложе. Лицо — восковое, кожа — натянутая на скулы, губы — потрескавшиеся от жара. Всё её тело — не больше тени, которую может задуть любой сквозняк. Внутри неё, он знал, работал сепсис — тихий убийца, уже проникший в лёгкие, в сердце, в кости, в мозг. Он ждал. Терпеливо. Как палач за решёткой темницы. Мюррей подошёл ближе. Сел. Дверь захлопнулась за спиной. Лотти пошевелилась. Веки дрогнули, как у того, кто умирает во сне. — Малыш..? Это правда ты..? Её голос был тихий, хрупкий, как тонкий лёд над весенним ручьём. — Я здесь. Нашёл тебя, — прошептал он, и в горле сразу стало тесно. — Как хорошо… — она попыталась улыбнуться, но мышцы отказались повиноваться. — Увидеть тебя… в последний раз… — Не надо, — он потянулся к её щеке, а затем приподнял одеяло. Повязки на животе были влажными, с желтизной и зелёными прожилками — гной. Он аккуратно снял одну. Рана покраснела до цвета запёкшей крови, края воспалены, швы разбухли, словно тело пыталось отторгнуть нитки. Кожа вокруг — серая, с сиреневыми пятнами, как у трупа. Это было гниение. Живое, медленное, болезненное. Он снял вторую повязку — под ней рубец от кесарева. Слишком свежий. Слишком кривой. Слишком обречённый. Он понял всё. Это не просто заражение. Это финал. Инфекция добралась до оснований черепа, жрала по капле, отключая органы, стирая личность. Она умирала. Уже не сегодня. Сейчас. А тело её было как лист пергамента. Весом с пушинку. И в этой хрупкости — она держалась. Как солдат. Как мать. Как человек, который выбирает, как умереть. — Прости… — прошептала она, и его тряхнуло, будто в сердце ударили кулаком. — Я не уберегла нашего ребёнка… Она обхватила его руку. Пальцы были холодные, прозрачные. Он склонился. Уткнулся лбом в её ладонь. И тогда всё, что он держал — вырвалось. Слёзы, которых не должно быть. Слёзы хирурга. Мужа. Человека. Он дрожал, беззвучно, сжавшись в клубок боли. — Я должен был… — он не смог выговорить. — Я… должен был защищать тебя. — Ты и защищал, — она смотрела на него, вытирая его слёзы пальцем, который дрожал. — Ты здесь, со мной. Дошёл до конца. Её тело вдруг выгнулось — резкая боль, спазм. Он вцепился в неё, будто мог удержать. — У меня есть лекарства… Я попробую… — он уже тянулся к сумке. — Не надо, — она дышала рвано. — Ты же знаешь, что не поможет. Даже если вколешь мне весь свой запас пенициллина. Лучше… помоги мне... уйти. — Лотти… ты… не проси меня об этом… Он не мог смотреть ей в глаза. Он, спасший десятки и сотки жизней, не мог спасти одну. Ту, которая была для него всем. — Пожалуйста, спаси меня от этой боли, — прошептала она. — Я не могу… — Сможешь. Просто… Прошу. Пожалуйста. Снаружи — первый взрыв. Где-то далеко. «Наши», — подумал Мюррей. Затем он достал ампулу. Morphinum hydrochloricum. Маленькая. Тонкая. Почти невесомая — как сама Лотти. Он наполнил шприц. Всё знал. Сколько нужно и как. Её глаза — полные любви. Не страха. Не отчаяния. Любви. — Я люблю тебя, — шептала она. — А ты... Ты нужен там... Помоги им. А я… я всегда буду рядом. Он ввёл препарат. Она закрыла глаза. Лицо разгладилось. Дыхание стало легче. Он гладил её по волосам. — Я тоже люблю тебя, Пушинка… Прости… За всё… Спасибо… — Ты всё сделал правильно… — её голос был тенью. А потом она затихла. Он сидел рядом, пока её лицо не стало совершенно спокойным. Как у спящего ребёнка. Как у человека, которому наконец-то больше не больно. Снаружи прогремел новый взрыв. И только тогда Мюррей разрыдался. По-настоящему. Впервые. Он поцеловал её губы. Щёки. Лоб. Ладони. Поправил волосы. Сложил руки на груди. — Я всегда буду тебя любить. И вышел. Микаса встала. Молча обняла его. Он прижался к ней и позволил себе немного слабости. Пока плечи сотрясались от рыданий. В этой новой войне Юлиана Марка он потерял всё: жену, ребёнка, отца. Вся его семья осталась здесь — под этим сводом, который стал для них общей могилой. Но в Мюррее не было злобы. Не было того, что жгло Леви. В нём была только пустота. И знание: месть состоится. Не он — так Люция. Не Люция — так Армин. Или Леви. Кто-нибудь из нас снесёт Юлиану голову. Он знал это. И знал, что мы рядом. Что он нам нужен. Что мы пройдём этот путь — и он с нами. Как завещала Лотти. — Спасибо, — тихо сказал он. — Но нам пора. Кристина, надеюсь, уже нашла Нору. Они вышли. Мир уже полыхал. В воздухе — гарь и свист. Над головами — характерный звук: УПМ. Из дыма вылетели Люция и Бэрон. — Ну что, огнестрел заказывали? — усмехнулась Люция, бросая пистолет. Она встретилась взглядом с Мюрреем. И всё поняла. — Лотти? Он кивнул. Люция подошла и обняла. — Я знаю, что любые слова сейчас — дерьмо собачье. Но ты сделал её самой счастливой. Запомни это. Я люблю тебя. Мы все — любим. И мы рядом. И они все — заплатят. Она поцеловала его в лоб. Потом — хлопнула по плечу: — Собери остатки себя. И раздай этот гнев подонкам в форме. — Аккерман-младший, — бросила она Бэрону. — Наша цель — вышка. Нам нужна эвакуация. Для всех. Бэрон кивнул. Уже шагнул вперёд, но остановился. — А мама? — спросил он у Мюррея. — Пошла искать Нору. — Спасибо, — сказал он. Обнял Мюррея — быстро, крепко. Потом исчез в дыму вместе с Люцией. Мюррей остался на секунду. Он посмотрел в свод пещеры. В это «небо», которое навсегда стало могилой для его жены. Лотти было двадцать пять. И он не знал, как скажет это её родителям. Он знал — они его не простят. И был уверен: будут правы. А потом они с Микасой сделали шаг вперёд.